Жанр: Фантастика
Страна смеха
...его, что я когда-либо мечтал сделать. В глубине души я,
пожалуй, понимал, что это для меня вроде последнего шанса. Если я не вложу себя в эту
книгу без остатка, лучше уж сесть в машину, вернуться в Коннектикут и всю оставшуюся
жизнь преподавать десятиклассникам "Алую букву" .
Между тем, на фоне всех изысканий, чтения и наших постоянных дискуссий,
Саксони нашла время затеять работу над новой марионеткой. Признаюсь, я не обратил на
это особого внимания. Мы взяли за привычку рано вставать, легко, на скорую руку,
завтракать - и уединяться, каждый по своим делам, до обеда.
Я закончил все за два дня до истечения данного мне месяца. Надел колпачок на свой
"монблан", тихо закрыл блокнот и пристроил ручку рядом. Прижав ладонями обложку,
поглядел в окно. Я спросил себя, не хочется ли мне плакать. Я спросил себя, не хочется ли
мне попрыгать или сплясать джигу, но отверг и это. Улыбнувшись, я взял толстый
"монблан". Он сверкал чернотой и золотом и весил гораздо больше, чем положено
авторучке. Я исчеркал им не один миллион сочинений, а теперь написал часть своей
книги. Старый добрый "монблан". Когда-нибудь его положат под стекло в музейной
витрине, и на него будет указывать белая стрелка: "Этой ручкой Томас Эбби писал
биографию Франса". Было такое ощущение, что вот-вот я взлечу из кресла и легчайший
ветерок повлечет меня по комнате. Я мысленно откинулся на спину и заложил руки за
голову. Уставился, мысленно же, в потолок и ощутил себя весьма неплохо. Чертовски
неплохо!
- Ты действительно закончил?
- Я действительно закончил.
- Целиком и полностью?
- Окончательно, ни прибавить, ни убавить, Саксолини! Все. - Я передернул
плечами, но по-прежнему казалось, что я вешу два фунта.
Она сидела на высоком хромированном табурете и шкурила какую-то деревянную
руку. Нагель под столом обрабатывал большую кость, что мы дали ему накануне.
- Погоди минутку. - Она отложила руку и слезла с табурета. - Выйди ненадолго
из кухни, хорошо? Я позову тебя, когда будет пора.
Мы с Нагелем вышли на веранду. Он выронил кость у моих ног и улегся на нее
сверху. Я разглядывал неподвижный огород и пустую улицу. В самом буквальном смысле
я не знал, какой сегодня день.
- Томас, можешь войти.
Не дожидаясь команды, Нагель взял свою кость, протопал к раздвижной двери и
притиснул нос к проволочной сетке. Как он понял? Нагель - Чудо-пес.
- Я еще не совсем закончила, но хотела вручить тебе сегодня.
По одной из фотографий Маршалла Франса она тщательно вырезала маску Короля.
Выражение его лица, цвет глаз, кожа, губы... все было до трепета натурально. Я вертел и
вертел маску в руках, рассматривая во всех мыслимых ракурсах. Я был в восторге - и в
то же время чем-то она меня очень пугала.
Королева Масляная от Анны, Маршалл Франс от Саксони, глава закончена, и как раз
наступила осень - мое любимое время года.
Анне очень понравилась первая глава.
Я вручил ей пачку бумаги и целый час ежился, дергался и метался по ее гостиной,
хватаясь за все что ни попади, в полной уверенности, что она забракует мой труд и
прикажет выслать меня из города первым же товарным вагоном. Когда Анна вернулась -
с рукописью под мышкой, как со старой газетой,-я понял, что моя песенка спета. Но я
ошибся. Анна подошла ко мне, вернула бумаги и на французский манер расцеловала в обе
щеки:
- Wunderbar!* [Wunderbar (нем.) - чудесно. - Прим. переводчика.]
- Правда? -Я улыбнулся, нахмурился, попытался снова улыбнуться, но не смог.
- Да, мистер Эбби, чистая правда. Начав читать, я не сразу поняла, что вы делаете,
но потом все взяло и раскрылось, как те японские камни, которые бросаешь в воду, а они
вдруг расцветают, словно луноцвет. Понимаете, о чем я?
