Жанр: Фантастика
Охотник за смертью
...я.
А туда, внутрь, уходят мертвецы.
- Может быть, у меня получится, - Альгирдас затянулся ароматной сигаретой, - я
не хуже других мертвяков. Завтра нужно попробовать. Ты ценишь, рыжий, мое
благоразумие? Я ведь мог бы уже сегодня туда добраться.
Он потянулся к жаровне, чтобы стряхнуть в нее пепел. Из огня выстрелил уголек.
Паук ойкнул, обжегшись, выронил сигарету и машинально сунул в рот пострадавший
палец.
Средний.
На него уставились четыре пары глаз.
Это было... такое зрелище! Господи боже, с тем же успехом, наверное, он мог бы
станцевать у стриптизерского шеста.
Длилось наваждение не дольше секунды, и хорошо, что не дольше, иначе у когонибудь
(у Маришки - наверняка) случился бы разрыв сердца. Альгирдас сообразил,
что делает, вытащил палец изо рта, тихо чертыхнулся и отполз в тень.
Орнольф, посмеиваясь, извлек его оттуда, усадил рядом с собой и заверил, что не
даст в обиду. Это он хорошо сделал. В смысле, хорошо, что нашел повод для
шуточек. Всем сразу стало гораздо легче, даже Макс слегка расслабился.
И следующие несколько минут все от души веселились, подкалывая друг друга на
тему, которой обычно старательно избегали.
- Попробуй, - сказал наконец Орнольф, возвращаясь к прерванному разговору, -
только недалеко, недолго и очень осторожно.
- Как обычно, - послушным-послушным голосом заверил Альгирдас.
- Ох, только давай не как обычно! - взмолился Орнольф. - Для разнообразия,
Хельг, а?
Все снова развеселились. Все, кроме Паука, понятное дело. Тот зашипел и сверкнул
глазищами, но никого не напугал. Маришка подозревала, что не так он и
разозлился, как изображает, просто марку держит. Но с другой стороны, кто ж его
поймет?
- Рассказывайте, - велел Орнольф, - что там за идеи у вас появились насчет
"чужих"?
- И насчет остальных, - добавил Альгирдас, - что вы с Максимом пытались мне
рассказать? С ними так тяжело, - он взглянул на Орнольфа, - мы на разных языках
говорим, причем они меня понимают, а я их - нет.
Это точно! Маришка с Максом еще вчера, после уничтожения первой стаи "чужих"
попробовали рассказать Пауку, что видели таких чудовищ в кино. Правда, там дело
происходило на космическом корабле, но в остальном твари те же самые.
Понимания они не встретили. То есть, Альгирдас их прекрасно понял... Хм, почти
понял. Если оставить за кадром его отношение к полетам на другие планеты. То
есть, к фантастическим фильмам. Или все-таки к полетам? Да поди его разбери!
В общем, у него в голове так и не уложилось, что же люди на самом деле делают:
летают в космос или не летают, а если летают, то насколько далеко, а если
недалеко, то зачем врут, что далеко? Он бы, наверное, понял гораздо больше, если
бы Маришка с Максом говорили с ним на одном языке, но, увы, в лексиконе Паука
отсутствовало множество современных слов, а подобрать синонимы к ним было
невозможно.
Блин! Трудно с ним все-таки.
А они вчера видели не только "чужих". Духи-разведчики доложили о множестве
тварей, спешивших убраться с пути Паучьей команды. Гоняться за осторожными не
стали, только посмотрели издалека, но и этого хватило. Потому что и Макс и
Маришка безошибочно опознали семерых Фредди Крюгеров, не меньше сотни
"зубастиков", сколько-то киношных оборотней, троих убийц из фильма "Крик", в
черных плащах и белых масках, естественно; Джейсона с бейсбольной битой, почемуто
одного; и еще всяких разных - россыпью.
Когда вечером через небо потянулся косяк лангольеров, они уже даже не удивились.
Лангольеры, те, да, удивились - Паук, хоть и уставший был, а двоих отловил из
интереса, - вряд ли с ними раньше так поступали.
