Жанр: Фантастика
Страна смеха
...олагать, или ужинали, или куда-то разъехались, потому что на улице не
было ни души. Это казалось даже немного жутковатым. Дома в большинстве своем были
белыми и на среднезападный манер основательными. Обшитые алюминием заборы,
металлические статуи на газонах. Почтовые ящики с фамилией Кальдер и Шрайнер, и
особенно меня умилило - "Замок Боба и Леоны Берне". Я представил себе эту улицу в
рождественском убранстве - над входными дверьми перемигиваются гирлянды, на
крышах усыпанные лампочками большие Санта-Клаусы.
А вот и он. Узнать этот дом было нетрудно, журнальные фотографии крепко
отпечатались у меня в памяти. Огромное коричневое викторианское здание, сверху донизу
в деревянной резьбе, а при ближайшем рассмотрении выявились и узенькие витражные
окошки. Густая живая изгородь перед крыльцом была аккуратно подстрижена. Темнокоричневый,
как какао, дом тем не менее выглядел свежевыкрашенным.
Похожий дом был у моей бабушки на ферме в Айове. Она дожила до девяноста
четырех, а смотреть фильмы своего сына упорно отказывалась. Когда она умерла и стали
разбирать ее имущество, то нашли одиннадцать кожаных альбомов с вырезками о его
карьере, начиная с первого фильма. Она-то хотела, чтобы он стал ветеринаром. У нее
было много животных дома и вокруг, в том числе осел и козел. Когда мы приезжали к ней
в гости, осел всегда кусал меня, да еще издевательски хохотал.
- ...идти?
Саксони опять держала меня под руку и заглядывала мне в лицо.
- Прости, не расслышал.
Ее напряженное лицо горело, и я понял, что она нервничает, как и я.
- Тебе не кажется, что нужно идти? То есть, по-моему, уже пора, разве нет?
Я бросил невидящий взгляд на часы и машинально кивнул.
Мы перешли улицу и по дорожке направились к дому. Раздвижная дверь,
деревянный почтовый ящик с одной лишь фамилией белыми печатными буквами (какие
невероятные письма, должно быть, лежали там в свое время!) и черная кнопка звонка -
большая, как игральная шашка. Я надавил на нее, и в глубине дома прозвучала
мелодичная трель. Залаяла собака - и резко умолкла. Взглянув под ноги, я увидел
коричневый, в тон фасаду, коврик, на котором было вышито "ИДИТЕ ВОН!". Ткнув
Саксони локтем, я продемонстрировал ей надпись.
- Думаешь, это она нам?
Час от часу не легче! Ух ты, думал было я, какой потешный коврик,- но Саксони
заставила меня встревожиться. А вдруг Анна сменила милость на гнев и в самом деле не
хочет нас видеть?..
- Здравствуйте, заходите. Руки я вам не подам, она вся жирная от курицы.
- Ой, да это же Нагель!
И правда. Белый бультерьер просунул голову между коленей Анны и разглядывал
нас этими своими уморительными, косо посаженными щелочками глаз.
Анна сдвинула колени и зажала ему голову, как в колодке. Пес не пошевелился,
только хвостом завилял еще энергичней.
- Нет, это Нагелина, его подружка. - Анна отпустила собаку, и Нагелина
прокосолапила к нам поздороваться. Точно такая же лапушка, само дружелюбие. Раньше я
никогда не видел бультерьеров, а тут в течение нескольких часов - сразу двух. Но
ничего, наверно, удивительного, раз Нагель живет неподалеку.
Широкая прихожая выводила прямо к лестничному пролету. Сверху, над
площадкой, два больших витражных окна бросали сочные разноцветные отсветы на
первые ступеньки и край прихожей. У входа слева висело на белой стене декоративное
зеркало "рыбий глаз" в массивной золоченой раме, и тут же - вешалка гнутого дерева с
двумя широкополыми фетровыми шляпами. Его? Неужели Маршалл действительно их
носил? Справа от вешалки были две гравюры в дорогих современных рамках из серебра;
одна гравюра, восемнадцатого века, изображала монгольфьер, другая, девятнадцатого,-
цеппелин. Рядом - и к моему большому удивлению, поскольку Франс представлялся мне
скромным человеком,- висели копии обложек Ван-Уолта ко всем его книгам. Не желая
показаться излишне любопытным, я отвел взгляд от картинок. Потом рассмотрю, когда
лучше познакомимся (если, конечно, после нынешнего вечера будет какое-то "потом").
