Жанр: Фантастика
Страна смеха
Джонатан Кэрролл
Страна смеха
Jonathan Carroll. Land of Laughs (1987)
Кэрролл Дж.
Страна смеха: Роман / Пер. с англ. М. Кононова; Прим. А. Гузмана. - М.: Эксмо;
СПб.: Валери СПД, 2003. - 335 с. - (Магический реализм)
ISBN 5-699-01920-0
ISBN 5-8142-0108-8
Посвящается Джун,
лучшей из всех "Новых лиц",
и Беверли - Королеве Всего .
Будь в жизни размерен и аккуратен, как
буржуа, дабы в творчестве ты мог быть неистов
и оригинален.
Флобер
Часть первая
- Послушай, Томас, я знаю, тебя, наверное, уже миллион раз спрашивали, и всетаки:
каково это - быть сыном...
- Стивена Эбби?
Ах, вечный вопрос. Матери я недавно сказал, что меня зовут не Томас Эбби, а скорее
Сын Стивена Эбби. На этот раз я вздохнул и стал гонять по тарелке остатки творожного
пудинга.
- Трудно сказать. Я лишь помню, что он был очень приветливый, очень ласковый.
Может быть, просто все время под кайфом.
У нее загорелись глаза, в голове с явственным жужжанием закрутились маленькие
острые шестеренки. Значит, Стивен Эбби был наркоманом! И это сведения из первых рук.
Она постаралась скрыть свой восторг, сделав понимающий вид и предоставив мне путь к
отступлению:
- Наверное, как и все, я много читала о нем. Но знаешь, ведь в этих статьях никогда
не поймешь, что правда, а что нет.
Я не испытывал охоты дальше говорить об этом:
- Большинство историй о нем, наверное, в общем, достоверны. По крайней мере те,
что я слышал или читал.
К счастью, мимо проходила официантка, и я выжал все возможное из того, чтобы
получить счет, просмотреть его и заплатить,- только бы замять разговор.
Когда мы вышли, на улице по-прежнему стоял декабрь и в холодном воздухе пахло
химией, как на нефтеперегонном заводе или на уроке химии в десятом классе,
лабораторное посвящение в сокровенные таинства вони. Она взяла меня под руку.
Взглянув на нее, я улыбнулся. Девушка была хорошенькая - короткие рыжие волосы,
зеленые вечно широко раскрытые, словно в счастливом недоумении, глаза, красивая
фигура. Поэтому я тоже не смог удержаться от улыбки и впервые за вечер порадовался,
что пригласил ее.
От школы до ресторана было почти две мили, но она настояла прогуляться туда и
обратно пешком. Туда - чтобы нагулять аппетит, обратно - чтобы сжечь полученные
калории. Я поинтересовался, не колет ли она себе дрова, но она даже не улыбнулась.
Люди часто не улавливают моего юмора.
Вернувшись к школе, мы уже мило болтали. Она больше не спрашивала о моем
старике, а усердно потчевала меня анекдотами о своем дяде-гомосексуалисте из Флориды.
Мы вернулись в Фаундерз-холл, шедевр неонацистской архитектуры, и я заметил,
что остановился прямо на мозаичном школьном гербе, вделанном в пол посреди
вестибюля. Заметив это, она крепче стиснула мое предплечье, и я подумал, что можно
спросить и сейчас, время не хуже другого:
- Хочешь посмотреть мои маски?
Она хихикнула со звуком уходящей из раковины воды и погрозила пальчиком -
смотри, мол, у меня, гадкий мальчишка:
- Надеюсь, хоть не офорты ?
Я рассчитывал, что она хотя бы наполовину человек, но от эдаких замашек а-ля
Бетти Буп надежда лопнула, словно воздушный шарик. Ну почему женщина не может
хоть раз в жизни оказаться такой, как надо? Не экзальтированной, не развязной, не
пустой...
- Да нет, честное слово, у меня есть коллекция масок, и...
Она опять стиснула пальцы и совсем остановила кровообращение в моей руке.
- Я шучу, Томас. Мне страшно хочется их посмотреть.
