Жанр: Фантастика
Охотник за смертью
Наталья Игнатова
Охотник за смертью
Это роман о тысяче лет жизни, приключений, боев, потерь и любви. Конечно же
любви.
Рожденный править людьми и защищать их от зла, могущественный чародей,
полноправный владыка своей земли, лучший из охотников на жестоких и злобных
тварей, таящихся в ночи, за какой-то месяц Альгирдас Паук потерял все: семью,
любовь, честь и самое жизнь. Он сам превратился в такое же чудовище, как те,
которых должен был убивать. И заключил сделку с воплощенным злом ради призрачной
надежды когда-нибудь, прожив тысячу лет, вернуть своего пропавшего сына.
Наталья ИГНАТОВА
Охотник за смертью
КНИГА ПЕРВАЯ
БОГ
- Когда мужчины любят друг друга, чем это обычно кончается?
- Обычно это кончается смертью.... Кто-то умирает первым, а кто-то вторым.
Трейсмор Гесс "Часы и письма".
Он был, ну просто ужас до чего стильный. Даже для иностранца, а тем более для
белоруса. Маришка могла поклясться, что таких стильных парней не делают не
только в Гродно, но даже и в Рио-де-Жанейро.
Длинные волосы, черные-черные, блестящие, - она всегда думала, что такие только
в рекламе бывают. Кожа бледная, матовая - такую называют аристократичной, - как
будто прозрачная. А еще глаза. Почти бесцветные, но жутко красивые. Смотришь - и
пугаешься. То светло-голубым отсвечивают, то серым, как дым в небе осенью, а
бывает, светятся бледной зеленью, - не человеческой, но и не кошачьей, - и как
будто фосфоресцируют.
Вот такой парень. Высокий, худой и... почему-то просится на язык слово "изящный".
Раньше Маришке казалось, что так выглядят только танцоры балета. Оказалось, что
нет, не только.
И плащ у него настолько пижонский, что уже таковым и не кажется. Длинный, до
щиколоток плащ из змеиной кожи. Да и хозяин его из всех пижонов самый стильный.
Курит тонкие сигареты с травкой, - их специально для него где-то на заказ
делают, - на пальцах перстни с бриллиантами, а в ухе серьга с неведомым камнем.
И ногти красит. Черным лаком.
А на шее, на цепочке серебряной, серебряный же паук. С восемью бриллиантовыми
глазками. Не человек, а ювелирная выставка. И паук как живой. Противный такой, в
паутине, с лапами. А зовут его, - не паука, ясное дело, - Альгирдас. Так и
хочется повторить, напевая каждый слог: А-альги-ирда-ас. Красиво. Орнольф его
Хельгом зовет. Это по-датски - святой. Маришка поинтересовалась, если по-датски
Хельг, отчего бы ему по-русски Олегом не зваться. Но Альгирдас только
поморщился:
- Один уже есть. Достаточно.
Дигр* [[1 - Жирный Пес (здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод
с языка Ниэв Эйд)]] , Жирный Пес, и его свора уже опять дразнили кого-то: из-за
высокой живой изгороди, отделявшей сад от двора, доносились крики и смех.
Противные крики. Орнольф, чей голос уже перестал ломаться, только презрительно
поморщился, услышав, какого "петуха" дал кто-то, истошно вопя: "Белоглазый!
Слепошарый!.."
- Белоглазый! - вторила стая.
Наставник Сэйд велел после занятий задать корм лошадям, и Орнольф думал
двинуться в сторону конюшни, но ноги сами понесли в сад. Кого там задирает
Жирный Пес? Кого-то из новеньких?
Точно! Песья стая окружила тощего черноволосого пацаненка и, уже перейдя от слов
к делу, швыряла в него куски земли и камни. Ни один, правда, не попал, но это до
времени. Псы растравят себя, и тогда мальчишке мало не покажется.
Тот почему-то не убегал. Хотя самым правильным для него сейчас было бы броситься
в ближайшую брешь в окружении и улепетывать сломя голову. Может, потом он
пожалуется наставникам, а может, найдет себе защитника из старших, - в любом
случае, оставаться на месте было неразумно.
