Жанр: Фантастика
Охотник за смертью
...и не
успела. С чмокающим звуком лопнули десятки мембран. Со всех сторон на Маришку с
Максом бросились зеленые, проворные головастики. Она крикнула: "сках!",
одновременно выталкивая эмпата в подземный ход. Запоздала с заклинанием: сразу
два головастика оказались под щитом, и выстрелы максового пистолета прогремели в
подземелье так громко, что часть потолка обвалилась, засыпав чудовищ.
Щит чар не удержал пули. Слава богу! Слава богу! Слава богу... что сил ее не
хватило на то, чтобы сотворить более мощное заклинание. Иначе Макс не сумел бы
застрелить головастиков, уже провинтившихся насквозь через ее разгрузку.
Снайпер, блин...
Пока остальные эмбрионы, или кто они там, копошились под грудой земли, Маришка с
Максом лезли на поверхность. Макс честил ее на все корки, что не мешало ему
бежать по узкому, осыпающемуся под ногами ходу, как по дорожке стадиона. Маришка
не отставала. Ей все время казалось, что заклинание вот-вот разрушится, и какаянибудь
тварь вцепится в... ну, в нежную часть тела.
Тугая петля захлестнулась вокруг ребер. Маришку рывком, как будто на буксире у
грузовика, выдернуло на поверхность. Она по инерции пролетела еще несколько
шагов, упала, больно ударилась локтем, однако смогла перекатиться и быстро
вскочить на ноги. Рядом, морщась, потирал коленку Макс. А Паук, встав между ними
и провалом пещеры, кромсал паутиной выпрыгивающих из темноты головастиков.
На ломтики. В клочки.
Он был так зол...
Весь мокрый - с волос текут струйки воды. Он даже плащ надеть не успел, а не
застегнутая шелковая рубашка облепила тело, став почти прозрачной. Заглядевшись
на него, Маришка с трудом вспомнила, что нужно делать. И чуть не замешкалась,
призывая духов. Если бы не косой взгляд Альгирдаса, острый, как режущая нить
паутины, она бы так на него и таращилась, открыв от восхищения рот.
Однако такие паучьи взгляды очень быстро возвращают к реальности. Маришка сплела
заклятье - из земляного хода, так же, как в прошлый раз, дохнуло дымом и
пламенем.
- Тайрибл!* [[69 - Нечто, от чего одни неприятности и беспокойство]] - бросил,
как ударил, Паук, не беспокоясь о том, что его не поймут.
Его поняли.
- Альгирдас... - начала было оправдываться Маришка.
- Брэлл мвирэ!* [[70 - Девушка, появившаяся на свет в результате ошибки]] -
резко оборвал Паук, тряхнув мокрыми волосами, на которые уже начал налипать
всякий гадкий мусор. - Брэлл съяньшэ* [[71 - Парень, появившийся на свет в
результате ошибки]] , - прошипел он, глянув на Макса.
Похоже, предполагалось, что после этих слов Маришка с Максом пойдут биться
головой о камни. Ей действительно захотелось сделать что-то подобное, несмотря
на то что языка Ниэв Эйд она не знала и о смысле сказанного могла только
догадываться.
Паук уходил, не оглядываясь. Шел как всегда легко, ни облачка пыли не
поднималось из-под высоких сапог, но почему-то создавалось впечатление, будто он
вбивает в землю каждый шаг.
Очень злой Паук.
Слава богу, он успел хотя бы отмыться от взрослых алиенсов, то есть, от того,
что осталось от взрослых алиенсов, после заклинания "плаекх'ха-бао", а то был бы
сейчас еще злее. По десятибалльной шкале Чавдаровой-Адасова, эта злость тянула
на шестерочку. А вот, например, восьмибалльная злость включала в себя ломание
всего, что ломалось, и разбивание всего, что разбивалось. Все не ломающееся при
этом подвергалось агрессивной обработке с целью сломать и, насколько успела
понять Маришка, без помощи Орнольфа или нескольких убийств такая злость не
проходила. Злость на пять баллов выглядела великолепно, была малоразрушительна и
опасна, в основном, только для врагов. Злость до трех баллов включительно была
нормальным состоянием Паука. А шесть баллов - это миленькая перспектива провести
время, оставшееся до воссоединения с Орнольфом и Дюхой в обществе Паука
безмолвствующего и угрюмого, как сыч.