Как и во всех прижимистых средних школах Новой Англии, квартиры для учителей,
особенно холостяков, были ужасны. Моя состояла из крохотной прихожей, кабинета,
выкрашенного в незапамятные времена в цвет, который с некоторой натяжкой можно
было считать желтым, спальни и кухни, настолько ветхой и хрупкой, что готовить там я и
не пытался, так как все расходы на ремонт легли бы на меня.
Но я раскошелился на галлон первоклассной краски, чтобы по крайней мере стена,
где висела коллекция, выглядела более-менее достойно.
Единственная входная дверь вела в прихожую, так что поначалу обошлось без
сюрпризов. Я нервничал, но до смерти хотелось увидеть реакцию нового человека. Пока
что она все прижималась ко мне и ворковала, но тут мы шагнули в мою спальнюгостиную.
- Боже! Что?.. Где ты это?.. - Она приблизилась, чтобы рассмотреть получше, и
какое-то время ограничивалась восторженными междометиями. - Где ты достал... гм,
его?
- В Австрии. Разве не здорово?
Фермер Руди выглядел русым и загорелым, ловко высеченный буквально
несколькими касаниями резца, что подчеркивало грубую, толстую, как у хряка, испитую
физиономию. Он весь лоснился, так как в то утро я экспериментировал с новым сортом
льняного масла, которое еще не высохло.
- Но он же... почти как настоящий! Блеск!
Тут я воспрянул духом. Она восхищена? Если так, я бы простил ее. Немногие
восхищались моими масками. Но если восхищались, то зарабатывали на этом сразу много
баллов.
Разглядывая экспозицию, она трогала некоторые маски, но я не возражал. Мне даже
понравился ее выбор. Буйвол, Пьеро, Крампус .
- Я начал покупать их еще в колледже. Когда умер отец, мне от него достались коекакие
деньги, и я съездил в Европу. - Я подошел к Маркизе и нежно коснулся ее
розового, как персик, подбородка. - Вот эту, Маркизу, я увидел в захудалой лавке на
мадридской улочке. Ее я купил первой.
Моя Маркиза с черепаховыми гребнями и слишком белыми и крупными зубами
улыбалась мне почти восемь лет. Маркиза.
- А это кто?
- Это посмертная маска Джона Китса .
- Посмертная маска?
- Да. Иногда, когда умирает знаменитый человек, то прежде чем его похоронить, с
лица снимают слепок. А потом отливают копии... - Она взглянула на меня, как на
Чарльза Мэнсона , и я замолк.
- Но ведь они такие жуткие! Как ты можешь спать здесь с ними? Разве тебе не
страшно?
- Не больше, чем с тобой, дорогая.
Сказано - сделано. Через пять минут она ушла, а я уже покрывал льняным маслом
следующую маску.
Снявшись в очередном фильме, отец любил говорить, что на этом завязывает с
Голливудом. Но, как и многие другие его слова, это оказывалось пустопорожней
болтовней: через несколько недель отдыха и после предложенного агентом жирного куша
он снова выходил под юпитеры для сорок третьего триумфального возвращения.
Через четыре года своего учительства я тоже говорил, что завязываю. Я был сыт по
горло проверкой тетрадей, внеклассными занятиями и тренировками девятиклассников
для чемпионата школы по баскетболу. Полученного наследства хватало, чтобы заняться
чем заблагорассудится, но, честно говоря, я не имел пока представления, на что променять
педагогику. Точнее сказать, была у меня одна идея-фикс - вернее, безнадежная мечта.
Писательского таланта я не имел, в исследовательской работе ничего не смыслил и даже
не прочел всех его книг - хотя написал он не так уж много.
Моей мечтой было написать биографию Маршалла Франса - таинственного,
чудесного автора лучших в мире детских книг. За тридцать лет жизни такие книги, как
"Страна смеха" и "Звездный пруд", не раз помогли мне сохранить рассудок.
Отец сделал мне один чудесный подарок. Когда мне исполнилось девять лет, он
подарил мне на день рождения красный автомобильчик с настоящим мотором, который я
сразу возненавидел, бейсбольный мяч с надписью "От Микки Мантла , величайшего
поклонника твоего папы" - и (эта мысль наверняка посетила его в последний момент)
"Страну смеха" издательства "Шейвер-Ламберт" с иллюстрациями Ван-Уолта. До сих пор
я храню ее.