- Кажется, да,- Мне было трудно глотать.
Она села на диван и взяла черную шелковую подушку с желтым драконом.
- Вы были правы с самого начала. Книга должна открываться, как павлиний хвост
- оп-па! Было бы неправильно начинать с Раттенберга: "Он родился в Раттенберге..."
Нет, нет. "Он не любил помидоры". Именно! Превосходное начало. Откуда вы узнали? Он
их терпеть не мог. Да он бы животики надорвал, узнай он, что его официальная биография
начнется вот так. Это чудесно, Томас.
- Правда?
- Ну что вы заладили - "правда?" да "правда?". Конечно, правда. И вы это знаете
ничуть не хуже меня. Вы уловили его, Томас. Если и остальная книга получится так же
здорово... - она помахала рукописью передо мной, а потом запечатлела поцелуй на
окаянной стопке листов,- ...он снова будет жить и дышать. И все благодаря вам!
Обещаю, больше вы не услышите от меня ни слова о том, как, по-моему, нужно писать.
Если бы на этом все заканчивалось, титры поползли бы по изображению, как
молодой Томас Эбби забирает рукопись у обольстительной Анны Франс, выходит из дома
и твердой поступью движется к славе, богатству и любви прекрасной женщины.
Производство "Скрин джемз" . Конец фильма.
Вместо этого через два дня откуда ни возьмись на Гален обрушился торнадо и
разнес все вдребезги и пополам. Из людей Саксони пострадала чуть ли не единственная -
угодила в больницу с открытым переломом левой ноги.
Местные жители отнеслись к торнадо невозмутимо, хотя он сровнял с землей
прачечную, а также одно крыло начальной школы и новое почтовое отделение. Не знаю
уж, в среднезападном стоицизме дело или в чем еще, но никто не страдал, не рвал на себе
волосы и вообще не волновался. Пару раз мне говорили, что подобные капризы погоды
отнюдь не редкость в этих краях.
Мне очень не хватало компании Саксони, и пару дней я без толку слонялся по дому,
но потом вынудил себя составить распорядок дня, который был бы удобен и продуктивен.
Хотя бы потому, что знал, как Саксони напустится на меня, если обнаружит, что, пока она
лежала в больнице, работа застопорилась.
Я вставал около восьми, завтракал и до двенадцати или часу работал. Потом делал
несколько бутербродов и ехал в больницу, где мы на пару с Саксони полдничали в свое
удовольствие. Часа в три-четыре я ехал домой и, если был в настроении, снова работал
или же затевал стряпать холостяцкий обед. Вообще-то миссис Флетчер вызвалась мне
готовить, но это означало бы совместную трапезу. Потом я печатал на машинке все
написанное за день от руки и читал на сон грядущий какую-нибудь книжку или включал
телевизор.
Вторая глава продвигалась очень медленно. Теперь я должен был идти по жизни
Франса с лупой, шаг за шагом. Начинать следовало, вероятно, с детства, но возникал
вопрос: а с насколько раннего детства? С пеленок, что ли? Или, может, с мальчика,
собирающего открытки,- как предлагала Саксони? Я сделал два-три развернутых
наброска и зачитал ей, но в итоге мы все забраковали. Тогда я решил поменять тактику -
яду и просто буду писать, как это было с первой главой; авось кривая вывезет. За основу я
решил взять раттенбергский период, но если отклонюсь от темы - то и ладно, поверю
своему чутью. На худой конец, если будет получаться совсем уж ни в какие ворота, я
всегда могу это выбросить и начать по новой.
Вечерами перед телевизором, в промежутке между "Улицами Сан-Франциско" и
"Ангелами Чарли" , я начал также подумывать о книге про отца. С тех пор как Саксони
подняла эту тему, я осознал, насколько часто говорю и думаю о нем. Какой-нибудь
фрагмент эктоплазмы Стивена Эбби материализовывался чуть ли не каждый день:
очередной его фильм по телевизору или семейный анекдот - или я вспоминал какое-то
его качество, а потом обнаруживал в себе. Если я напишу о Стивене Эбби, сумею ли я
избавиться от его духа? И как отнесется к этому моя мать? Я знал, что она любила его еще
долго после того, как он оттолкнул ее от себя своими полоумными выходками. Если уж
писать, я бы хотел изложить все, что помню о нем, а не так, как эти жуткие мемуары "Я
помню папу", что вечно пишут сынки знаменитых родителей: либо псевдообожание в
худшем виде, либо тонны заемной желчи и ненависти с пера "литературных негров". Я
позвонил матери поздравить ее с первым сентября (наша маленькая традиция), но мне не
хватило духу поднять эту тему.