Да, была еще злость на десять баллов!
И бесконечная выжженная пустыня вокруг - прямое следствие одного-единственного
приступа такой злости.
- Я же говорил, - пробормотал Макс, пока они тащились следом за Альгирдасом, -
не надо было туда лезть.
- Без тебя знаю.
- Как он без машины так быстро добрался?
- Как-как, - Маришка снова ощутила укол совести, - через Межу.
Оставшиеся десять минут Макс задумчиво молчал. Может, пытался без подсказки
сообразить, как можно ходить через Межу, когда ее нет уже шесть с лишним
месяцев?
Можно было, и Маришка даже знала, как это делается, только у нее не хватило бы
сил на такой подвиг. Особенно, если спешить, как спешил Альгирдас. Орнольф, тот,
пожалуй, мог, но ему эти полкилометра дались бы таким трудом, что по прибытии на
место от чародея оказалось мало толку. А Паук... ну, он мастер. Гроссмейстер.
Орнольф говорит, что Паук всегда, еще в детстве умел "уходить" почти
моментально, как выключатель поворачивал. "Уходить", значит отпускать душу... это
что-то вроде медитации, только иначе, в общем, нормальный человек так вообще не
сможет, а специально обученным на это требуются часы, если не дни глубокого
сосредоточения.
Требовались. Раньше. Когда душе было куда идти.
Сейчас, с одной стороны, стало удобнее. Куда бы ни устремилась душа, за ней
неизменно последует тело. С другой же стороны, обремененная плотью, душа никуда
устремиться и не может, хоть из кожи вон вылези. Из кожи вылезти как раз и не
получается. Ни у кого, кроме Альгирдаса. Тот - ага вместе с телом, и - того.
Куда захочет. Но одно дело уходить на тонкий план тонкой же составляющей, и
совсем другое - идти туда во плоти. Результат, ну, никак не оправдывает
затраченных усилий.
Сегодня оправдал... Правда, сейчас Паук, наверное, думает, что лучше бы Маришку с
Максом там, в пещере, съели живьем, всем бы легче стало. Фиг вам - легче! Их бы
не съели, а вселились, чтобы потом в их телах прийти к другим людям, и уже там
вылупиться. Во всяком случае, в кино было как-то так.
Но ведь эти твари не из кино, правда? Не может быть такого, чтобы они были - те
самые.
Собственно, "через Межу" - это были теперь просто слова. Сама Межа - Идир, грань
между миром тварным и волшебным, - исчезла.
Конец света. Он случился. Правда, не тот, что был запланирован в "Откровении",
только прелюдия к нему, но от этого нисколько не становилось легче.
А ведь это лето было лучшим в ее жизни. В этой жизни, в этой реальности, куда
придумал ее Олег. В жизни другой, прежней, ее лучшим летом, лучшим годом был
тот, когда они любили друг друга. Ну, а здесь - здесь вот так.
Нет, правда. Нынешним летом Маришка с некоторым удивлением признала, что она
существо приземленное и очень любит деньги. Странно, что пока у нее денег не
было, не было и особой любви к ним, а вот как только они появились... деньги, о
каких она даже и не мечтала никогда.
Вслед за признанием факта своей приземленности появились и другие мысли на ту же
тему. Так, например, Маришка вспомнила, что Артур говорил, будто бы Альгирдас -
это мечта, эйслинг* [[72 - Мечта]] . И благородные фейри, немногие из них, с кем
довелось познакомиться, они тоже говорили, что у мечты есть имя - Ду'анн алла.
Не понять, то ли смеялись они над Альгирдасом, то ли всерьез... В общем, Маришка
решила, что ничего они не знают - ни Артур, ни фейри, - жизни они не нюхали.
Настоящая мечта - это деньги, а когда они есть, есть и все остальное.