Орнольф вмешиваться не собирался. Новеньких всегда колотят, так заведено, и его
били, и этот пацан, став старше...
Мальчишка не убегал и смотрел как-то странно... Вот чуть-чуть покачнулся, и ком
земли пролетел мимо и взорвался, ударившись о ствол яблони...
"Боги мои! - ахнул про себя Орнольф, разглядев наконец тонкое, почти девичье
лицо. - Да он же слепой!"
Гнев вырос в груди и взорвался, как огненный шар-каор. Жирный Пес превзошел
подлостью всех подлых псов в мире! Издеваться над калекой, над слепцом, да еще
здесь, в священном месте Ниэв Эйд?!
Потом была безобразная драка... Орнольф был страшен в ярости, но один против
семерых не выстоял бы и Беовульф. Когда переносица хрустнула под кулаком Жирного
Пса, в глазах потемнело, и, захлебнувшись кровью, Орнольф попятился к ближайшему
дереву. А слепой мальчишка оказался между ним и псами, вывернулся из-за спины,
хотя Орнольф и велел ему убираться. Никуда он не убрался, а развернулся легко и
красиво, будто танцевал, упал на колено, и острый локоть въехал между ног
Жирному Псу. Новичок вскочил на ноги, его маленький кулак встретился с песьим
прыщеватым подбородком. И словно продолжая движение танца, - такое Орнольф видел
раньше только в исполнении наставника Сина, - мальчишка качнулся вперед и,
выгнувшись "ласточкой", вбил пятку в лицо другого пса, превратив его нос в
кровавый свиной пятачок.
Слепой?..
Зрячий?!.
Нет, все-таки слепой. Орнольф понял это потом, когда они вдвоем - он, выплевывая
кровь, и рядом верткий как змея пацан, - обратили противника в бегство.
- Дигр, - проворчал Орнольф, ощупывая нос, - подлая скотина!
Новенький резко повернулся к нему всем телом, и Орнольф увидел его глаза.
И понял, почему дразнился Жирный Пес, и поневоле вздрогнул, хотя мало чего
боялся. Неподвижные черные зрачки, казалось, застыли в пустоте, в бесцветном
прозрачном стекле, где невозможно отличить радужку от белка.
Лучше бы у парня были бельма.
А он даже не видел, как исказилось лицо Орнольфа, смотрел прямо перед собой, не
мигая:
- Кто ты?
Теперь Орнольф десять раз подумал бы, прежде чем ответить. Он помедлил. И слепец
правильно истолковал эту паузу. Пожал плечами, отступая на пару шагов:
- У тебя голос, как у одного из них... Но ты мне помог, незнакомец. Если будет
что-то нужно, найди Альгирдаса, Паука Гвинн Брэйрэ. Я с радостью окажу ответную
услугу.
Новеньких привозили в Ниэв Эйд, когда им исполнялось десять зим. Значит, и этому
было десять, просто выглядел он младше, мельче, - с калеками так бывает.
Орнольфу было четырнадцать, и он уже ходил в походы вместе с отцом, а этим летом
взял себе наложницу в Хуналанде. Но у него все еще не было имени в Гвинн Брэйрэ,
и не будет, пока он не закончит учиться. Если вообще закончит. Немногие
оставались в Ниэв Эйд до конца обучения: чтобы стать воином-чародеем,
одновременно и жрецом и конунгом, нужно было особое расположение богов.
А десятилетний слепец назвался Пауком Гвинн Брэйрэ и говорил как взрослый,
серьезно, но без всякой торжественности. Он уходил, и, глядя ему в спину,
Орнольф снова гадал: слеп новичок? Или... или - что? Странная походка, неспешная,
скользящая... осторожная.
Да, он не видит.
Но как же тогда?..
Орнольф сорвался с места и побежал вдогонку за Пауком.
Услышав его шаги, мальчишка обернулся. И снова Орнольф вздрогнул, увидев
застывшие глаза. Но, прогоняя холодок то ли страха, то ли брезгливости, громко
сказал:
- Меня называют Орнольф, сын Гуннара, - и протянул руку, как принято было в Ниэв
Эйд.