Нагелина тем временем распрыгалась сама по себе посреди прихожей. Я затеял играть с
ней, и она стала напрыгивать на меня.
- Потрясающие собаки! Я их до сегодняшнего дня, собственно, и не видел, а теперь
вот подумываю, не завести ли и себе.
- У нас тут их великое множество. Настоящий бультерьерный анклав. А прочих
собак папа терпеть не мог. Если Нагелина вам надоест, просто прогоните ее. Это лучшие в
мире собаки, но все они порой немного сходят с ума. Да что мы тут стоим, пройдемте в
гостиную.
Мне подумалось, какова она в постели, но я прогнал эту мысль: заниматься
подобными вещами с дочерью Франса казалось кощунственным. Да ладно, черт с ним, с
кощунством - она была очень привлекательна, ее низкий грудной голос звучал чарующе,
а джинсы и футболка подчеркивали ее зрелую фигуру. По пути в гостиную я представлял
Анну живущей в парижской студии какого-нибудь сумасшедшего русского художника с
горящими, как у Распутина, глазами, и как он овладевает ею по пятьдесят раз на дню в
промежутках между писанием с нее обнаженной натуры и абсентом.
Первый мой изумленный осмотр гостиной Франса выявил следующее: сероватозеленый
деревянный Пиноккио ручной работы с двигающимися конечностями;
шестифутовый манекен из универмага двадцатых годов, выкрашенный серебряной
краской и напоминающий Джин Харлоу с ее зачесанными кверху волосами; индейский
ковер. Наручные куклы и марионетки. Маски! (В большинстве своем, на первый взгляд,
японские, южноамериканские и африканские.) Павлиньи перья в глиняном кувшине.
Японские гравюры (Хокусай и Хиросиге ). Полка, забитая старыми металлическими
копилками, жестяными игрушками и будильниками с расписными циферблатами.
Древние фолианты в кожаных переплетах. Три квадратные деревянные коробочки из-под
шанхайского импортного чая, расписанные желтыми, красными и черными цветами,
веерами, женщинами и сампанами. Откуда-то из-за стенки негромко звучало
"Кабаре" . Под потолком застыл вентилятор с деревянными лопастями.
Мы замерли в дверях, разинув рот. В этой невероятной гостиной жил автор наших
любимых книг - и все сходилось, тютелька в тютельку.
- Эта комната либо покоряет с первого взгляда, либо приводит в совершеннейший
ужас. - Анна протиснулась между нами, мы же как к месту приросли - стояли и
озирались. - Моя мама была очень консервативной женщиной. Обожала подушечки,
салфеточки и чехольчики на чайник. Теперь все это пылится на чердаке, потому что сразу
после ее смерти мы с отцом преобразили гостиную. Сделали такой, как мечтали годами. Я
ведь с самого раннего детства любила все то же, что и он.
- Потрясающе! Как подумаю обо всех этих книгах и персонажах, а потом вижу
это... - Я обвел руками комнату. - Это все он. Маршалл Франс в чистом виде.
Анне понравились мои слова. Она так и просияла, затем велела нам войти и сесть. Я
говорю "велела", потому что все ее реплики звучали как приказ или категорическое
утверждение. Неуверенность была ей совершенно чужда.
Однако Саксони двинулась прямиком к наручной кукле, свисавшей с крючка на
стене.
- Можно попробовать?..
Мне казалось, что просить об этом прямо с порога было не очень вежливо, но Анна
разрешила. Сакс потянулась было к кукле, но отпрянула:
- Это же Клее !
Анна молча кивнула. И, приподняв брови, взглянула на меня.
- Это же Пауль Клее! - Саксони ошеломленно перевела взгляд с куклы на Анну,
потом на меня. - Откуда у вас...
- Хорошо, мисс Гарднер, пятерка с плюсом. Не многие знают, какая это редкость.