Они Альгирдаса, кстати, здорово достали. Были сочтены вредными, правда, не для
смертных, а для фейри, для тех фейри, кто живет вне времени, и прошлого с
будущим не различает, после чего отданы на съедение разведчикам. Но еще больше
его достал Макс, который, отчаявшись объяснить, что это за создания (не только
лангольеры, а все, кто попался разведчикам на подходах к белому пятну), обозвал
Альгирдаса первобытным и сказал, что на его месте вообще не высовывался бы из
Воратинклис.
Почему Макса не скормили духам, Маришка не поняла. Может быть, потому что он
сразу извинился.
А мысль им с Максом в головы пришла очень простая. Поблизости от белого пятна
каким-то образом воплощаются человеческие фантазии. Может быть, там, внутри
пятна, живет такое существо, или такие существа, которые делают фантазию
реальностью?
Орнольф слушал их так же внимательно, как Альгирдас. Но понимал, хотелось
верить, все-таки лучше. Время от времени он поднимал руку, делая знак помолчать
и негромко говорил что-то Пауку на языке Ниэв Эйд. Переводил. Трудно поверить в
то, что их древнее наречие включает в себя нужные слова, однако Орнольфа Паук не
переспрашивал. Лишь молча кивал.
- Похоже на бред, - подытожил наконец рыжий.
Альгирдас только грустно вздохнул и по-кошачьи грациозно свернулся на подушках,
склонив голову Орнольфу на колени.
- Нет, не похоже, - произнес он задумчиво, - если, конечно, ты все правильно
пересказал.
- Настолько, насколько это вообще возможно, - Орнольф задумчиво гладил его лицо
кончиками пальцев, ласкал гладкую, бледную кожу, острые скулы, коснулся тяжелого
бесцветного камня в мочке правого уха. - Хельг, люди не могут придумать того,
чего нет. Они всегда придумывают то, что существует на самом деле. Тебе ли не
знать, что все фантазии, так или иначе, были воплощены задолго до того, как люди
научились фантазировать.
- Неправда, - Паук почти мурлыкал, - это смертные так думают, и то не все.
А фейри знают, что люди могут давать имена, навязывать форму и воплощать идеи...
ужасные или прекрасные. Люди стали бы опасны для дивных народов, научись они
пользоваться этой способностью. - Он помолчал, давая Орнольфу или любому
желающему время на возражения, не дождался и продолжил непонятно: - Мы воплотили
Сенаса, помнишь?
- Ты воплотил Сенаса, - Орнольф нахмурился, - и многих других потом. Богоборец...
Конечно, я помню. Но ты уникален, любовь моя. А кроме того, все боги, изгнанные
тобой, так или иначе, существовали, пусть даже в виде абстракций.
- Точно. Ты помнишь, зачем я это сделал?
- Син думал, что с твоей помощью люди смогут получить свободу...
- А люди немедленно придумали себе новых богов, - подхватил Альгирдас, - других,
но очень похожих. И эти, новые, стали такими же реальными, как те, которых я
изгнал. Даже получили власть над смертными, несмотря на то что полностью от них
зависят. Идеи, рыжий, говоря твоими словами - абстракции, выдуманные людьми,
населяют Срединный мир наравне с высокими и высочайшими владыками. Они
существуют. Так что же говорить об обычных чудовищах, созданных человеческим
воображением?
Маришка невольно поежилась. Только-только начинаешь к ним привыкать, к этим
двоим - странным, но таким близким, что странности как-то скрадываются, - как
вдруг слышишь что-нибудь новое, неожиданное, невероятное и снова задумываешься:
а что ты знаешь о них? О тех, с кем рядом живешь уже почти год?
Язык Ниэв Эйд Маришка знала только в пределах, необходимых для создания
заклинаний. И, наверное, это к лучшему. Потому что иначе она узнавала бы чтонибудь
новое гораздо чаще. Да... избави бог знать, о чем говорят между собой Паук
и Касур, достаточно подозрений в том, что они обсуждают темы не менее пугающие,
чем эта.
Как их понимать? Люди что, сами придумывают чудовищ, которые убивают людей?
- Очкарика вспомни, - пробормотал Макс, почувствовав ее состояние, - его обычные
школьники придумали.