Я сел в машину, так как знал, что отец хочет этого, и впервые прочел книжку от
корки до корки. Когда и через год я отказывался отложить ее в сторону, мать пригрозила,
что вызовет доктора Кинтнера (моего психоаналитика, берущего по сто долларов за
минуту) и скажет ему, что я "неадекватен". Как всегда в те дни, я пропустил ее слова
мимо ушей и перевернул следующую страницу.
"Страну ту освещали очи, что видят свет, незримый прочим".
Я думал, эту строчку знает весь мир. Я постоянно мурлыкал ее тихим задушевным
голосом, каким дети говорят-поют про себя, когда они одни и счастливы.
Поскольку я никогда не испытывал нужды в розовых зайчиках и плюшевых
собачках для защиты от ночных призраков и пожирателей детей, мама в конце концов
позволила мне держать книжку при себе. Наверное, она обижалась, что я никогда не
просил ее почитать "Страну смеха" вслух. Впрочем, в отношении этой книжки я успел
стать таким эгоистом, что не хотел делиться ею с чужим голосом.
Я втайне написал Франсу письмо, единственное за всю мою жизнь письмо
поклонника, и был вне себя от радости, получив ответ:
Дорогой Томас,
Глаза, что светят в той стране,
Тебя увидели. Спасибо.
Твой друг,
Маршалл Франс.
В школьные годы я вставил это письмо в рамочку и до сих пор иногда смотрел на
него, если нуждался в дозе душевного спокойствия. Буквы были мелкие и сильно
наклонены вбок, хвосты всех "у" и "р" свешивались далеко за строчку, а соединительные
штрихи между буквами в слове часто отсутствовали. На почтовом штемпеле я прочел:
"Гален, штат Миссури" - там Франс прожил большую часть своей жизни.
Кое-какие подобные мелочи мне о нем разузнать удалось. Не мог же я не поиграть в
сыщика-любителя. Он умер от сердечного приступа в возрасте сорока четырех лет, был
женат и имел дочь по имени Анна. Он ненавидел известность и после успеха своей
книжки "Горе Зеленого Пса", можно сказать, исчез с лица земли. Какой-то журнал
опубликовал статью о нем с фотографией его галенского дома. Это был один из тех
огромных викторианских монстров, каких немало нашлепали в свое время посреди самой
что ни на есть средней Америки. Когда я вижу подобные дома, всегда вспоминаю
отцовский фильм, где парень возвращается с войны лишь для того, чтобы умереть дома от
рака. Поскольку основное действие разворачивалось в гостиной и на веранде, отец
прозвал картину "Раковый дом". Фильм сделал огромные сборы и был выдвинут на
очередного "Оскара".
В феврале - месяце, когда самоубийство представляется мне наиболее
заманчивым,- мы проходили Эдгара По, и это помогло мне решиться хотя бы попросить
отпуск на следующую осень, пока с моими мозгами не стряслось чего-нибудь
непоправимого. Одному заурядному болвану по имени Дэвис Белл предстояло выступить
с докладом по "Падению дома Ашеров". Он вышел к доске и произнес следующее
(цитирую дословно):
- "Падение дома Ашеров", произведение Эдгара Аллана По, который был
алкоголиком и женился на своей младшей двоюродной сестре. - (Это я сообщил им
несколько дней назад в надежде разжечь любопытство. Продолжаю.) - ...женился на
своей младшей двоюродной сестре. Этот дом, то есть рассказ, посвящен этому дому
швейцаров*... [Ашер (Usher) по-английски означает "швейцар". - Прим. переводчика.]
- Которые падают? - подсказал я, рискуя выдать сюжет его одноклассникам, тоже
не читавшим рассказа.
- Да, которые падают.
Пора уходить.
Грантэм сообщил мне, что мое заявление удовлетворено. Благоухая, как всегда, кофе
и кишечными газами, он положил мне руку на плечи и, подталкивая к двери,
поинтересовался, на что я собираюсь употребить эти "небольшие каникулы".
- Подумываю написать книгу.