Точки зрачков в стеклянной пустоте не шевельнулись, но слепец уверенно ответил
на рукопожатие. Тонкая теплая ладошка с твердыми мозолями.
- Я рад нашей встрече, Орнольф Гуннарсон, - сказал новичок серьезно и добавил
совсем другим голосом: - Мне показалось сначала, что ты испугался. Меня почемуто
многие боятся. Почти все.
- Даны никого не боятся, - гордо ответил Орнольф. - Слушай, а почему ты их сразу
бить не начал?
Глаза Альгирдаса далеко не всегда были такими жуткими. Они становились
прозрачными, когда парень сосредотачивался на чем-то очень для себя сложном, как
тогда, в саду, в незнакомом месте, полном деревьев и кустов, на которые так
легко наткнуться и выдать свою ущербность.
Ох, как не любил Альгирдас Паук выглядеть калекой...
И как меняли цвет его глаза, когда он знал, что никто не попрекнет слепотой, не
начнет бормотать охранительные заговоры, защищаясь от того, чего не может
понять. Все было в переливах красок под черными ресницами: изменчивая синева
небес и море, разноцветное: серое, синее, зеленое, черное; темная хвоя лесных
елей и светлый пепел погасшего костра, и глубокие оттенки янтаря в белой пене
прибоя. Все цвета, какие видит взгляд в живом волшебном мире вокруг.
Только Альгирдас не видел.
А Орнольф стал называть его Хельгом, и ему, в общем, не было особого дела до
того, какого там цвета глаза у Паука. Не девчонка все-таки, чтобы в глаза ему
заглядывать. Хотя надо признать, что встречались Орнольфу и девушки покрепче,
чем новый приятель. Но, конечно, ни одна девчонка в мире, - да и из мужчин
немногие, - не умела так ловко драться. Правда, чтобы не отведать кулаков
Хельга, достаточно было держаться от него подальше, шагах в десяти. Жирный Пес,
похоже, откуда-то знал это, а может, почуял подлым своим нюхом, и не упускал
случая с безопасного расстояния осыпать новичка градом камней и насмешек.
Дигр за прошедшие месяцы стал даже подлее, чем раньше. Орнольф никогда не
жаловал Жирного Пса - не зря же наградил его оскорбительным прозвищем,
прижившимся, как приживались любые ниды Орнольфа. Да, не любил, но Дигр, похоже,
решил сам себя превзойти в подлости. Казалось, сам вид медленно скользящего в
непроглядной тьме слепца приводит его в бешенство. И псиная свора все менее
охотно поддерживала вожака в нападках на Хельга.
Теперь при появлении Орнольфа псы разбегались быстрее, чем раньше. Помнили, чем
закончилась последняя драка. И очень скоро Орнольф привык присматривать за
Хельгом, а Хельг - за ним. Настолько, насколько он вообще мог "присматривать".
Это не было запретной темой. Слепота Хельга не была запретной темой.
Снисходительно-ласковое прозвище Эйни* [[2 - Синица]] - вот что было
недопустимо. Орнольф, правда, сразу объяснил:
- Если бы ты нас только увидел. Я - Орел, а ты - всяко Синичка, птичканевеличка.
И даже не спорь.
Хельг все равно спорил. Сердился, мог и стукнуть сгоряча. Может, если бы он
увидел Орнольфа или какого-нибудь пса из своры Дигра, он побоялся бы драться с
ними. А так, стоило обидчикам оказаться в пределах досягаемости, и помощь
Альгирдасу уже не требовалась. Орнольф сам побаивался его маленьких, твердых
кулаков. К тому же Хельг понятия не имел о том, как похожи Орнольф и Дигр. Всей
разницы, что Пес, он и есть Пес.
А еще нельзя было помогать. Даже если видишь, что вот-вот подвернется под ноги
коварная ступенька, даже если колючая ветка над дорожкой грозит выхлестнуть
незрячие глаза, даже тогда... никогда. Нельзя и все.
Зато если видишь, как кто-нибудь из Псов паясничает, передразнивая калеку, ему
можно навешать таких "горячих", чтоб надолго зарекся дразниться.
- Почему - Паук?
- Потому что я плету паутину, - объяснил Эйни. - И вижу, как плетутся чары.
- Ты - что?!