Как раз Очкарика Маришка и вспомнила, потому и испугалась. А ведь они с Максом
сами десять минут назад объясняли Орнольфу, что многочисленная нечисть вокруг
белого пятна - плод человеческого воображения.
Да. Объясняли. И очень хотели услышать, что это бред. Орнольф ведь и сказал, что
это бред. Тем более неприятным стало открытие, что Орнольф, оказывается, знает
далеко не все. Или вообще ничего не знает, а? Почему он слушает Паука? Тот же ни
черта не смыслит в людях!
Паук был главным в их команде, он говорил, что и как нужно делать, он дрался, он
находил поселки, он был в курсе того, что и где происходит... Но как только речь
заходила о смертных, командование принимал Орнольф. Альгирдас самоустранялся,
иначе не сказать, он очень редко контактировал с людьми, и по большей части это
происходило случайно, по неосторожности. А Орнольф все знал. Вообще все.
И всегда мог объяснить. Все. Очень неприятно было бы выяснить, что он может
ошибаться. Потому что, если он сейчас ошибся, если прав Альгирдас, значит...
- Все ужасно, - пробормотала Маришка.
Она помнила Очкарика. Монстра, от начала и до конца придуманного людьми. Она
помнила, как чуть не умерла, когда они с Альгирдасом готовились к охоте на это
чудовище.
Нет! Конечно же, прав Орнольф! А Паук ошибается. Это правильно, так и должно
быть, так всегда бывает, разве нет? Паук совершает ошибки, Орнольф исправляет
их...
Или это очередная иллюзия, которая существует только потому, что кажется
правильной? Вспомнить бы хоть раз, когда Паук действительно ошибся, хоть раз,
когда Орнольф оказался прав, запрещая ему что-то...
Но это же просто смешно. Трусливые создания, удирающие от духов-разведчиков, все
эти киношные монстры, чудики из страшных книжек - в них нет ровным счетом ничего
ужасного. Даже "чужие" - Маришку передернуло при воспоминании о пещере с
кладкой, - но тем не менее даже эти чудовища не так уж страшны. Они материальны,
уязвимы для чар, а Паук вообще разделывается с ними не глядя.
- Все ужасно, - повторил вслед за ней Альгирдас. Ясный, пронзительный взгляд
ярко-зеленых глаз противоречил тягучему, томному голосу, - но вы же не верите,
Малышка. Вам нужны века, чтобы поверить в реальность фантазий: то, что
придумывает один человек, отрицают десятки, над тем, во что верят сотни, смеются
миллионы, и так без конца. Мало у кого находится достаточно сил, чтобы воплотить
свои выдумки... Мало у кого находится достаточно веры.
Он вдруг выпрямился и сел, одним гибким, нечеловеческим движением оказавшись в
объятиях Орнольфа, лицом к лицу, и продолжил уже совсем другим тоном, все так же
тихо, но очень тревожно:
- Я ничего не знаю об этих нелепых созданиях. Но если дети правы, нелепицами
дело не ограничится. А мы уже несколько дней не встречали обычных фейри, даже
низших - ни одного, только этих вот, придуманных. Может быть, они сильнее? ... -
без всякого перехода он заговорил на языке Ниэв Эйд, запнулся, бросил
растерянный взгляд в сторону Маришки и ребят и беспомощно посмотрел на Орнольфа.
- Объясни им!
- Я же не фейри, Хельг, - мягко сказал Орнольф по-русски, - я не верю в
фантазии.
- Но ты можешь перевести...
- Я могу, - неожиданно вмешался Макс.
Вот это да!
Маришка недоверчиво уставилась на эмпата, но тот не заметил, он во все глаза
смотрел на Паука. На Паука, наградившего его такой улыбкой, от которой звезды,
наверное, могли бы растаять и стечь на землю.
Макс ужасно покраснел - даже в полутьме видно было, какой он стал красный, - но
откашлялся и продолжил, как будто так и надо:
- Паук хочет сказать, что люди специально стараются не верить в то, что
придумывают. Слишком боятся поверить в страшное. Они... то есть, мы, конечно...