- Она кукольных дел мастер,- сказал я, пытаясь не остаться в стороне.
- Но это же Клее!
Попугай из Саксони получался образцовый. Она сняла куклу со стены так, будто это
чаша Грааля, и заговорила, но почти неслышно - то ли сама с собой, то ли с куклой.
- Сакс, ты что говоришь?
- Пауль Клее,- подняла она голову,- сделал пятьдесят таких кукол для своего
сына Феликса. Но двадцать оригиналов были уничтожены во время войны, когда бомбили
Дессау. Остальные должны храниться в одном швейцарском музее.
- Да, в Берне. Но отец и Клее долгие годы активно переписывались. Началось с
того, что Клее прислал письмо, как ему понравилось "Горе Зеленого Пса". Когда отец
рассказал Клее о своей коллекции, тот прислал ему одну куклу.
На мой непросвещенный взгляд, такие куклы делают на уроке труда в четвертом
классе.
Сакс опустилась в стоящее рядом кожаное кресло, продолжая интимную беседу с
Клее. Я посмотрел на Анну и улыбнулся, а Анна улыбнулась мне. Две секунды Саксони
как будто не было с нами в комнате. Две секунды я чувствовал, как легко и приятно было
бы быть любовником Анны. Это чувство прошло, но отголосок остался.
- Ну а вы кто такой, мистер Эбби? Не считая того, что сын Стивена Эбби?
- Кто я такой?
- Да, кто вы? Откуда вы, чем занимаетесь?
- А, понятно. Ну, я преподаю в средней школе в Коннектикуте...
- Преподаете? Вы хотите сказать, что вы не актер? Я глубоко вздохнул и положил
ногу на ногу. Между отворотом брючины и носком показалась полоска моей волосатой
ноги, и я прикрыл ее рукой. На вопрос/утверждение Анны хотелось ответить какойнибудь
шуткой.
- Ха-ха, нет, одного актера в семье достаточно.
- Да, genug*. [Genug (нем.) - достаточно. - Прим. переводчика.] Я себя чувствую
так же. Я бы никогда не смогла стать писателем.
Анна невозмутимо посмотрела на меня. И снова возникла эта невысказанная
близость, только для нас двоих. Или мне пригрезилось? Я потянул шнурок ботинка и
развязал. Пока я завязывал его снова, Анна проговорила:
- Какую из книг отца вы любите больше всех?
- "Страну смеха".
- Почему? - Она взяла с края стола продолговатое стеклянное пресс-папье и стала
вертеть в руках.
- Потому что ни одна другая книга так не близка моему миру. - Я снял ногу с ноги
и наклонился вперед, опершись локтями на колени. - Чтение книг - по крайней мере
для меня - вроде путешествия в чей-то чужой мир. Если книга хорошая, ты чувствуешь
себя в нем уютно и в то же время волнуешься, что будет дальше, что ждет тебя за
следующим углом. А если книжка паршивая, это все равно что ехать через Секокас в
Нью-Джерси - вонища, и жалеешь, что там оказался, но раз уж заехал, то задраиваешь
все окна и дышишь ртом, пока не проедешь.
Анна рассмеялась и наклонилась потрепать за ухом Нагелину; толстая короткая
башка бультерьера лежала на ее туфле.
- Значит, вы непременно дочитываете любую книгу до конца?
- Имею такую ужасную привычку. Даже если это самая худшая книга на свете, мне
все равно не слезть с крючка, пока не узнаю, чем же там все закончилось.
- Очень интересно... Дело в том, что мой отец был таким же. Если уткнется во чтонибудь
- хоть в телефонный справочник,- обязательно дочитает до плачевного финала.
- Его еще не экранизовали?
- Что?
- Телефонный справочник. - Я понял, что шутка ужасная, как только произнес, но
Анна даже не изобразила улыбки. Мне подумалось, не судит ли она будущих биографов
по их чувству юмора.
- Извините, я оставлю вас на минутку, ладно? Надо глянуть, как там наш ужин.
Нагелина осмотрела нас с Саксони, повиляла хвостом, но осталась лежать на полу.