Я не смотрел на него, опасаясь, что выражение его лица будет таким же, как было бы
у меня, если бы кто-нибудь, ну, вроде меня поделился замыслом написать книгу.
- Это же здорово, Том! Может быть, биографию твоего старика? - Он приложил
палец к губам и театрально огляделся - и у стен, мол, бывают уши. - За меня не
беспокойся. Ни одной живой душе, обещаю! Знаешь, нынче это очень модно: как оно в
действительности смотрелось изнутри, и все такое. В общем, когда книга выйдет, с тебя
экземпляр с автографом.
Да, пора уходить.
Остаток зимнего триместра пролетел быстро, и пасхальные каникулы наступили както
даже слишком скоро. За выходные я несколько раз испытывал искушение сыграть
отбой, поскольку прыжок в неизвестное с проектом, к которому я даже не представлял,
как подступиться, не говоря уж завершить, вовсе не вдохновлял. Но мне уже наняли
подмену, я купил маленький фургончик для поездки в Гален, а ученики явно не
удерживали меня за фалды. И мне подумалось, что при любом раскладе не повредит
убраться подальше от типов наподобие Дэвиса Белла и Пердуна Грантэма.
Потом стали происходить странные вещи.
Как-то днем я рылся в одном букинистическом магазинчике и вдруг увидел на
прилавке "Персиковые тени" издательства "Алекса" с оригинальными иллюстрациями
Ван-Уолта. Эту вещь почему-то давно не переиздавали, а я так ее и не читал.
Я нерешительно подошел и, вытерев ладони о брюки, взял книгу со священным
трепетом. В углу лавки я заметил тролля, которого словно окунули в тальк. Тролль не
сводил с меня глаз:
- Великолепный экземпляр, правда? Заходит кто-то с бухты-барахты, да возьми и
вывали книгу на прилавок. - У него был южный акцент, а сам он напомнил мне
персонажа, который живет со своей мертвой мамой в прогнившем особнячке и спит под
москитной сеткой.
- Чудесный. Сколько стоит?
- Ох, видите ли, книга уже продана. Изрядная редкость. Вы знаете, почему ее нигде
не найти? Потому что Маршаллу Франсу она не нравилась, и в свое время он не позволил
больше ее переиздавать. Да, чудак был этот мистер Франс.
- А вы не скажете, кто ее купил?
- Нет, я эту женщину никогда раньше не видел, но вам повезло: она сказала, что
придет забрать книгу... - он взглянул на часы, и я заметил, что это золотой "картье",-
где-нибудь около одиннадцати, уже совсем скоро.
Женщина. Я обязательно должен заполучить "Персиковые тени", и она продаст их
мне, сколько бы это ни стоило. Я спросил, нельзя ли посмотреть книжку, пока не придет
покупательница, и продавец ответил, что не видит причин, почему бы и нет.
Как и все написанное Маршаллом Франсом, произведение затянуло меня с головой,
и на время я отключился от мира. Какой язык! "Тарелки ненавидели столовое серебро,
которое, в свою очередь, на дух не переносило стаканы. Они пели друг дружке суровые
песни. Дзынь. Трень. Звяк. И такая низость три раза в день". Персонажи были тебе
совершенно в новинку, но стоило повстречаться, и ты уже удивлялся, как это раньше
обходился без них. Словно последние кусочки головоломки, встающие в самую середину.
Дочитав, я скорее вернулся к особенно полюбившимся местам. Таких было немало,
так что когда у дверей звякнул колокольчик и кто-то вошел, я постарался не обращать
внимания. Если пришла она, это могло закончиться отказом продать книгу, и мне бы не
представилось другой возможности ее почитать, и потому я хотел проглотить как можно
больше, прежде чем произойдет конфронтация.
Пару лет я коллекционировал авторучки. Однажды на блошином рынке во Франции
я увидел, как какой-то человек передо мной взял с лотка одну ручку и стал рассматривать.