Как-то вечером я сидел за кухонным столом и фиксировал некоторые воспоминания,
когда в дверь позвонили. Вздохнув, я надел на ручку колпачок. Я уже заполнил с обеих
сторон два листа своего длинного желтого блокнота, но чувствовал, что только начал. Я
вылупил глаза на блокнот и покачал головой. "Жизнь с папочкой" Томаса Эбби.
Пришлось встать и открыть дверь.
- Вечер добрый. Я приехала вывезти вас на полуночный пикник.
Она была вся в черном, ну вылитый спецназ.
- Добрый вечер, Анна. Заходите.
Я распахнул дверь пошире, но Анна и не шевельнулась.
- Нет, машина снаряжена, так что давайте собирайтесь. И не говорите, что уже
одиннадцать вечера. Для таких пикников самое время.
Я подумал, не шутит ли она. Убедившись, что нет, я выключил везде свет и накинул
куртку.
Дни становились все прохладнее, и ночью было иногда уже по-осеннему зябко. В
уцененных товарах "У Ленивого Ларри" я купил теплую драповую куртку в ярко-красную
клетку; по словам Саксони, в ней я напоминал что-то среднее между стоп-сигналом и
Фредом Флинтстоуном .
Луна была - услада оборотня: полная, песочно-белая и, казалось, эдак в полумиле
над землей. Звезды тоже высыпали, но луна затмевала все и вся. На полпути к машине я
остановился и, застегивая куртку снизу доверху, залюбовался на небо. Мое дыхание
клубилось белым облачком в неподвижном воздухе. Анна стояла по другую сторону
машины, опершись черными локтями на крышу.
- До сих пор не могу привыкнуть, какие тут ясные ночи. Не иначе как все примеси
отфильтрованы.
- Миссурийское небо в чистом виде - девяносто девять целых и сорок четыре
сотых процента.
- Точно.
- Поехали. Тут холодно.
В машине пахло яблоками. Обернувшись, я увидел на заднем сиденье две большие
корзины, полные ими.
- Можно взять яблочко?
- Да, но берегитесь червяков.
Я решил воздержаться. Анна блеснула улыбкой. В синеватом полумраке ее зубы
белели, как дорожная разметка.
- Что такое "полуночный пикник"?
- Вопросов задавать не разрешается. Сидите и наслаждайтесь поездкой. Приедем
- тогда все и увидите.
Я повиновался - безвольно откинулся на подголовник и скосил глаза на
мелькающую ночную дорогу.
- Ночью здесь надо осторожно, на дороге полно коров, собак или енотов. А
однажды я сбила опоссумиху. Я затормозила и подбежала к ней, но она была уже мертва.
Но самый кошмар, что из ее сумки тут же повылезали все маленькие опоссумчики.
Совсем еще слепые.
- Мило.
- Ужас. Я чувствовала себя такой убийцей...
- Хм, а как там поживает старушка Нагелина? Ей большой привет от Нагеля.
- У старушки течка, пришлось ее на пару недель изолировать.
Дорога шла то вверх, то вниз, петляла. Я устал, и в набегающем потоке горячего
воздуха мои веки отяжелели, как пыльные бархатные кулисы.
- Томас, можно задать вам вопрос?
- Разумеется. Можно прикрутить обогреватель?
- Да, нажмите среднюю кнопку. Ничего, если вопрос личный?
Я ткнул не ту среднюю кнопку, и вентилятор гневно запыхтел на высоких оборотах.
Анна протянула руку поверх моей и нажала правильную кнопку. Пыхтение стихло, и
впервые послышался рокот мотора, шепот шин.