Естественно, я вскочил и начал шарить по комнате. Франс или кто-то в доме явно любил
биографии и автобиографии, поскольку множество их было повсюду - с загнутыми
страницами и отчеркнутыми абзацами. И подбор был странный - "Волшебный ковер"
Ричарда Халлибертона , записные книжки Макса Фриша (на немецком), Алистер
Краули и священник, участвовавший во французском Сопротивлении, "Встречи с
замечательными людьми" Гурджиева , "Майн Кампф" (на немецком), записные
книжки Леонардо да Винчи, "Трое на зубной щетке" Джека Паара .
В картонной коробке из-под обуви с изображением Бастера Брауна оказалась
коллекция старых открыток. Многие из них, как я заметил, изображали европейские
железнодорожные вокзалы. Я перевернул одну, с венским Вестбанхофом, и вздрогнул,
увидев внизу подпись - "Исаак". Датировалась открытка 1933 годом. Я не читаю понемецки,
но испытал жгучий соблазн украсть ее и отправить в Нью-Йорк Дэвиду Луису:
"Дорогой мистер Луис, я подумал, что вам может быть любопытна эта открытка,
посланная Маршаллу Франсу его несуществующим братом Исааком".
- Ужин готов! Идите есть, пока все не остыло.
Я не осознавал, как голоден, пока мы не вошли и не увидели большие дымящиеся
посудины с жареным цыпленком, горошком и картофельным пюре.
- Поскольку вы здесь в первый раз, я решила приготовить вам любимое отцовское
блюдо. Пока он был жив, то сердился, если этого не подавали хотя бы раз в неделю. Будь
его воля, он бы каждый день это ел. Садитесь, пожалуйста.
В столовой был накрыт овальный столик с тремя соломенными подставками для
тарелок. Я сел справа от Анны, Саксони - слева. Запах пищи сводил меня с ума. Анна
положила мне две жирные ножки, кучу горошка и желтое клубящееся облако пюре. Я
хотел было решительно приступить, но тут бросил взгляд на свой столовый прибор:
- Ой!
Удостоверившись, в чем дело, Анна улыбнулась:
- Интересно было, как быстро вы отреагируете. С ума сойти, верно? Это тоже
папины. Он их специально заказывал у одного нью-йоркского серебряных дел мастера.
Моя вилка была сделана в виде серебряного клоуна. Голова его загибалась назад, так
что зубцы вилки выходили изо рта. Нож изображал мускулистую руку, сжимавшую
продолговатую лопаточку. Не как ракетка для пинг-понга, а что-то явно зловещее -
вроде инструмента для телесных наказаний в английских частных школах. Саксони
поднесла свои приборы к свету, и они были совсем другие. Вилка - в виде ведьмы на
метле: зубья представляли собой прутья метлы, а ручка - палку.
- Потрясающе!
- Их хватает на шесть персон. Остальные я вам покажу после ужина.
Принявшись за еду, я сразу понял, что ужин будет долгим, очень долгим, и подумал,
за что же мне такое проклятие - вечно есть ужасную стряпню интересных женщин?
Уже во время десерта, отставив чашку беспримерно отвратительного кофе, Анна
стала рассказывать про Франса. Время от времени она поигрывала вилкой, крутила ее в
пальцах так и эдак, словно начинающий иллюзионист. Рассказывая, она не отрывала
взгляда от своих рук, хотя порой замолкала и вскидывала голову, дабы по выражению
наших лиц удостовериться, понимаем ли мы, о чем она говорит.
- Моему отцу нравилось жить в Галене. Родители еще до войны послали его в
Америку - они же были евреями и раньше других поняли, к чему все идет. А его брат
Исаак погиб в одном из концентрационных лагерей.
- Дэвид Луис сказал мне, что ваш отец был единственным ребенком в семье.
- Вы говорите по-немецки, мистер Эбби? Нет? Есть немецкое выражение, которое
очень подходит к Дэвиду Луису: "Dreck mit zwei augen". Вы поняли? "Дрянь с глазами".
Некоторые перевели бы это как "дерьмо с глазами", но я сегодня настроена великодушно.