- Вижу. Нет, не глазами.
Жена Старейшего Оржелиса, родила двойню. Близнецов - мальчика и девочку. Добрый
знак - рождение близнецов, но для Старейшего он стал знаком зловещим. Мальчик
родился слепым, и повивальные бабки шептались по углам, что лаумы, помогавшие
роженице, разлетелись из дома, закрывая лица, напуганные увиденным. А в груди у
молодой матери не было молока, и она заходилась слезами при одном взгляде на
страшненького младенца, с глазами прозрачными, как вода, и неподвижными, как
камень.
Оржелис не слушал бабок. И ни единым словом не попрекнул жену. Он отнес сына в
святилище, отдал в жертву богу, который с равной охотой принимал кровь
человеческую и звериную, но, конечно, как любой из богов, предпочитал кровь
князей.
- Ишь ты, - только и хмыкнул случившийся там странник-вайдила, взглянув на
младенца. - Счастье пришло в твой дом, Старейший! Отдай ребенка мне и проведи
очистительные обряды.
- Кто ты такой? - спросил Оржелис, только что сам намеревавшийся отдать первенца
на смерть, но ощетинившийся, подобно защищающему потомство зверю, как только
понял, что с сыном действительно придется расстаться.
- Называй меня Альгис. - На пыльном лице блеснула и пропала улыбка. - А богу
подари юного раба, черного коня и большую рыбу. Ты знаешь, о каком боге я
говорю.
Отмеченным богами было место в Ниэв Эйд. Правда, никогда еще, с незапамятных
времен - ни разу, в Ниэв Эйд не попадали калеки. Боги метят по-разному: странным
цветом глаз, родимыми пятнами, луком и стрелами на животе. Или вот рождением
близнецов... да мало ли у них, у богов, способов сказать: этот смертный может
стать бессмертным? А слепота - не лучший подарок будущему бойцу и чародею.
Но на этом младенце стояла метка особенного божества. А слепота не помеха тому,
чей бог сам завязал себе глаза, тому, чей бог таится в ночи, приходит во тьме, и
тьма расстилается там, где ступает его конь. Пестрые краски мира - безделица в
сравнении с палитрой бездны. Тому, кто будет видеть прошлое и грядущее, зачем
настоящее? Только отвлекаться на суету быстротекущих дней.
Впрочем, назвавший себя Альгисом знал, что княжескому сыну не пристало быть
прорицателем. Сын Старейшего должен быть воином и мудрецом, а не слепым
провидцем. И Альгис не взялся бы разрешить возникшее противоречие.
Старший наставник Ниэв Эйд, носящий прозвище Син, явился к нему в тот же день, и
вот его-то, древнего чародея, окруженного физически ощутимым ореолом трех сил,
младенец увидел. А Син, глядя на колыбель невозмутимыми глазами-щелочками,
поджал губы, когда понял, что крошечное существо, бессмысленно сучащее ручками и
ножками, с каждым движением вытягивает из него, старого колдуна, его цуу -
чародейскую мощь. Этакий паучок-кровососик. Малыш улыбался, пуская пузыри, и
глаза его сделались темно-карими, почти черными, такими же, как у самого Сина,
если бы позволил он кому-нибудь заглянуть в щели под тяжелыми веками...
- Какое имя получит мальчик? - спросил старший наставник.
Из-под корней священного дерева скользнула маленькая черная змейка. Две пары
глаз разглядывали оставшийся в пыли узор. Два голоса медленно, словно читая по
слогам, произнесли:
- Известие... награда...
- Альгирдас.
- Альгирдас, - кивнул бродяга, - почти тезка. Боги будут любить его, как
думаешь? Ты ведь возьмешь его, Старший?
- Я возьму его.
- Мне сейчас начинать рассказывать во всех землях о награде, полученной
Оржелисом от богов? Или подождать лет пятнадцать, пока награда подрастет?
- Оржелис уже нашел кормилицу для сына? - невозмутимо спросил наставник.
- Нет. Только для дочери.
- Что ж, скажи ему, мы с Альгирдасом вернемся через год.