- Какой еще личный вопрос?
- Что у вас за отношения с Саксони?
Ну вот. Саксони надежно упрятана в больницу, а моя маленькая ночная диверсантка
рядом за рулем, вся в черном... У меня было множество вариантов ответа. Что я хотел ей
внушить? Что я счастливо неженат? Что с Саксони я так, просто время провожу, пока не
встречу свою суженую-нареченную? Что я не против, если это окажется Анна, пусть даже
дело зайдет слишком далеко?
- Мои отношения? В смысле, люблю ли я ее?
Совсем одни. Если этой ночью между нами что-то произойдет, никто никогда не
узнает. Ну как Саксони повредит, если я немного совру насчет того, что произошло в этой
темноте? Невозможно. Одиннадцать часов вечера, Анна здесь, и я здесь, а Саксони нет... и
в итоге я сказал:
- Да, я ее люблю.
И вздохнул. Какого черта еще я мог сделать? Соврать? Да, знаю, мог, но не соврал.
Ну разве не молодец?
- А она вас любит? - Ладони ее лежали поверх руля, все внимание - на дорогу.
- Наверное, да. Говорит, что да. - И, сказав это, я ощутил внезапную внутреннюю
свободу, мандраж как рукой сняло. Я успокоился, напряжение разрядилось. Словно игра
окончена и мой главный энергоцентр можно выключать на остаток ночи, все равно ведь
больше не понадобится.
- А почему вы спрашиваете, Анна?
- Потому что вы мне интересны. Это гак удивительно?
- Да как сказать. Профессиональный интерес или личный?
- Личный.
Вот и все. Вот и все, что она сказала этим глубоким, как у Лорен Бэколл , голосом
("если чего надо - ты только свистни..."). "Личный". Я не смел повернуться к ней. Я
закрыл глаза и ощутил, как в верхней части туловища колотится сердце. Мне подумалось,
не умру ли я когда-нибудь от сердечного приступа. Мне подумалось, не свалит ли меня
сердечный приступ прямо сейчас. А две секунды назад я чуть не засыпал.
- Гм, и что я должен на это сказать?
- Ничего. Можете ни слова не говорить. Я только ответила на ваш вопрос.
- Ох! - Я глубоко вздохнул и попытался поудобней устроиться на пластиковом
сиденье со своей одиннадцатифутовой эрекцией.
Как соблазнитель я редкая бездарь. Много лет я считал, что нет лучшей затравки,
чем трехчасовой разговор по душам, а потом - открытым текстом: хочу, мол, с тобой
переспать. Не могу сказать, чтобы этот подход был слишком уж эффективен, особенно в
колледже, где мне нравились преимущественно "интеллектуалки", вечно таскавшие
"Тошноту" или Кейт Миллетт , закладывая книгу открыткой с репродукцией Ренуара.
Но проблема в том, что имиджа ради я выпивал столько черного кофе или ядовитого
"эспрессо", что, даже если магический момент наступал, мне приходилось то и дело
бегать в туалет избавляться от скопившейся жидкости. И занудой я был, наверно,
редкостным, поскольку как-то раз одна девушка сказала: "Слушай, кончай болтологию,
чего бы тебе просто не поиметь меня?" В тот момент это был хороший урок; впрочем,
когда я позже пытался применить его на практике, то чаще получал отлуп, чем добивался
успеха. В результате даже теперь я никогда не уверен, (1) хочет женщина меня или нет, а
(2) если хочет, то как бы это мне "поиметь ее", и (3)... Перечислять дальше нет нужды -
кажется, картина довольно ясна. К счастью, с Саксони получилась полная взаимность -
и, видит Бог, я за это благодарен. Но Анна? Анна Франс, ненаглядная дочурка моего
кумира? Она сказала, что хочет меня,- или это был флирт, попытка выяснить, как далеко
она может зайти, прежде чем я сделаю свой ход, и ей придется меня осадить?
- Анна...
- Что, Томас?
- Я не знаю, чего вы от меня хотите. Не знаю, действительно ли вы сказали то, что
мне послышалось. Понимаете, о чем я?
- Да, думаю, что понимаю.