И сразу поняла, что ни фига подобного. Все есть, да, кроме Паука. Ну, то есть не
именно вот Альгирдаса Паука, потому что кто из людей его видел-то, а чего-то
такого же недостижимого. Прекрасного и недоступного. Чего-то, к чему душа
тянется, всю жизнь тянется, даже у тех, кто об этом не знает, но когда, вроде
бы, уже дотянулась, оказывается, что нет, что Паук по-прежнему далеко, хоть и
близко.
Привели ее размышления к парадоксальному выводу о том, что Орнольф - самый
счастливый человек из людей и из фейри, потому что... потому что Паук ему
принадлежит, хоть они и не любовники. Ну, технически - не любовники.
И получалось так, что Орнольф - самый несчастный человек, потому что разве может
быть счастливым тот, чьи мечты не просто сбылись, а... - как это сказать? - стали
его собственностью? Тот, у кого есть все, о чем только можно мечтать, в том
числе и сама по себе мечта, он же не может быть счастлив.
Ага. Только Орнольфу его сбывшаяся мечта доставляла порой столько проблем, что,
пожалуй, ему еще было о чем мечтать. Это к вопросу о том, что злость от одного
до трех баллов - естественное Паучье состояние.
Как бы там ни было, тогда, в мае-июне, несмотря на маячившие в перспективе
сложности все из-за тех же денег, несмотря на все неясности с ее нынешним
статусом в ИПЭ, несмотря даже на то что Альгирдас при первой возможности
поспешил вернуться из тварного мира к себе, в Воратинклис, и Орнольф ушел вместе
с ним - все равно Маришка чувствовала себя счастливой. В четвертый раз за этот
год ее жизнь повернулась или перевернулась, в общем, началась как будто заново и
по-другому.
Она тоже вернулась домой. Из сказки в реальность. Сказка была страшная, хоть и
красивая... или красивая, хоть и страшная. Вернуться домой оказалось так странно.
Мама с папой встречали в аэропорту - такие обычные, среди обычных людей, но
свои, родные. И они так беспокоились. Это было бы забавно, их беспокойство,
расспросы о том, как прошла командировка, сетования мамы на то, что их доченька,
такая маленькая, одна прожила два месяца где-то на краю земли... конечно забавно,
ведь если бы они только знали, как на самом деле провела Маришка эти месяцы! Но
нет, смешно ей не было.
Было немножко грустно.
Было хорошо.
Орнольф сдал ее родителям с рук на руки. Как забирал в марте, так и вернул.
В целости и сохранности, как он сам сказал. Орнольф разговаривал с отцом Маришки
очень уважительно, а отец с ним - как бы покровительственно, с нескрываемой за
нее, Маришку, гордостью. Мол, а чего же вы ожидали, молодой человек, от нашей
дочки, кроме выдающихся успехов в области этнографии?
Потом мама сказала, что Орнольф очень молод для научного руководителя, и,
наверное, он большой ученый. А папа подтвердил, что, да, конечно, наверняка.
И они расспрашивали Маришку, а она отвечала. Иногда невпопад. Мама осторожно
поинтересовалась, не красит ли Орнольф волосы. И когда услышала, что нет, с
явным облегчением вздохнула. Только заметила, что никогда не видела такого
яркого рыжего цвета, прямо почти красного. А папа заговорил о неандертальцах и
кроманьонцах. Кто-то из них был рыжим, папа не помнил точно, кто, но рассуждал
уверенно, и ни мама, ни Маришка его не перебивали.
А потом, уже дома, она сказала, что их научная группа сделала очень важное
открытие. Чисто случайное такое открытие. В общем, нашли что-то вроде клада, и
им полагается двадцать пять процентов, и... да уж! Это сложно, оказывается, -
обманывать родителей. Как-то... ну, неудобно. Однако Маришка выложила целую кучу
бумажек и документов, подтверждающих, что да, она действительно имеет право на
двадцать пять процентов от стоимости найденного клада, и в денежном эквиваленте
это выражается солидной суммой, и деньги эти лежат на ее, Маришки, личном счете
в банке. А как доказательство существования клада, присовокупила к документам
еще и дареные шпильки.