- Она несколько раз провела вилкой по краю стола. До сих пор ее тон был ровным и
дружелюбным, но "дерьмо" вмиг положило этому конец. Сквернословие плохо вязалось с
тем ее образом, который успел у меня сложиться. Я вспомнил рассказ Луиса - об Анне,
ее кошках и злобном шипении. Кстати, о кошках. Не вижу что-то я никаких кошек. Мне
подумалось, что это будет довольно безобидный вопрос, в самый раз чтобы развеять
пропитавший атмосферу дух "дерьма":
- А кошек вы разве не держите?
- Кошек? Ни в коем случае! Терпеть их не могу.
- А у вашего отца были?
- Нет, он вообще не любил животных. Кроме, конечно, бультерьеров.
- Вот как? Но откуда же он так хорошо их знал - судя по его книгам?
- Хотите еще кофе?
Я так энергично замотал головой, что она чуть не отвалилась. А вот Саксони Анна
не предложила еще чаю, и я начинал думать, что она не в восторге от Сакс. В чем тут,
интересно, дело - в личной антипатии или просто в том, что они обе женщины?
Ревность? Боюсь, что нет. Иногда встречаешь какую-нибудь женщину, и только
соприкоснешься с ней руками, как мгновенно чувствуешь неприязнь, или наоборот. Она
может быть просто шикарной, и красивой, и обольстительной, но тебе она не нравится,
хоть тресни. Если случай именно тот, похоже, мы влипли. Но я решил не думать об этом,
пока Анна не позволит нам писать биографию.
Мы встали и направились в соседнюю комнату; Саксони шла первой. Успело
стемнеть, только через окна проникал кое-какой свет с улицы и смутно, если не сказать
призрачно, оконтуривал манекен, маски и прочие предметы. Анна стояла прямо передо
мной с рукой на выключателе, но свет не зажигала.
- Отец любил комнату такой. Я часто натыкалась на него, когда он стоял тут в
дверях и рассматривал свою коллекцию в кошачьем свете.
- В кошачьем, значит, свете? "Горе Зеленого Пса", если не путаю?
- Не путаете. А вы, я смотрю, хорошо подготовились.
Она включила свет, и вещи, казавшиеся призраками ночи, опять, слава богу, стали
вещами. Я не люблю: страшных фильмов, страшных историй, кошмаров и вообще ничего
черного. Эдгара По я преподаю лишь потому, что так велит начальство, и каждый раз,
когда я брался за "Сердце-обличитель", мне требовалось две недели, чтобы одолеть
рассказ. Да, я люблю маски и все необычное и фантастическое, однако наслаждаться
почти реальным и бояться действительно страшного - это совсем разные вещи. Не
забывайте, пожалуйста, что я трус.
Саксони села на кушетку и скрестила ноги. Нагелина положила лапу рядом и
взглянула на Анну, прося разрешения залезть к гостье. Ничего не услышав, она
восприняла это как "добро" и забралась на кушетку, медленно, по очереди, переставляя
лапы.
- Когда он приехал в Нью-Йорк, то стал работать в похоронном бюро. О, извините
- кто-нибудь хочет бренди, или еще чего-нибудь выпить? Немного "Калуа" или "Тиа
Марии"* ["Kahlua", "Tia Maria" - названия ликеров. - Прим. переводчика.]? У меня тут
все есть.
Мы замотали головами, и она снова опустилась в кресло:
- Впрочем, все это большой секрет. Очень немногие знают о первом месте работы
моего отца.
Я взглянул на Саксони, но она смотрела на Анну. Потом заговорила - впервые
после ужина:
- И как долго он работал в том похоронном бюро?
Вопрос был с подвохом, ведь Лученте сам сказал мне, что Франс работал у него
девять месяцев.
- Два года. - Она снова принялась вертеть пресс-папье.
Я взглянул на Саксони, но она смотрела на Анну:
- И что он там делал?
- Что делал? - Анна пожала плечами и улыбнулась мне, словно вопрос не стоил
ответа, и не глупо ли, мол, со стороны моей подруги спрашивать.
- Ну, тем, чем обычно занимаются гробовщики, он не занимался, его всегда
тошнило от одного вида трупов. Честное слово! Он говорил, что когда его вызывали в их
рабочую комнату, он только бросит взгляд и сразу бежит в туалет! Бедный папа, мертвецы
- это не его стихия, совсем не его. Знаете, чем он там на самом деле занимался? Стряпал.