можем создавать настоящие кошмары. Настоящие... - повторил он упавшим голосом и
наконец-то отвел взгляд от Альгирдаса. - Жуть какая, - пробормотал, скорее сам
себе, чем остальным, - вы себе представить не можете, какая там жуть. Мы сойдем
с ума от страха, но не перестанем придумывать, мы так устроены, что не
перестанем, пока не умрем. С самого детства. Только дети верят, а мы - нет.
И слава богу! Мы, чтобы не верить, выдумываем другое. Паук, ты ведь этого и не
мог понять, правильно? Он не понимал, пока Орнольф не объяснил... зачем мы снимаем
эти фильмы, пишем эти книги, делаем столько всякой ерунды, когда ужас... ох,
блин, - голос, похоже, отказал и Макс сипло выругался. - Ужас отделен от нас
такой тонкой стеночкой, - сказал он, переглотнув. - Такой тонкой...
- Дверцей стенного шкафа, - прошептала Маришка, поддаваясь излучаемому эмпатом
страху.
- Но разве это не Межа была? - спокойно уточнил Дюха. - Стеночка, отделявшая нас
от фейри. Она пропала, вот и полезло всякое.
- Ни хрена, - отрезал Макс, - всякое еще даже не оформилось. Оно все еще
здесь, - он ткнул себя пальцем в лоб, - и чтобы оно здесь оставалось, мы
придумывали страхи поменьше. Нелепые - подходящее слово. Паук как раз и хочет
сказать, что если уж воплотились эти придумки - дурацкие, в которые никто, кроме
детей и не верил... даже дети не верили... значит то, во что мы способны поверить
гораздо легче и быстрей, тем более должно стать реальностью.
- Все правильно, - Альгирдас медленно поднялся. Несколько секунд смотрел на
Макса сверху вниз, а потом вдруг наклонился и легко погладил его по щеке, -
окагэсамадэ* [[76 - Благодарю (яп.)]] , Максим! Эраи!* [[77 - Молодец (яп.)]]
Вау! Маришка с Дюхой переглянулись, едва удержавшись от того, чтобы не
засмеяться. Так стало легко. Так радостно.
Альгирдас бесшумно выскользнул в ночь. Макс сменил цвет с красного на пунцовый.
Это же он сейчас дурел от радости, только, наверное, сам этого не понимал.
Хотелось надеяться, что не понимает. Он наверняка думает, что Паук повел себя
возмутительно, с точки зрения Макса Паук почти всегда ведет себя возмутительно,
и Макс, слава богу, не понимает, как сильно и безнадежно он в Паука влюблен.
Зато со всех остальных, по крайней мере за себя с Дюхой Маришка могла ручаться,
мгновенно слетела душная пелена безнадежности и страха.
- Эмпат в отряде, - проворчал Орнольф, ни к кому конкретно не обращаясь, - это
сущее бедствие.
Что правда, то правда. Безудержно улыбаясь, Маришка закурила. Макс, не спросясь,
вытащил сигарету из ее пачки, прикурил от уголька и глубоко затянулся.
- Какого хрена он прикидывается педиком, а?! - жалобно воззвал он к Орнольфу. -
Мы же знаем, что он вампир! Что за удовольствие корчить из себя... блин...
Орнольф весело фыркнул. Воздвигся на ноги - громадный, в темноте и вовсе
безразмерный, - подхватил свою куртку и вышел вслед за Альгирдасом. Вскоре его
голос неразборчиво послышался откуда-то снаружи.
Маришка выглянула, поманила Макса, Дюха тоже подлез поближе. Сквозь прозрачный
полог, они видели две черных тени на фоне темного неба. Через минуту тени
слились в одну.
- Кто скажет, что они любовники, - пробормотал Дюха, - в того я первый брошу
камень. Такой большой, какой смогу поднять, а я один раз чуть "тойоту" не
поднял. Но, знаешь ли, Макс, того, кто скажет, что они не любовники я просто
убью на фиг. А ты никак понять не можешь, - закончил он без всякой логики.
- Хорошо сказал, - буркнул Макс, совершенно случайно стряхнув пепел прямо на
штаны Дюхе, - мощно задвинул! Внушает!
ГЛАВА 3
- Ты не перестаешь меня удивлять. Что еще тебе известно о смертных такого, чего
ты знать не должен?