Это все Орнольф.
То есть, это Паук. Они ведь много разговаривали, Паук и Маришка, чуть ли не
каждую ночь трепались. Все больше о жизни. О реальной жизни, о которой Альгирдас
ничего почти и не знал. Он все запомнил, оказывается, и был глубоко впечатлен
"нечеловеческими" условиями, в которых Маришке приходится жить.
Господи, ну до чего же наивное существо Альгирдас Паук! Древний. Мудрый. До того
смешной иногда... Ничего-то он не знает о людях.
Маришка, прощаясь, клятвенно пообещала ему, что теперь непременно будет жить в
человеческих условиях. А раз обещала, надо делать.
Но мама, прежде всего тайком от самой Маришки, отправилась в УрИПЭ, дошла до
самого Корнева и выяснила все насчет нежданно свалившихся денег. А Сергею
Ивановичу ничего больше не оставалось, кроме как подтвердить версию Орнольфа.
Куда бы он делся?
А потом, пока родители с удовольствием ходили по риэлторским конторам, пока они
строили планы о том, как купят или построят домик за городом, пока занимались
еще тысячей разных вещей, которыми, наверное, неизбежно приходится заниматься
всем, на кого сваливаются вдруг деньги, Маришка без стеснения воспользовалась
оформленными в феврале визами.
У нее был потрясный велик. Было свободное время. Были все необходимые документы,
деньги и вагон волшебства в придачу.
Это было сумасшедшее лето!
Это было прекрасное лето!
Лучшее. И других таких, наверное, уже не будет.
Не будет.
Маришка сидела под пологом шатра из желто-бежевого шелка, смотрела на бежевожелтую
пустыню, вспоминала лето и чувствовала, как все глубже и глубже
погружается в густую, вязкую грусть.
У мамы с папой теперь был свой домик за городом, но совсем не такой, как они
мечтали. Сейчас они жили в двухэтажном флигеле в саду Поместья, в полукилометре
от громады Воратинклис. Там, конечно, было хорошо, безопасно и удобно, и очень
красиво. Но что толку? Эту жизнь никак нельзя сравнивать с той, что была раньше.
В обычном мире, среди обычных людей.
И мама все время приводила туда беженцев. Детишек каких-нибудь. Обычно
детдомовских... прошлая жизнь, та, в которой Маришку убил милый детдомовский
мальчик, ничему маму не научила, даже на бессознательном уровне - ничему.
Отец не возражал. Наоборот. Маришка несколько раз за эти полгода бывала в
Поместье, и каждый раз родители заводили разговор о том, что лучше бы им
перебраться в Воратинклис, а во флигеле можно было бы разместить детишек с
воспитательницами. Вообще-то, там действительно могло поселиться человек
тридцать, и понятно было, что мама с папой чувствуют себя, мягко говоря,
неудобно, занимая вдвоем такой большой дом, в то время как множество беженцев с
трудом размещаются в Воратинклис и в шатрах, расставленных в саду.
Только Альгирдас не желал ничего слышать об этом. Он говорил, что не понимает,
почему родители Маришки должны жить вместе с другими смертными. Из каких таких
соображений они не заслужили ничего лучше?
...Отдавая последние распоряжения рабам, разбивавшим лагерь, Паук несколько раз
покосился на Маришку. Потом подошел и сел рядом, легко коснулся ее руки.
- Не грусти, Малышка. Я... напрасно ругал тебя. Но ты ведь грустишь не поэтому.
- Мне так жалко, - она судорожно вздохнула, чтобы не всхлипнуть, - так всех
жалко, Альгирдас!
- Так и должно быть. Ты - женщина, женщины созданы для того, чтобы жалеть и
любить.
- Женщины злые, Паук, ты даже не представляешь... женщины очень злые. Они... у нас...
они даже сами умирали, только чтобы людей побольше убить. Взрывались. Дуры
такие, если бы они знали, что будет - вот так... А мне так жа-алко...
Она все-таки разревелась, уткнувшись в плечо Альгирдасу. Как маленькая. А он
молчал, только гладил ее по голове. И ничего не говорил.