На нем была вся готовка и уборка.
- А с человеком он так ничего и не делал? Даже когда пробыл там какое-то время,
пообвыкся?..
Анна тепло улыбнулась и покачала головой:
- Ничегошеньки. Отцу становилось плохо, даже когда он видел сбитое животное на
дороге. Но одну забавную историю я вам расскажу, мистер Эбби, как раз для вашей книги.
Время от времени он ездил с ними по вызовам забирать тело - как шофер. В тот раз им
позвонили, чтобы они забрали человека, чья квартира находилась на шестом этаже в доме
без лифта. Когда они поднялись и открыли дверь, тело оказалось фунтов на триста!
- Триста фунтов? И как же они его забрали - автопогрузчиком? - Несмотря на то
что это она тоже, вероятно, придумала, идея меня восхитила.
Анне понравились мои слова про автопогрузчик. Она фыркнула и даже хлопнула
себя по колену.
- Нет, не совсем так. Они послали отца вниз убедиться, что на лестнице никого и
что никто не заходит. Вот он крикнул, что все в порядке, и стал подниматься назад, как
вдруг слышит громкое "шлеп!". Потом: "Шлеп! Шлеп!" Он поднял голову и увидел через
лестничный колодец, как они катят тело по ступеням - пинают себе и перекатывают.
Представляете? Нет, представьте только: открываете вы дверь парадной, а на вас
выкатывают трехсотфунтовое тело!
- Да вы шутите!
Она вскинула правую руку ладонью вперед, сложила вместе три средних пальца и
покачала головой:
- Честное скаутское!
- Они скатили его по лестнице? Все шесть этажей?
- Именно.
- И что же они делали потом? Тело-то небось... э-э, утратило товарный вид?
- Конечно, утратило, но потом, уже в конторе, они привели его в порядок, всей
этой своей специальной косметикой. Отец говорил, что на следующий день, когда
хоронили, покойник выглядел как новенький.
Вранье или нет, но история мне понравилась; в ней безошибочно ощущалось что-то
франсовское.
Анна вернула пресс-папье на приставной столик.
- Хотите посмотреть его кабинет? Думаю, вам это может быть небезынтересно.
- Мисс Франс, вы даже не догадываетесь, как мне хочется посмотреть его кабинет!
- выпалил я, вскакивая со стула.
Анна возглавила процессию, второй шла Нагелина, за ней Саксони, потом я. Как
всегда, джентльмен.
Когда я был мальчишкой, мы с братом и сестрой часто сидели на верху лестницы,
застеленной красной ковровой дорожкой, и смотрели, как родители готовятся к вечернему
выходу. Обычно мы были в пижамах и пушистых коричневых шлепанцах от Роя
Роджерса , и свет из холла падал лишь на самые кончики наших теплых ног. Родители
стояли слишком далеко, разговора их мы не слышали, но нам было уютно и сонно, а они
казались такими элегантными и красивыми. Пожалуй, лишь в такие разы я видел в отце
нечто большее, чем просто "моего папу", которого большую часть времени не было
рядом, а когда и был, то чересчур усердствовал в проявлениях отцовской любви. Я не
думал об этом многие годы - типичная прустовская картинка, из тех, которые так легко
забываются, но так дороги, когда всплывают в памяти. Поход в кабинет Франса оживил
давние ощущения с такой силой, что у меня возникло мимолетное желание сесть на
ступеньку и снова прочувствовать все от начала до конца. Мне подумалось, не случалось
ли и у Анны чего-то подобного со своими родителями.
Свет зажегся прежде, чем я достиг верха. Шагнув на площадку, я лишь успел
заметить, как все трое огибают угол и исчезают в темноте.
Послышался голос Анны:
- Вы еще там?
Ускорив шаги, я крикнул в ответ:
- Да, да, иду.