- У мечты есть имя, - с улыбкой отозвался Альгирдас и встал так, чтобы Орнольф
загораживал его от любопытных взглядов из шатра. - Смертные тоже мечтают.
Конечно же, я многое о них знаю. Но понять, а тем более рассказать могу не
всегда, и только на нашем языке. Они мечтают не только об ужасах, знаешь... о
чудесах тоже.
- Ну, это ты дал понять более чем доступно, - Орнольф хмыкнул, - чудотворец...
Никак не могу привыкнуть к тому, что ты - высокий фейри. Владыка Ду'анн алла.
- Не привыкай. Должен же хоть кто-то считать меня человеком. Кстати, высочайший
владыка Гуанду справлялся насчет тебя.
- М-м?
- Он почел бы за честь видеть тебя среди своих рыцарей. Хочешь стать высоким
фейри, а, рыжий? Тогда у верности будет имя Касур.
- Ты это серьезно?
- Да.
- А ты сам хочешь...
- Да.
- Мог бы и подождать, пока я спрошу.
- Зачем? Я же знал, о чем ты спросишь. И, отвечая на третий вопрос, Орнольф,
нет, я на твоем месте не выбирал. У меня не было выбора. Я - высокий владыка, но
высочайшего просто нет, а если он когда-нибудь появится, его будут звать Ду'анн
алла. Вот такие дела... Я немного устал, рыжий.
- В переводе с паучьего на общепринятый это означает "с ног валюсь", - ворчливо
заметил Орнольф, слегка одуревший от услышанного, - пойдем-ка спать.
Альгирдас мотнул головой и сел на землю, прислонившись к переднему колесу
внедорожника:
- Не настолько устал. Просто посижу тут. Недолго. У тебя пар изо рта идет, на
улице холодно да?
- А ты не чувствуешь? - Орнольф присел рядом.
Автомобиль был чистый, словно только что из салона, как будто не он изо дня в
день колесил по самым неуютным и диким краям. Появилась дурацкая мысль, как бы
не запачкать его пропылившейся курткой.
- Я велю рабам почистить твою одежду, - пробормотал Альгирдас. - Сейчас, только
покурю...
Сигарету у него Орнольф без лишних слов отобрал. Альгирдас даже спорить не стал.
Закутался поплотнее в плащ, как будто тоже замерз, и почти сразу заснул.
Выключился. Усмехнувшись, Орнольф шуганул засуетившихся рабов, взял Паука на
руки и отнес в шатер.
...Последнее время Хельг снова стал спать. Нечасто. Раз или два в неделю.
И недолго. Но по сравнению с его обычным бессонным графиком даже раз в десять
лет было бы много.
Он уставал. Слишком напряженно работал, а восполнить затраченные силы было
нечем. Пригодные для еды фейри заключили с ним мир, пригодные для еды люди -
даже если не брать во внимание то, что Хельг лишь в самых крайних случаях
соглашался есть людей - все были необходимы, каждый на своем месте. В пищу-то
годились только маги и жрецы, а по нынешним временам и те и другие были
нарасхват.
Орнольф без раздумий отдал бы Хельгу всю свою кровь, он бы жизнь ему отдал не
задумываясь. Но то, что связывало их двоих - трепетное и великое таинство,
квинтэссенцию любви, невозможно было извратить, низвести до обычного
кровопийства. Просто не получилось бы, даже согласись они оба с тем, что это
необходимо. Зато Орнольф мог присматривать за ним, а это уже немало. Паук за
тысячу с лишним лет разучился уставать, не умел определять степень утомления... и
не вернись Орнольф сегодня, Хельг продержался бы и эту ночь, и следующую, если
бы понадобилось. Он-то искренне верил в то, что не настолько устал, чтобы
заснуть, но вот, пожалуйста, на минуту расслабился - и тут же отключился.
Похоже, прошедшие четыре дня его здорово вымотали.
Альгирдас даже не проснулся, пока Орнольф раздевал его. Спал, как спят дети,
крепко и спокойно. Не дышал вот только, но не может же он дышать все время.
Здесь, в их спальне, было тепло. И прежде чем укрыть Паука, Орнольф помедлил,
любуясь им. Каждой точеной линией прекрасного, чуть светящегося в полумраке
тела.