Ни слова.
ГЛАВА 2
Через три дня Орнольф смог отчитаться перед Пауком о проделанной работе. Андрей,
может, и не превзошел сам себя, но только потому, что парень и так был на голову
выше большинства своих коллег по цеху. Сорок часов работы, напряженной, но для
него вполне подъемной, и из лазарета выписали последнего заболевшего. Благие
боги! Обычные целители, если они целители, а не шарлатаны, больше двух человек в
день с подобными болезнями не принимают, а тут пятнадцать, причем большинство -
детишки, к ним особый подход нужен, дополнительные усилия. Ничего, справился
старший лейтенант, хоть и взопрел.
Редчайший дар у человека, а в ИПЭ его использовали как бойца - ну, не странные
люди?
- Врач им все равно нужен, - сказал Орнольф, связавшись из поселка с
Альгирдасом. - Лаки, здешний вождь, готов принять беженцев. Они тысячу человек
возьмут безболезненно, а на такое количество одного шамана маловато. И, Хельг,
Лаки согласен взять детей и стариков.
- Он хороший человек, этот Лаки, - ответил Паук, и Орнольфу не понравилось, как
устало прозвучал его голос, - ладно, я понял. Сейчас свяжусь с Альбертом. Что у
них с мертвецами?
- Все то же. Эйни, что мне сказать Кунице? Мы подключим их поселок к общей сети,
или...
- Я побью тебя, Орнольф Гуннарссон, - Альгирдас заговорил гораздо бодрее. -
Конечно я брошу к ним ниточку, но не смей...
- ...называть тебя Эйни, - Орнольф кивнул, - как скажешь, Спайдербой.
Паук взрыкнул так, что если бы разговор не шел через паутину, Орнольфу заложило
бы уши.
- Уже лучше, птаха, уже лучше. Что у вас?
- С-сидим, - прошипел Альгирдас, - лагерь разбили, до утра с места не сдвинемся.
Зеленых этих, вроде бы, всех повыбили.
- Устал?
- Да нет... Дети устали.
- Я скоро вернусь, - пообещал Орнольф, разом отменяя намерение задержаться в
поселке Лаки еще на недельку.
- Ты уж постарайся. Мне переводчик нужен, рыжий, я и половины слов, которые дети
говорят, не понимаю. Они что-то знают об этих низших... которые не низшие вовсе, -
Паук вздохнул. - Возвращайся поскорее, а?
- Послезавтра. А ты с утра отправь сюда Максима, пусть подготовит народ к приему
новых поселенцев. И, любовь моя, пока меня нет рядом, не рискуй понапрасну,
ладно?
Паук тихо рыкнул что-то, похожее на ругательство, и оборвал связь. Это было его
вариантом слов "я тоже тебя люблю", так что Орнольф лишь улыбнулся на эту
выходку. Поймал внимательный взгляд старлея Панкрашина и кивнул:
- Завтра днем будем встречать беженцев.
- Зашибись, - прокомментировал Андрей. - Орнольф, слушай, если здесь тоже будут
женщины, пусть их к тебе отправят, ага?
Датчанин в ответ только плечами пожал. Женщины, безусловно, будут. Но пусть их
отправят к нему. Жалко, что ли?
Лаки действительно хороший человек. И Куница тоже ничего парень. Хотя, в отличие
от вождя, мыслит пока еще категориями наивными и гуманистическими. С ним Орнольф
не стал бы и заговаривать ни о детях, ни о стариках. Знал он таких парней, как
этот. Куница, хоть и шаман, а в душе все равно человек своего времени,
воспитанный на идеалах, не успевших себя изжить. В шестидесятые он присоединился
бы к хиппи, но, поскольку жил в начале третьего тысячелетия, стал искать себя в
борьбе за равенство и братство всех народов, живущих в великой Америке.
Хвала богам, что не нашел. Что спивающийся шаман, обитатель трейлерного поселка
в резервации, заставил Куницу вернуться домой, чтобы закончить обучение и пройти
инициацию.