Про Ниэв Эйд знали немногие. Но школа за гранью тварного мира была словно шило,
которое не спрячешь в мешке, и даже не зная, почти все, кто служил богам,
догадывались о ее существовании. Каждый год священные стены Ниэв Эйд покидали
особенные люди, каждый год наставники школы забирали к себе новых учеников, и
любой жрец, которому приносили отмеченного богами младенца, знал, что именно
этот ребенок спустя двадцать лет может вернуться бессмертным.
Впрочем, забирали не всех. И большинство детей погибали пред ликами богов,
потому что наставники не находили в них ничего необычного.
- Так тебя вырастил Син? - Орнольф с Альгирдасом бросали камни в мишень -
крутящуюся на шнурке медную тарелку. Та отзывалась на каждый удар коротким
звяканьем, и Альгирдасу не составляло труда попадать в цель снова и снова. Даже
у Орнольфа не получалось так здорово. Лишний повод задуматься о том, что зрение,
порой, только мешает.
- Нет.
Три камешка один за другим ударили точно в центр - слепой мальчишка четко знал,
когда тарелка повернута к нему плоскостью.
- Меня вырастили напополам, Син и мой отец. Так же, как тебя, как всех здесь.
Я ведь буду Старейшим, конунгом по-вашему, и должен жить на своей земле.
Как всех здесь - это точно. До десяти лет каждый, кто приходил в Ниэв Эйд,
обучался у своего наставника, только Орнольф не слышал, чтобы Син лично учил
кого-то. Хотя он и не интересовался. Во всяком случае, это многое объясняло,
например то, как здорово Эйни выучился драться.
Конечно, каждого из них учили по-своему. Орнольф, хоть он порвись, не сможет так
скакать и кувыркаться. Не для него это - бегать по стенам и древесным стволам и
почем зря лупить врага пяткой в нос. Зато Орнольф один раз стукнет рукой и
проломит самый крепкий череп. Каждому свое. А вслепую их всех учили биться и
стрелять на слух, на шорох, на звон комариных крылышек в темноте... У Хельга
получалось лучше, ну так он привык. И все равно против Жирного Пса, против
псиной стаи один маленький слепец не выстоял бы, хоть завяжи глаза им всем.
Всю жизнь в темноте. Всегда. Нет, даже думать о таком не хочется.
А жизнь делилась надвое. И одна ее часть была полна... красок. Альгирдас понятия
не имел, какими бывают краски, просто других слов у него не находилось. Краски.
Цвета. Видеть... Как еще объяснить то, что окружало его, пока он жил у наставника
Сина? Разноцветные яркие нити, ленты, розетки, узоры и сполохи - ворожба. Слей
воедино зрение, осязание и вкус, добавь слух, различающий тончайшие оттенки
звучания красок, и тогда, может быть, станет понятно. Мир вокруг Сина был
прекрасен и радостен, даже когда наставник наказывал, даже когда оставлял без
еды, когда по многу раз заставлял проделывать одни и те же скучные
каллиграфические упражнения. Он никогда не переставал ворожить, он жил этим.
Волшба и чары были для наставника Сина привычны, как дыхание, и Альгирдас,
перебирая рис, чтобы приготовить учителю ужин, выбрав момент, цеплял пальцами
тонкие, почти невидимые ниточки... миг, и желтоватые, длинные зерна отделены от
мусора и мышиного помета. С шорохом ссыпаются они в глиняную плошку, а мир
вспыхивает новыми красками, - спохватившийся наставник пытается понять, как же
он пропустил липкую ниточку паутины. И поневоле растягиваются губы в улыбке -
это так красиво, когда Син сердится...
Другая часть жизни была черной.
И в первый раз было страшно, очень страшно. Альгирдас был еще слишком мал, чтобы
понимать, куда исчезли привычные яркие краски. Были голоса, которые тускло
светились: голос отца, голос сестры. И была темнота. Всегда.
Но об этом Альгирдас не рассказывал никому. Только Сину, к которому вернулся
через год, и когда пришло время вновь уехать к отцу, взмолился не отправлять его
в темноту. Он не мог понять, чем провинился. За что наставник наказывает так
страшно и жестоко.
Дурак был. В три года дураком быть простительно, но не при мудром же учителе.