Пол был из светлых некрашеных досок, тщательно обструганных и подогнанных
одна к одной, что напомнило мне скандинавские дома. Никаких столов, стульев или
сервантов, никаких картин на стенах. Казалось, у дома раздвоение личности: на верхнем
этаже стерильная пустота, на нижнем кавардак и безумие. Обогнув угол, я увидел свет,
льющийся из узкой двери. Никаких звуков - ни голоса, ни шума шагов. Я подошел к
двери и ступил через порог, и тут же был разочарован. Комната в буквальном смысле
пустовала - если не считать большого дубового бюро с откинутой крышкой и
задвинутого под нее стула на колесиках. На крышке лежала зеленая книга записей и
старый оранжевый "паркер" модели "лакки кёрв". И больше ничего.
- Здесь так пусто.
- Да, совсем не похоже на гостиную. Отец говорил, что, когда он работает, любая
мелочь его отвлекает, и потому в своем кабинете сделал вот так.
Зазвонил притаившийся за дверью телефон, и Анна, извинившись, подошла снять
трубку. Сакс приблизилась к бюро и провела рукой по крышке.
- Ослепла? В каком смысле ослепла? Это невозможно. Как это случилось?
Взглянув на Саксони, я понял, что мы оба подслушиваем. Лицо Анны было
напряженным, взгляд направлен в пол. Она казалась скорее рассерженной, чем
встревоженной.
- Ладно, ладно. Оставайтесь там, я подъеду, как только смогу. Что? Нет,
оставайтесь там. - Повесив трубку, она провела рукой по лбу. - Извините, но одна
моя хорошая знакомая только что попала в аварию. Мне нужно прямо сейчас ехать в
больницу. Я подвезу вас домой.
- Мне очень жаль. Мы можем чем-нибудь помочь? Мы бы действительно были
рады...
Анна покачала головой и выглянула в окно.
- Нет. Нет, ничем.
Она выключила свет и, не дожидаясь нас, поспешила к лестнице.
Глава 5
- Ты не спишь? - Она легонько тронула пальцем мое плечо.
Я перекатился лицом к ней. От маячившей за окном полной луны на волосы и
светло-голубую ночную рубашку Саксони ложились длинными лоскутами яркие белые
отсветы. Даже полусонному, этот цвет напомнил мне гостиную Франса прежде, чем Анна
щелкнула выключателем.
- Сплю? Сакс, я не просто не сплю, а...
- Пожалуйста, не шути, Томас. Мне сейчас не до шуток, ладно? Пожалуйста!
Я плохо различал ее лицо, но по голосу представлял, какое оно сейчас. Глаза
безучастные, а уголки губ опущены вниз, и скоро она начнет быстро моргать. Это значит,
ей надо, чтобы ее обняли. Как только обнимешь ее, она сожмет тебя вдвое крепче, и в
душе у тебя поселится печаль, и ты усомнишься, хватит ли в этот момент у тебя сил на вас
двоих - а именно этого она требовала.
- Что с тобой, детка? - Я накрыл ее затылок ладонями и ощутил, какие чистые и
гладкие у нее волосы.
- Ничего, но помолчи. Обними меня, пожалуйста, но ничего не говори.
Такое случалось и раньше. Иногда ночью она становилась маленькой испуганной
девочкой, убежденной, что все хорошее вот-вот исчезнет из ее жизни и она не сможет
этому помешать. Я называл это ее "ночными страхами". Она же первая признавала, что
это глупость и чистый мазохизм с ее стороны, но ничего не могла поделать. По ее словам,
хуже всего, что накатывало это на нее обычно либо когда она была совершенно счастлива,
либо когда и так уже ввергнута в пучину депрессии.
Обнимая ее, я подумал, не моя ли тут на сей раз вина. За две секунды я снова
прокрутил в памяти вечер у Анны. Ну-ка, ну-ка... Аннино явное пренебрежение.
Паршивый ужин. Неопределенный ответ насчет биографии. Случайный флирт между
Анной и мной. Ну и подлец же я! Прижав Саксони к себе, я стал покрывать ее темя
поцелуями. От прикосновения, близости и чувства своей вины во мне возникло сильное
желание. Я нежно перекатил ее на спину и тихонько задрал ее ночную рубашку.
На следующее утро солнце украдкой проникло в комнату и осветило кровать часов в
семь. Ощутив на лице его тепло, я проснулся. Ненавижу вста
...Закладка в соц.сетях