Когда я протянул к ней руку, рука дрожала. Это была моя левая рука. Левая -
потому что, если Анна оттолкнет руку, не желая моего прикосновения, я смогу быстрее
вернуть ту на место. Затем, уже на полпути, я понял, что не знаю, куда мечу. В колено,
грудь, плечо? Но рука сама знала, что стремится к лицу. Медленно, по-прежнему дрожа, я
коснулся Анниной щеки и почувствовал, что она горит. Анна взяла мою руку в ладони и,
поднеся к губам, поцеловала. Потом крепко сжала ее - и положила на свое правое
колено. Я чувствовал, что моя голова сейчас взорвется. Так мы и проехали остаток пути
до ее "пикника".
Анна - иначе не скажешь - отдалась мне целиком и полностью. Нет, никакого там
садо-мазо - но я сразу ощутил, овладевая ею, что она позволит мне делать с ней все, что
захочу, и сама сделает все, чего бы я ни пожелал. Она не рычала как тигрица, и не
разжигала пламя безумной страсти, но порой я чувствовал, что ушел в нее до упора,
дошел до точки, и что путь обратно предстоит ой какой нелегкий, прежде чем мы сумеем
передохнуть, не говоря уж - насытиться. Позже, когда я спросил ее, затевался ли пикник
ради этого с самого начала, она ответила "да".
В ту ночь мне даже удалось заставить ее немного рассказать о себе. Происшедшее
смело часть барьеров, и когда начало вставать солнце (мы переместились в ее
двуспальный мешок, который пристроили около машины, на высоком холме с видом на
луга и пасущихся коров), я уже знал, что из-за "знаменитого отца" она по уши
нахлебалась того же, что и я. Она все повторяла, что ее опыт - ничто по сравнению с
моим, но ее рассказы о друзьях детства, о старшей школе, об особом отношении и т.д.
затронули столько знакомых струн, что у меня чуть голова не отвалилась от кивания.
Я рассказал Анне о себе без какой-либо скованности или неудобства.
Потом мы заехали в придорожную закусочную и взяли по "специальному
шоферскому" завтраку: яичница, блинчики, сосиски, тосты - и столько кофе, сколько
сможешь выпить. Я изголодался и уничтожил все до последней крошки. Когда я доел и
глянул на Анну, она уже тоже подчищала тарелку, так что на фарфоре были опять видны
белые и красные полоски. Положив руку мне на колено, она попросила Милли,
официантку, принести нам еще кофе. Мне хотелось, чтобы окружающие знали, что Анна
Франс здесь со мной и что всего несколько часов назад мы снова и снова любили друг
друга на холме в двух милях отсюда. Я был изнеможен и счастлив и совсем не думал о
Саксони.
После этого, пока Саксони не вернулась домой, я навещал Анну чуть ли не каждый
вечер. Или она готовила ужин (не дай бог!), или я приходил позже и мы болтали или
смотрели телевизор - но заканчивалось все неизбежно в постели. В час или два ночи я
выбирался оттуда на подкашивающихся ногах и ехал домой; в машине у меня зуб на зуб
не попадал.
Поначалу я был совершенно упоен собой. Меня хотела очаровательная Анна Франс.
Шикарная дочь Маршалла Франса хотела меня - меня, а не сына Стивена Эбби. С
другими женщинами часто так бывало: стоило им узнать, кто я, и в них будто
переключатель какой-то срабатывал - если отец вне досягаемости, что ж, сойдет и сын.
Знаете, каково это - трахаться с женщиной, которая видит при этом не тебя, а того, кого
ты олицетворяешь?
В случае с Анной я предположил, что, если у нее и была какая-то другая, более
прозаическая причина, заключалась она в том, что я писал биографию ее отца, а
поскольку ей понравилось уже написанное, она хотела, чтобы я продолжал писать с тем
же азартом. Ее тело, если уж говорить цинично, играло роль дополнительного стимула.
Думать обо всех этих сложностях, которые все равно скоро заявят о себе в полный
голос, я не хотел. По утрам я работал, причем плодотворно, днем сидел в больнице, а
вечером ходил к Анне Франс.