В три года уже и соображать пора бы.
Син, спасибо ему, никогда не напоминал об этом.
А Орнольф спросил, - он не боялся спрашивать и в этом был похож на наставников,
они тоже не стыдились чужой ущербности. Орнольф спросил, и Альгирдас рассказал
ему неожиданно для себя, и даже Син, наверное, удивился бы, узнай он, что Паук
приоткрыл для кого-то завесу над окружающей его тьмой. Но Орнольф, он вообще был
странный, он зачем-то взялся защищать Альгирдаса от обидчиков, а еще он
относился к нему, как... нет, слов было не подобрать... с Орнольфом можно было не
стыдиться слепоты и не надо было притворяться таким же, как все. Притворяться
все равно не получалось. Будь Альгирдас хоть в тысячу раз лучше других, в
ворожбе или в бою, что-то в нем было не так. И это что-то заставляло тех, кто
видел его, складывать рогулькой пальцы, шептать "чур меня", отходить подальше,
как от больного или проклятого.
Что здесь, что дома - люди одинаковы, неважно, помечены они богами, или нет. Но
вот отец никогда не относился к нему как к калеке.
Это Орнольф понимал: какой уж тут калека, когда ему пятеро здоровых парней - на
один зуб. И, наверное, он понимал, - во всяком случае, думал, что понимает, -
как это важно, когда отец учит тебя всему, что умеет сам. Учит без скидок на
ущербность. Он мог представить такое. И мог грустно позавидовать. Конунг Гуннар
Бородач не считал нужным тратить время на второго сына.
- С отцом я забываю, что слеп.
С отполированной меди вдруг разбежались яркие солнечные зайчики. Орнольф
отвернулся, морща нос. В желтых как мед глазах Хельга сверкало солнце. Он даже
не прищурился. И три камешка почти одновременно звякнули в мишень.
Все у него получалось лучше. Орнольфу казалось иногда, что зрение - это помеха.
...И все чаще ловить себя на мысли: "Ему проще, он слепой..."
А однажды брякнуть вслух. И успеть испугаться, что обидел, прежде, чем губы
Хельга растянутся в дурашливой радостной ухмылке:
- Ага, рыжий, понял наконец-то!
На языке Ниэв Эйд "рыжий" звучало как "рув". На языке данов - "руд". На языке
Паука - "русвас". Похожие слова. А Орнольф действительно был рыжим, ярким,
огненным, - мать говорила, что зимой возле них с Дигром можно греться как возле
очага. Только они с Жирным Псом даже за столом старались сидеть подальше друг от
друга, так, чтобы не было никаких "вы", а были отдельно Орнольф и отдельно
Хрольф* [[3 - В именах Орнольф и Хрольф есть корень "волк". Орнольф - "орел" и
"волк", Хрольф "слава" и "волк"]] . Отец дал обоим волчьи имена, - наверное,
хотел видеть обоих в своей стае-дружине волчатами, которые когда-нибудь вырастут
в матерых волков. Но Орнольф не желал считаться со второй частью своего имени.
Первой, орлиной, было вполне достаточно, чтобы быть как можно дальше от
ненавистного близнеца. Да и то, какой он Хрольф, Дигр он... даже мать иногда
качала головой:
- Ты, сынок, в отца удался, а он у нас тоже не худенький.
Дигр и держался поближе к отцу, что не мешало Орнольфу при любом удобном случае
насмешничать над ним. За драки конунг Гуннар сыновей сурово наказывал, но
Орнольф-то знал, что слова зачастую бьют побольнее кулаков.
Дигр подобно вору
Хватал все без разбору.
Огню с ним сравниться -
Только осрамиться!
Была б пища только -
Дигр съест хоть сколько!
Хоть и зовут волком,
Может лишь жрать - и только!* [[4 - автор - Павел Воронин.]]
Да эльфы с ним, с Дигром! А Эйни вряд ли представлял себе, что такое "рыжий",
просто услышал где-то и теперь не упускал случая поддеть. Дразнился, как умел.