По шестиугольной звезде на колпачке я сразу понял, что это "монблан". Старый
"Монблан". Я замер как вкопанный и начал повторять про себя: "ПОЛОЖИ ЕЕ, НЕ
ПОКУПАЙ!" Но тщетно - человек приглядывался к ней все внимательней. Тогда мне
захотелось, чтобы он умер тут же на месте, и я смог бы вынуть ручку из его окоченевших
пальцев и купить сам. Он все стоял спиной ко мне, но моя ненависть была так сильна, что,
должно быть, его проняло: он положил ручку, бросил испуганный взгляд через плечо и
поспешно удалился.
Первое, что я увидел, оторвавшись от книги Франса, была приятной формы задница,
обтянутая джинсовой юбкой. Должно быть, она. ПОЛОЖИ КНИГУ, НЕ ПОКУПАЙ! Я
старался прожечь взглядом юбку и кожу под ней, до самой души, где бы та ни находилась.
ИДИТЕ ПРОЧЬ, МАДАМ! ЗАКЛИНАЮ ВАС УБРАТЬСЯ ПРОЧЬ И ОСТАВИТЬ КНИГУ
ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ!
- Вон тот джентльмен смотрит ее. Я думал, вы не будете возражать.
У меня вдруг возникла бредовая романтическая надежда, что женщина окажется
прелестной и улыбающейся. Прелестной и улыбающейся - ведь у нее такой хороший
литературный вкус! Но увы и ах. Улыбка - да, была; хотя едва ли это можно было
назвать улыбкой, скорее смесь легкого замешательства и разгорающегося гнева. Лицо же
было смазливым и заурядным. Чистое, здоровое лицо, выращенное на ферме или гденибудь
в сельской местности, но не очень солнечной. Прямые русые волосы чуть
загибались у самых плеч, словно боясь их коснуться. Светлые веснушки, как брызги
солнца, прямой нос, широко посаженные глаза. Чем больше смотришь на это лицо, тем
больше видишь в нем заурядности, нежели смазливости, но слово "здоровое" крепко
засело у меня в голове.
- Это вы зря.
Я не понял, кому адресованы эти слова. Но она подошла и выхватила книгу из моих
рук, словно мать, заставшая меня с порнографическим журналом. Затем дважды провела
рукой по светло-зеленой обложке и только тогда взглянула мне в лицо. У нее были редкие
ржавого цвета брови, чуть загнутые у краев кверху, так что даже когда она хмурилась, то
не казалась слишком рассерженной.
Пританцовывая, рядом возник продавец, с тактичным "Позвольте?.." ловко
выхватил мое сокровище у нее из рук, положил обратно на прилавок и начал заворачивать
в бежевую бумагу.
- Я сижу здесь, на этом самом углу, двенадцать лет, и иногда у меня бывало
несколько Франсов, но обычно на него засуха, просто пустыня. Конечно, "Страну смеха"
в первом издании найти несложно, ведь он был к тому времени уже так популярен, а вот
"Горе Зеленого Пса" в первом, да и в любом, издании достать труднее, чем зубы Гидры. А
что, послушайте, у меня на задних полках есть "Страна", если кого-то из вас это
интересует.
Он подмигнул нам, но у меня уже было первое издание, за которое я выложил целое
состояние в Нью-Йорке, а моя соперница рылась в своей сумочке, так что продавец
философски пожал плечами и продолжил заворачивать покупку.
- С вас тридцать пять долларов, мисс Гарднер.
Тридцать пять! Я бы заплатил...
- М-м-м, мисс Гарднер? М-м-м, вы бы не уступили мне эту книгу за сто? Я хочу
сказать, я готов заплатить сейчас же, наличными.
Продавец стоял у нее за спиной, и когда услышал мою цену, его губы задвигались
вверх-вниз, как две змеи в конвульсиях.
- Сто долларов? Вы бы заплатили за нее сто долларов?
Это была единственная книга Франса, которой я не имел, а тем более в первом
издании, однако что-то в тоне мисс Гарднер заставило меня почувствовать себя гнусным
толстосумом. Но лишь на мгновение, всего лишь на мгновение. Когда речь идет о
Маршалле Франсе, я готов быть гнусным толстосумом хоть целый божий день, лишь бы
заполучить книгу.
- Да. Вы продадите?
- Мне, конечно, не следует вмешиваться, мисс Гарднер, но сто долларов -
небывалая цена даже за такого Франса.