Ему нечасто выпадала возможность насладиться этим зрелищем. Те, кто знал их,
знал об их отношениях, вряд ли поверили бы, но тем не менее так оно и было.
Слегка улыбаясь, Орнольф провел ладонью над вытянувшимся на ложе Пауком,
очерчивая безупречные контуры, но ни разу не коснувшись белоснежной, как будто
фарфоровой плоти. Не было в этом теле и близко ничего женственного, но было чтото
иное, что-то, чем Орнольф любовался, даже не пытаясь понять себя. Четкие
очертания мускулов под гладкой, без единого волоска кожей, тонкий изгиб от шеи к
узкому лицу, контраст между черным и белым, между тьмой и ясным, призрачным
светом.
- Эйни... такой красивый.
Он до подбородка укрыл Альгирдаса одеялом, поцеловал холодные губы и почти
беззвучно, как будто боялся нарушить этот мертвый сон, шепнул:
- Сердце мое, птаха, как же я люблю тебя!
Малая толика нежности и заботы. Так же ненужных Пауку, как сон и еда. И так же
необходимых.
В первый раз, когда он вот так заснул - месяц назад, и вряд ли ту ночь получится
забыть, - Орнольф устроил ему постель в самом темном углу их спальни. Он еще
помнил тысячелетней давности путешествие в Ниэв Эйд, в компании свежеиспеченного
упыря. Да-а уж! Главное, что Орнольф вынес из того похода, это необходимость
держать спящего Хельга подальше от света. Тот к тому времени еще не научился сам
отыскивать подходящие убежища... он вообще никогда этому не учился, спасибо Сину и
Гвинн Брэйрэ, зато Орнольф науку освоил.
И сделал все по науке.
Совершенно не подумав о том, что Хельг давно разучился спать. Что состояние
между сном и пробуждением, потеря памяти, дезориентация, такие привычные для
людей, что они чаще всего просто ничего не замечают, для Паука станут неприятным
открытием.
Когда через три часа тот проснулся... ох... безмолвный вопль ужаса разнесся, как
показалось Орнольфу, на сотни километров. Люди в новом мире снов не видели, та
же беда, что и с медитациями - сознанию некуда уходить, оно и не уходит, но на
Хельга это правило, конечно же, не распространялось. Он едва не сбежал. Орнольф
успел поймать его, уже почти невидимого, и сам уцелел, наверное, только потому,
что Хельг на грани пробуждения оказался в самых жутких своих кошмарах.
В каких, догадаться было нетрудно. Во взгляде, брошенном на Орнольфа, ярость
мешалась с отвращением. Хельг хотел убивать. Боги, он мечтал об убийстве, но
даже сходя с ума от ненависти, помнил, что убивать нельзя. Это Дигр вколотил в
него накрепко. Навсегда. И той ночью это спасло жизнь Орнольфу. Кое-что,
оказывается, за тысячелетие не изменилось, и на своего проклятого братца Молот
Данов походил по-прежнему.
Опыт он учел. И с той поры они с Хельгом спали вместе. А поскольку они и раньше
запросто могли бы претендовать на звание "лучшей пары тысячелетия", теперь у них
в этой номинации, пожалуй, не осталось конкурентов.
...Уже глубокой ночью, сквозь сон, Орнольф почувствовал, что Хельг проснулся. Он
успел пожалеть о том, что сейчас останется один, когда Альгирдас - гибкий,
тонкий, ледяной, - вдруг скользнул к нему в объятия. Прижался так, словно хотел
врасти плотью в плоть, душой в душу. Орнольф задохнулся от благоухания
разметавшихся по подушке волос, от сводящей с ума нежности гладкой кожи. И смог
лишь тихо застонать сквозь зубы, когда чуткие ладони заскользили по его телу,
когда холодные губы обожгли поцелуями лицо.
Благие боги... Эйни...
Отчетливо слышимый стук собственного сердца, биение пульса, мгновенное
предчувствие боли там, где касаются кожи твердые клыки. Безмолвный вопрос:
можно? И так же молча Орнольф зарылся пальцами в шелковую черную гриву. Конечно,
можно, любовь моя... все, что ты захочешь.
Это вино. Это не яд и не кровь.