М-да. В общем, Куница сказал бы, что они примут и прокормят, и воспитают столько
людей, сколько к ним пришлют. Хоть тысячу, хоть десять тысяч. Кунице ножом в
печени была бы сама мысль о том, что людей можно делить на тех, кого стоит
спасать, и на тех, кого следует предоставить их собственной судьбе.
Орнольфу и самому такие мысли не нравились. А куда деваться? Он начинал выбирать
поневоле, поневоле задумывался. Потому и старался переложить подобные миссии на
плечи Паука. Вот для кого и речи не шло о выборе. Альгирдас собирал партии
беженцев наугад, следил разве что за тем, чтобы семьи не разбивались, да друзья
оставались вместе. И никакими сомнениями не терзался. Люди оставались для него
людьми, не делились на плохих и хороших, полезных или тех, на ком можно ставить
крест. А из детей, по его мнению, вообще можно было слепить все, что угодно,
пока они еще дети.
Он ошибался. Но Орнольф не собирался его разубеждать. Альгирдас за последнее
время и так совершил немало неприятных открытий. И непонятно, каким богам
возносить хвалу за то, что его иллюзии выдержали столкновение с
действительностью.
Пятьдесят с лишним лет прошло после окончания Второй мировой войны, и все эти
годы Орнольф, как мог, защищал Паука, свою птицу-синицу, печального принца.
Защищал от реальности человеческой жизни. Только для того, чтобы пожалеть об
этом теперь, когда реальность сама явилась к ним во всем своем уродстве,
растеряв по пути одежки кажущегося благополучия.
Орнольф знал, что привыкнуть можно ко всему, в том числе, к жестокости. А тот,
кто живет среди фейри, вообще привыкает к жестокости очень быстро. Многие
племена волшебного народа лишены милосердия в буквальном смысле. Владычица
Кэльтрув* [[73 - Милосердие]] и ее подданные не оделяют их своим вниманием, и
души этих существ - или дух, у тех, кто не имеет души - никогда не затрагивали
ни жалость, ни доброта, ни даже сочувствие. Паук, почти тысячелетие проживший на
Меже в окружении самых разных, самых чудовищных представителей дивного народа,
довольно легко относился к зверствам, которые эти фейри учиняли над соседями и
соплеменниками. Он даже прощал им попытки сотворить что-нибудь с ним самим.
И тот же Паук в меру сил всегда наказывал за излишнюю жестокость тех рыцарей и
владык, кого Кэльтрув не лишала своего высочайшего покровительства. С его,
паучьей, точки зрения, тот, кто способен жалеть не имеет права быть
безжалостным. Хотя вряд ли сам Хельг взял бы на себя труд отчетливо
сформулировать это правило.
Он еще и потому так хорошо относится к смертным, высокомерный Паук Гвинн Брэйрэ,
умеющий жалеть, но не желающий прощать, что, в отличие от самих людей, знает:
подобно многим фейри, они лишены добродетелей. Любых.Благие владыки, начиная с
мудрой Кэльтрув и заканчивая бескомпромиссным Гуанду* [[74 - Честь]] ,давнымдавно
изгнаны Змеем из тварного мира. Многие из них звались когда-то богами, но
даже божественный статус не спас их от Жемчужного Господина. А все доброе, что
есть в смертных - это только и исключительно заслуга самих людей.
И хотя не нужно хорошо знать смертных для того, чтобы понять, что в большинстве
из них хорошее обусловлено только плохим, Паук об этом даже не подозревал.
Заботами Орнольфа, и, отчасти, в силу собственной наивности.
...А тот городок, по стечению обстоятельств, стал первым местом, куда они прибыли,
чтобы помочь тем, кто выжил.
Маришка была с ними, ее лейтенанты, и еще двое вольных охотников - молодые
парни, чабаны из Чуйской долины. У каждого из чабанов на счету было не меньше
десятка побежденных демонов, и по одной прирученной албасты`. В ИПЭ парни не
попали только потому, что образования, кроме паучьей школы, не имели никакого: в
демонов они верили, а в полезность властей - нет.