Врачам пришлось вставить в ногу Саксони особую спицу, так что ее пребывание в
больнице затянулось. Эта новость ввергла ее в пучину уныния, хоть я и старался как мог
ее развеселить. Я принес ей все написанное и попросил откорректировать, а любые
замечания и предложения, сказал я ей, будут только приветствоваться. Она попросила
купить коробку больших черных карандашей "Диксон бегиннерз", а затем испещрила
рукопись своими пометками. Редактором Саксони оказалась превосходным, и часто наши
мысли были настроены на одну и ту же волну. Когда она давала карандашу отдых, то
читала всевозможные биографии - Эндрю Карнеги, Эйнштейна, Делмора Шварца - и
делала массу выписок. Наверняка медсестры думали, что мы терпеть друг друга не
можем, ведь мы все время спорили. Подпершись подушкой и выставив из-под одеяла
загипсованную ногу, она сидела на койке и вовсю песочила меня, заглядывая в чернобелую
школьную тетрадку. Такая же тетрадка была у меня (очередная пара сокровищ от
"Ленивого Ларри"), и время от времени я кое-что в нее записывал, хотя и не так часто, как
хотелось бы Саксони.
Может быть, она обостренно чувствовала свою беспомощность или заметила какуюто
перемену во мне - но, хотя часто бывала резка и раздражительна, Саксони казалась
хрупкой и неуверенной как никогда. Я же лишь еще безумней любил ее - но эта любовь
не мешала моей близости с Анной.
Такого воодушевления, такой полноты сил я не испытывал больше никогда в жизни.
Каждый день - каждый, без изъяна,- наступал не просто так, а со смыслом, и смыслов
этих я мог сходу насчитать не меньше двух десятков. Ложась спать поздно ночью,
засыпал я с превеликим трудом - несмотря на всю усталость,- так меня волновали
мысли о грядущем дне. Я обожал все свои жизни сразу - писателя, исследователя,
любовника Анны, мужчины Саксони. Но я также понимал, что этот вполне устраивающий
меня мир в любой момент может рухнуть, а потом я, не исключено, буду скакать как на
сковороде, пытаясь спасти то, что еще можно спасти. Однако спросите меня про самое
потрясающее время в моей жизни, и я отвечу, что это, несомненно, были те осенние
недели в Галене, пока не началась глухая зимняя пора.
Часть третья
Глава 1
- Ла-ди-да-ди-да! - вальсировал я в ночи, направляясь к Анниному дому
несколько раньше, чем обещал прийти. Через пару дней должна была выписаться
Саксони, но мне все так же не хотелось беспокоиться преждевременно.
Чуть не доходя до Анниного дома, я увидел, как над крыльцом зажегся свет, а
входная дверь отворилась. На крыльцо вышла Анна вместе с Ричардом Ли. Они смеялись,
и ее рука лежала у него на плече. Он смотрел в сторону, но в последний момент
развернулся к ней и обнял. Они стали целоваться прямо под лампой. Это длилось и
длилось. Ричард Ли. Боже мой - Ричард Ли! Когда они оторвались друг от друга, он
положил обе руки на ее белую блузку и что-то сказал, а она рассмеялась, поднесла его
ладонь к тубам и поцеловала. Он спустился по ступенькам. Нагелина по пятам следовала
за ним до его грузовичка, стоявшего перед самым домом.
- Значит, завтра? - проревел он Анне.
Она кивнула и улыбнулась. Он радостно хлопнул рукой по крыше кабины и газанул
с места, оставив на асфальте след жженой резины.
Когда через несколько минут "прибыл" я, она вроде бы даже обрадовалась, что я так
рано. И щеки ее вроде бы горели огнем. Я затащил ее наверх в спальню и дрючил, как
борцовский манекен. Мы закончили, но не прошло и двух секунд, как я уже снова был на
ней и работал еще усерднее, чем прежде. Мы редко разговаривали, когда трахались, но на
этот раз я спросил, спит ли она с другими мужчинами.
Она дергалась и выгибалась подо мной, сжимая меня своими крепкими пальцами,
награждая щипками где попало. Глаза ее были зажмурены, рот открыт в нежной
чувственной улыбке.