Он вообще не силен был по части нид или хотя бы просто словесных боев, а языком
колоть - это вам не паутину плести, это искусство, - и либо дано от богов, либо
нет. Зато Эйни точно знал, когда лучше промолчать, и поэтому если говорил, то
всегда метко. Паук, он чувствовал, насколько должна быть натянута нить, чтобы
жертва не могла даже трепыхнуться.
Да, паутина бывает и такой. Не только в ворожбе, но и в разговоре, и... в бою.
Осень миновала, пришла зима. В вечно цветущих и плодоносящих садах Ниэв Эйд
времена года различались только по календарям, каковых, правда, было великое
множество, и все их требовалось знать назубок. К тому дню, когда в тварный мир
пришел самайн, и наставники ненадолго отпустили их всех по домам, Эйни уже занял
свое место в дружине Орнольфа. У Орнольфа была не свора и не стая - орлы не
утки, стаями не летают - у Орнольфа была дружина. Дроттин. И там сначала
удивлялись, потом посмеивались, а потом приняли новичка. Не только Эйни, еще
трое первогодков прибились к ним. Тоже обычное дело: малышня сначала держится
вместе, а потом, так или иначе, разбредается по разным компаниям. Выполняют
мелкие поручения, прислуживают, находят среди старших защитников и покровителей
и, рано или поздно, друзей. Не будь Эйни слепым, не окажись он сразу в стороне
от всех и особенно от сверстников, может, водоворот сложной жизни в Ниэв Эйд
вынес бы его вовсе и не к Орнольфу.
Правда, к Жирному Псу Альгирдас бы точно не пришел. Подлости ему не хватало,
чтобы в свору попасть.
Так или иначе, в конце весны, перед ежегодными испытаниями, ни Орнольф, ни вся
его дружина уже не представляли себя без Эйни... Ох, попробовал бы кто-нибудь,
кроме Орнольфа назвать его синицей! Дрался Хельг, наверное, больше, чем все
остальные вместе взятые, но зато, еще когда зима была в разгаре, все уже знали:
он - Паук! И никак иначе. Ну, можно еще Альгирдас, разумеется. И как только не
переиначивали это длинное трудное имя! Но Пауком звали все-таки чаще. На самых
разных языках.
Все, кроме Дигра, конечно.
На испытаниях случилась неприятность: Син застукал Орнольфа с приятелямиодногодками
на жульничестве в чтении рун. Но вместо того чтобы наказать, не
отпустить домой, или еще чего похуже придумать, велел испытания повторить,
спросил, где Паук, и ушел. Видимо, за Пауком. Очень уж многообещающе перехватил
свой тяжелый посох посередке, это - Эйни рассказывал, - чтобы сразу с двух
концов отоварить. Если от первого удара еще можно было увернуться, сохраняя
почтительность и словно бы невзначай, то от второго уже никак. Вот еще одно
преимущество слепоты: зрячему и в первый раз уворачиваться не пристало, разве
что успеть повернуться к наставнику спиной и сделать вид, что не заметил ни его,
ни посоха, а словно бы случайно в сторонку шагнул.
А жульничать на испытаниях нельзя, конечно. Но и наказывать за это одного только
Эйни тоже нельзя. И Орнольф хотел вмешаться, да Син на него так оглянулся, что
ноги к земле приросли, а язык - к нёбу.
Идея, конечно, была Хельга. Ему руны читать, что орехи щелкать, легче легкого.
И не только руны. Любые волшебные знаки. А уж чертит он их так ловко, что Один
обзавидовался бы. Вот Альгирдас и предложил протянуть паутинку от него - к
приятелям. Они испытания проходят, а он подсказывает. Всего делов-то лица умные
делать и глаза внимательные, чтобы наставники не заподозрили, будто ученики
голос в голове слушают. Паутину не видно, паутину не слышно, паутина - не
ворожба, ее не почуешь. Если бы Син не пришел, все бы получилось в лучшем виде.
Но Син пришел. А уж он-то все почует: что надо и что не надо.
Потом Орнольф узнал, что Паука посадили в карцер, хотя, вроде бы, сильно не
ругали и даже почти не поколотили. Сам Орнольф прошел испытания, справился и с
рунами, хоть и не с первого раза, и даже не со второго, а повидаться с Эйни так
и не получилось. Домой рыжий
...Поділитися у соцмережах