Если она испытывала соблазн, если Франс значил для нее столько же, сколько и для
меня, то сейчас ей было мучительно больно. Я чуть даже не пожалел ее, в некотором
смысле. Поколебавшись, она взглянула на меня так, словно я сделал ей какую-то гадость.
Я понял, что она решила согласиться на мое предложение и досадует на себя.
- В городе есть цветной ксерокс. Я хочу сначала сделать себе копию, а потом...
потом я вам продам. Можете прийти и забрать завтра вечером. Я живу на Бродвее, дом сто
восемьдесят девять, второй этаж. Приходите... ну, не знаю... Приходите в восемь.
Она расплатилась и вышла, без единого слова больше. Потом продавец глянул на
маленькую бумажную полоску, что была заложена в книгу, и сообщил мне, что имя
женщины - Саксони Гарднер и что кроме книг Маршалла Франса она просила его
откладывать все старые книги о куклах.
Она жила в районе, где, когда едешь на машине, всегда поднимаешь стекла.
Квартира ее находилась в доме, который когда-то был довольно шикарным - масса
лепнины и большое уютное крыльцо, идущее вдоль всего фасада. Но теперь вид оттуда
открывался лишь на остов "корвейра", с которого сняли все, кроме зеркала заднего вида.
На крыльце сидел в качалке старый негр в хлопчатой куртке с капюшоном, а поскольку
было темно, я не сразу разглядел черную кошку у него на коленях.
- Здорово, приятель.
- Здравствуйте. Здесь живет Саксони Гарднер? Вместо ответа на мой вопрос он
поднес кошку к лицу и прошептал: "Киса-киса-киса". Наверное, ей, хотя не уверен; к
животным я некоторым образом равнодушен.
- М-м-м, простите, не могли бы вы, пожалуйста, сказать, здесь ли...
- Да. Я здесь. - Хлопнула дверь, и Саксони Гарднер действительно оказалась
здесь. Она подошла к старику и большим пальцем коснулась его макушки. - Пора спать,
дядя Леонард.
Он улыбнулся и вручил ей кошку. Мисс Гарднер проводила его взглядом и
неопределенно махнула рукой, как бы предлагая мне сесть в его качалку.
- Все зовут его дядя. Он милый. Они с женой живут на первом этаже, а я на втором.
- Она что-то держала под мышкой, а чуть погодя достала и сунула мне. - Вот,
забирайте. Я бы никогда вам ее не продала, не нуждайся я так в деньгах. Вам, наверное,
нет до этого дела, но я просто хотела сказать. Отчасти я зла на вас и в то же время
благодарна. - Она было улыбнулась, но помедлила и провела рукой по волосам. У нее
была забавная черта, к которой трудно сразу привыкнуть,- она редко делала больше
одного дела за раз. Если она вам улыбалась, то руки ее оставались неподвижными. Если
она хотела убрать с лица волосы, то переставала улыбаться, пока не уберет.
Взяв книгу, я заметил, что она заново аккуратно обернута - в нотную бумагу, на
которой от руки записана какая-то музыка. Выглядело очень мило, но мне хотелось
сорвать обертку и тут же, не сходя с места, снова начать читать. Я понимал, что это грубо
и неприлично, но уже предвкушал, как приду домой, намелю себе кофе, сварю, потом
устроюсь в просторном кресле у окна, под уютной лампой...
- Я знаю, это не мое дело, но ради бога, почему вы даете за нее сто долларов?
Как объяснить одержимость?
- А почему вы заплатили тридцать пять? Судя по тому, что вы недавно сказали, вы
не можете позволить себе и этого.
Она отпрянула от столба, на который опиралась, и задиристо выпятила подбородок:
- Откуда вам знать, что я могу себе позволить, а чего нет? И, кстати, я вовсе не
обязана продавать вам эту книгу. Я еще ни денег не получила, ни... вообще ничего.
Я встал с изношенного кресла Леонарда и полез в карман за свежей стодолларовой
купюрой, которую всегда держу в потайном отделении бумажника. Я не нуждался в этой
женщине, как и она во мне; вдобавок холодало, и мне хотелось оказаться подальше
отсюда, пока не забили боевые барабаны джунглей и на крыше "корвейра" не начались
ритуальные пляски.