Это вино. В нем нет ничего, кроме меда.
Солнечный хмель - источник для терпких слов:
Такова его природа.
Пусть плачет о смерти тот, кто не смог одолеть немоту.
Пусть тот закроет глаза, кто привык к полутьме,
кто не может стоять в свету.
Я знаю, что свет слепит,
Я знаю, что боль поет,
Я знаю - душа звенит,
Когда оборван полет.
Пусть тот клянет свой удел, кто слаб идти до конца.
Пусть тот страшится судьбы, кто все рассчитал,
кто не видит ее лица!
Это вино. Зачем ты выпил его?
Выбрать свой путь - твое врожденное право.
Но это вино - и поздно жалеть того,
Кто открыт его составу.
Когда сожжены мосты,
Моря переходят вброд.
Но знал ли об этом ты,
Ступая на тонкий лед?
Из раны сочится мед,
Пока твоя боль жива.
Я знаю, что кровь пойдет,
Когда иссякнут слова.* [[78 - Лариса Бочарова]]
- Я говорил тебе, что теплым ты мне нравишься гораздо больше?
Спать уже не хотелось, вставать не хотелось тоже, и Орнольф валялся на постели,
закинув руки за голову. Ежась от легкой щекотки, когда Хельг кончиками пальцев
начинал вырисовывать на его груди непонятные узоры.
- Два миллиона раз, или около того. Странно, что твоя кровь по-прежнему горячая.
Серебро должно быть холодным.
- Железо тоже, - Орнольф встретил недоумевающий взгляд и объяснил: - Кровь у
людей красная, потому что в ней железо. А в крови фейри на самом деле нет
серебра, есть только чары.
- Железо в крови?! - Альгирдас недоверчиво хмыкнул. - Скажешь тоже! Повторяешь
за смертными всякие глупости только потому, что они придумывают для глупостей
умные слова. У людей кровь красная и горячая, потому что в ней солнце, огонь и
лава. А в крови фейри луна, звездный свет и холод неба. При чем тут железо?
- Хельг, ты чудо! - весело сообщил Орнольф.
Альгирдас задумался.
- Если бы я был живым, - заметил он невпопад, - я никому не позволил бы пить
свою кровь. Никакому упырю, - по красивому лицу скользнула гримаса отвращения. -
Я помню, как это...
- Даже мне не позволил бы?
- Ты не упырь. И ты не стал бы... ну... как я.
- Не стал бы убивать Сенаса? - уточнил Орнольф. - Позволил ему убить себя?
- Может быть, - Альгирдас пожал плечами, - а может, нашел бы другой способ.
Конечно, если бы было очень нужно, я, так и быть, дал тебе капельку крови.
Орнольф ухмыльнулся:
- Это говорит Паук, отдавший мне и кровь, и тело, и душу, и даже не
потребовавший ничего взамен. Кстати, ты внутри белого пятна ничего знакомого не
чувствуешь?
- Сенаса? - Альгирдас мгновенно перестал улыбаться. В нем как будто струна
натянулась.
- Сенаса, - кивнул Орнольф. - Это только предположение, но мертвые уходят в
закрытую зону тысячами, а он - единственный, кто обладал властью над таким
количеством мертвецов.
- Власти он давно лишился. Его сразу после воплощения перестали уважать.
- Угу, - задумчиво согласился Орнольф, - перестали. Потому что такова была
политика Змея. Сенас лишился сюзерена, и от него немедленно отвернулись все
вассалы. А если предположить, что он нашел себе нового господина?
- Элиато вполне мог пригреть его, - проговорил Альгирдас почти неслышно, - в
пику Змею, и в пику Волку.
- А еще, потому что Сенас действительно ценный раб. Он утратил могущество, но не
силы, да и твой сын... Тише, маленький, - Орнольф удержал дернувшегося Паука, - ты
же не собираешься отправляться туда прямо сейчас.
Паук, судя по всему, собирался. Именно сейчас.
А если уж он куда собрался, останавливать бесполезно. Орнольф все-таки сделал
попытку сразу после того, как подавил желание укусить себя за язык.
- Мне хотелось бы быть поблизости, когда ты туда сунешься, - начал он издалека
...Поділитися у соцмережах