Живых в городе почти не осталось. Лишь несколько древних стариков, таких
немощных, что ими даже вечно голодная нечисть пренебрегла. Паук отправил
лейтенанта Адасова в помощь охотникам: аксакалам и их престарелым женам
следовало объяснить, что помереть, они, конечно, помрут, однако не сейчас и не
так быстро, как собирались. Тут без эмпата было не обойтись, а без самого Паука
- легко. И они с Орнольфом верхом на демонах отправились дальше, на окраину
городка. На карте там была отмечена школа-интернат, и ни Орнольф, ни, тем более,
Паук не сомневались в том, что дети давно эвакуированы. Поехали к школе только
за тем, чтобы взглянуть, не осталось ли там прикормленных собак и кошек. Их-то
вряд ли увезли в безопасное место.
Маришка запросилась с ними, и Паук подсадил ее на своего демона...
Во дворе школы - голом, асфальтированном дворе без единого деревца или хоть
какой-нибудь клумбы - они действительно нашли собаку. Точнее, существо, которое
выглядело, как собака. Такая себе дворняжечка средней лохматости, а на деле -
мелкий нечистик. Как-то он умудрился отбиться от стаи, но не сдох от голода,
гляди-ка, обосновался в бывшей школе.
- Чем он здесь кормится? - риторически поинтересовался Паук, убив духа одним
ударом, как комара прихлопнул. Он, вообще-то, брезговал обращать внимание на
низших фейри, но если встречал их возле людей, истреблял беспощадно.
А вопрос, пусть риторический, задан был не зря. В пустых домах заводится обычно
совсем другая нечисть. Духи этой породы кормились от живых людей, значит, живые
в школе остались. Ожидая найти где-нибудь в спальнях или на кухне еще нескольких
стариков, двое Гвинн Брэйрэ и Маришка взялись обыскивать здание.
Там гадко было. Вроде бы, школа-интернат - место, где дети живут, но даже воздух
в классах и коридорах казался каким-то липким и затхлым. И не потому, что
нечисти побывало здесь больше, чем в иной тюрьме не встретишь... подумав о
тюрьмах, Орнольф подумал и о том, что многие сиротские дома очень похожи на
исправительные учреждения для преступников. Для него-то это новостью не было.
А Хельг, хоть и морщился недоуменно, глядя на тусклые серо-зеленые стены, на
грязные окна с трещинами, заклеенными полосками бумаги, на слежавшиеся в твердую
массу матрацы на кроватках, хоть и фыркал брезгливо, но ни с чем этот дом не
сравнивал. У Хельга материала для сравнения не было.
Он только один раз спросил осторожно:
- А чья это школа?
Маришка вопроса не поняла: что значит "чья"? Зато Орнольф понял. Неохотно
буркнул, что школа - детская. И почти сразу Паук открыл ту дверь.
Грязную двустворчатую дверь, за которой обнаружился просторный зал, с каменным
полом и зарешеченными, серыми от пыли окнами. Запах пошел такой, что в глазах
защипало. Невыносимая вонь мочи, тухлятины, болезней. Загудели тысячи мушиных
крыльев. Орнольф сначала сплел защиту от вони и мух, и лишь потом разглядел,
куда же они пришли.
Зал был полон детей...
...Им многое довелось повидать после этого. Множество чудес и ужасов, изумлявших
даже тысячелетних Гвинн Брэйрэ. Они видели Пекин, заключенный в хрустальную
сферу, вокруг которой свернулся золотой дракон. Жизнь в городе замерла раньше,
чем жители узнали о катастрофе, и столица Поднебесной превратилась в гигантский
сувенир - прозрачный шарик с городом внутри. Отличный подарок Змею. Они видели
острова Японии, где люди, пережившие первые, самые страшные дни после
катастрофы, жили в мире с духами и демонами, под охраной своих богов. Для
японцев океан никуда не делся, и короткий отдых в деревне на острове Яну научил
их снова улыбаться, когда казалось, что эта способность утрачена навсегда. Они
видели христианские храмы, полные тепла и света, монастыри, принимавшие к себе
всех, кто нуждался в помощи. Видели храмы и монастыри, сами стены которы
...Поділитися у соцмережах