- Мне, гм, действительно пора. Так что вот ваши деньги, и очень сожалею, если
был с вами невежлив.
- Были. Не хотите ли чашку чаю?
Я все маячил перед ней с хрустящей купюрой, но она не взяла ее. Пожав плечами, я
согласился на чай, и мисс Гарднер ввела меня в Дом Ашеров.
В холле - наверное, над дверью дяди Леонарда - горела трехваттная желтокоричневая
лампочка с сеткой от насекомых. Я ожидал ощутить вонь, как на морском
берегу после отлива, но ошибся. Пахло чем-то сладким и экзотичным - судя по всему,
благовониями. Сразу за лампочкой была лестница. Она оказалась крутой, и я решил, что
такой подъем мог бы вести в базовый лагерь на Эль-Капитане , но я благополучно
одолел ступеньки и успел заметить, как мисс Гарднер исчезает за дверью, бросив мне
через плечо что-то неразборчивое.
Наверное, это было что-то вроде "Берегите голову", поскольку, шагнув через порог,
я первым делом запутался головой в плотной паутине, отчего перенес легкий сердечный
приступ. Но это оказались нити кукол, тысячи нитей; марионетки висели по всей комнате
в тщательно выверенных жутковатых позах, причем ни одна не повторялась. Они
напомнили мне множество страшных снов, какие я видел в своей жизни.
- Только, пожалуйста, не называйте их куклами. Это марионетки. Какой чай вы
предпочитаете, яблочный или ромашковый?
Приятный запах исходил именно отсюда, и это действительно были благовония. На
кофейном столике я увидел тлеющие палочки в плоском глиняном горшочке,
наполненном белым песком. Там же лежали несколько странных булыжников очень яркой
расцветки и какая-то голова - наверно, одной из марионеток. Я недоуменно вертел ее в
руках, когда вернулась мисс Гарднер с чаем и буханкой свежеиспеченного - причем
самостоятельно - бананового хлеба.
- Вы разбираетесь в них? Это копия злого духа Натта из Бирманского театра кукол.
- Этим вы зарабатываете на жизнь? - Я обвел рукой комнату и чуть не уронил
Натта на банановый хлеб.
- Да, то есть зарабатывала, пока не заболела. Вы чай пьете с сахаром или с медом?
- Она сказала "заболела" не тем тоном, который подразумевает дальнейшие расспросы,
мол, чем именно и не лучше ли вам уже.
Когда я выпил чашку противнейшей горячей жидкости, какую только пробовал в
жизни (яблочной или ромашковой?), мисс Гарднер провела для меня экскурсию по
комнате. Она рассказала об Иво Пугонни и Тони Сарге, о Бунраку и фигурках Ваджанг,
словно это были ее друзья. Но мне понравилось оживление в ее голосе и невероятное
сходство между лицами некоторых кукол и моими масками.
Когда мы снова сели, она уже нравилась мне раз во сто больше, чем раньше. И тогда
мисс Гарднер сказала, что хочет показать мне кое-что интересное. Выйдя в другую
комнату, она вернулась с фотографией в рамке. Раньше я видел лишь один портрет
Франса, поэтому не узнал его, пока не увидел подпись в левом нижнем углу.
- Бог мой! Откуда у вас это?
Она забрала у меня фото и внимательно посмотрела на него. Когда она заговорила
снова, ее голос звучал тихо и спокойно.
- Давным-давно в детстве мы играли у кучи горящих листьев. Каким-то образом я
споткнулась и упала прямо в кучу. Я так обожгла ноги, что потом целый год пролежала в
больнице. Мама приносила мне книжки, и я читала их от корки до корки. Книжки
Маршалла Франса, а еще о куклах и марионетках.
Тогда мне впервые подумалось, не обращается ли Франс только к чудакам вроде нас:
девочкам, прикованным к постели и зацикленным на куклах, мальчикам, знакомым с
кушеткой психоаналитика с пяти лет и чья тень теряется в тени отцовской.
- Но где вы достали это? Я видел лишь один его портрет, в
...Закладка в соц.сетях