- Да. Да. Да, - простонала она мне в ухо, сжав мою шею, как тисками. Глаз Анна
не открывала, но продолжала улыбаться. Я знаю, потому что смотрел на нее.
- С кем?- Я грубо теребил большими пальцами вишневые соски, мял ее груди. Не
знаю, чего я хотел - покалечить ее, затрахать до смерти, убежать куда глаза глядят...
- Да. Да. Да. - Она дергалась, кивала и говорила в едином ритме. Слова звучали в
такт движениям бедер.
- С кем?
- С Ричардом Ли. - Ее глаза были по-прежнему закрыты. - С-тобой-и-сРичардом.
О! С-тобой-и-с-Ричар-дом!
Черт возьми, ну почему именно с ним? На что ей сдался этот остолоп в бейсбольной
кепке? Это для нее он купил тогда огромную коробку "троянов"? Сотня дешевых
презервативов - чтобы запихнуть в нее?
Анна больше ничего не сказала, но я не сомневался, что она ответила бы на любые
мои вопросы. Эта откровенность лишь сбивала меня с толку. Впервые я остался там на
всю ночь.
- Снова дома! Ты на седьмом небе? Она ковыляла на древних деревянных
костылях. Лицо ее хранило больничную бледность. Дохромав до кровати, Саксони
положила на нее костыли и тяжело села. Со стоном прогнулись пружины.
- Можно стакан воды? Нагель, ты бы успокоился, а?
С тех пор как она вошла, он приплясывал по комнате не переставая. Сначала его
ликование рассмешило и тронуло ее, но это чувство быстро сменилось крайним
раздражением, поскольку он вечно путался под ногами. Я ничего не сказал, хотя мне
показалось, что она несколько перебарщивает. Он же просто не мог сдержать радости.
- Я купил тебе томатного соку, Сакс. Может, хочешь "Деву Марию" ? У нас есть
немного вустерширского соуса и перца.
- Я чувствую себя такой уставшей. Боже, как глупо! Вышла из больницы минут
десять назад, а такое ощущение, что сейчас рухну.
Я подошел и сел рядом. Моя рука легла на ее колено, где нога переходила в твердый
гипс.
- Знаешь, так всегда бывает, когда долго не встаешь с постели. Просто твое тело
привыкло к горизонтальному положению. Не беда, оклемаешься. Тебе же не Бостонский
марафон бежать.
- Ой, как интересно. А то я-то не знала! Как будто и не провалялась в больнице
половину моей несчастной жизни.
- Успокойся, Сакс. А то, чего доброго, еще инфаркт хватит.
При первой же возможности я смылся из комнаты, и Нагель устремился за мной. Я
не видел Саксони такой взвинченной с нашей самой первой встречи, когда я хотел купить
у нее книгу Франса.
Кухню заливало солнце. Снаружи стоял адский холод, но в доме было тепло и
уютно, яркие лучи внушали уверенность и бодрость.
Я извлек стакан и посмотрел на свет - у Саксони было табу на грязную и
серебряную посуду. Стакан благополучно прошел инспекцию по Эбби, и я направился к
холодильнику взять банку томатного сока - ее неизменно любимого напитка.
Стук-стук-стук в соседней комнате - и в дверях уже стоит Саксони, тяжело
опираясь на костыли.
- Томас!
- Что, подруга? - Я проткнул донышко консервным ножом и перевернул банку,
чтобы сделать отверстие с другой стороны.
- Я еле вынесла эту больницу. Извини, что раздражаюсь и веду себя глупо, но я так
рада снова оказаться здесь, с тобой и Нагелем, что несу какую-то чушь. Прости за
стервозность.
Я положил консервный нож и взглянул на нее. Дверной проем казался большой
белой рамой вокруг Саксони в хвойно-зеленом платье. Лицо ее выглядело усталым и в то
же время настороженным. Высверком представилась Анна, голая, под Ричардом Ли.
- Сакс, хочешь заняться любовью? Ну то есть, может, тебе полегчает?
Расслабишься немного... Вдруг это лучший способ сломать лед. Не говори больше ничего,
просто ложись в постель, хорошо?
- А ты сможешь - с этой штукой на мне?
...Закладка в соц.сетях
