Жанр: Фантастика
Гиви и шендерович
...еется в переметных сумках вяленое
мясо в количестве необходимом и достаточном, да и лепешки найдутся...
- Не лучше ли нам убраться отсюда, о, Алчущий добычи, - робко спросил Хасан.
- Сказано, не лучше, - отрезал Предводитель, - и делай, что велено, пока я не вступил
в беседу с твоим языком без твоего участия!
Разбойники отошли к верблюдам и стали копаться в сумках. Предводитель задумчиво
наблюдал за ними, продолжая похлопывать рукой по рукояти сабли. Тени от развалин
растворились в окружающем сумраке - лишь на площадке, где горел костер, дрожал слабый
круг света...
Верблюды вдруг вновь, как по команде, вскинули головы и заревели, заставив
разбойников мигом отскочить и схватиться за оружие. Хасан выхватил из-за седла
единственный уцелевший лук, наложил на тетиву стрелу и замер на полусогнутых.
- Мама родная, - пробормотал Гиви невнятно, поскольку не сумел справиться с
отвалившейся челюстью.
- Ни хрена себе! - задумчиво откликнулся Шендерович.
Из- за развалин выступила смутно видимая во мраке человеческая фигура. Двигалась
она неуверенно, пошатываясь и ударяясь о торчащие каменные выступы, однако же, Гиви
углядел в ее очертаниях что-то странно знакомое. Когда человек (ежели это и впрямь был
человек) приблизился достаточно, чтобы на его лицо упали слабые отсветы костра, Гиви узнал
Предводителя разбойников.
Он оглянулся.
Предводитель сидел, скрестив ноги, и пожирал завернутый в лепешку кусок копченого
мяса.
Гиви вновь повернул голову.
Предводитель разбойников надвигался на маленький отряд и уже пересек смутную
границу, отделяющую окружающий мрак от света костра.
У стены отчаянно ревела и билась на привязи белая верблюдица.
Ахмад и Хасан взвыли.
Оба Предводителя выглядели совершенно одинаково, если не считать того, что один
стоял, второй же сидел у костра.
- Оборотень! - одновременно выкрикнули оба, причем, каждый протянул руку,
указывая пальцем на другого.
- Оборотень! - завыли Ахмад и Хасан, вертя головами по сторонам - Джи-инн!
Ифри-ит!
- Что встали, шакалы! - завопил тот Предводитель, что стоял, - стреляйте! Вот он,
сидит!
- Хитрая тварь, - холодно сказал тот Предводитель, что сидел, отбрасывая лепешку и, в
свою очередь, вскочил, поспешно протягивая руку за саблей на поясе, - путает следы!
- Вы что, шакалы, своего Предводителя не узнали? - воскликнул тот, что вышел из
тьмы, в свою очередь, положив руку на рукоять сабли. - Оборотень, не кто иной, сидит с вами!
Гиви и Шендерович переглянулись и начали осторожно отодвигаться от костра поближе к
скалам. Ни Ахмад, ни Хасан, ни ночной гость не обратили на них никакого внимания, но
Предводитель номер один, который, казалось, был способен видеть все одновременно, уставил
на них сухой острый палец и проговорил:
- Куда?
Приятели замерли на месте, точно в старинной детской игре.
- А вы куда смотрите, бараньи потроха, - заорал Предводитель номер один,
оборачиваясь к Ахмаду и Хасану. - Или вы не видите, кто перед вами? Морок, наваждение!
Холодная сталь - вот лучшее угощение для таких как он!
- У-у! - завыли Ахмад и Хасан еще пуще прежнего.
- Подманил меня, обернувшись прекрасной гулью, да и ударил по голове, - гнул свое
ночной гость, - только к ночи я и пришел в себя. Ах вы, негодные, ничтожные, неужто не
можете отличить истину от подделки? С кем вы делили хлеб и мясо, о, пустоголовые? С
нечистью! Да вы только гляньте на его уши!
Гиви покосился на Предводителя номер один. Уши у него были прикрыты чалмой.
- Нет, вы поглядите на его уши! - воскликнул двойник.
Гиви покосился на уши ночного гостя. Они тоже были прикрыты чалмой.
- Что они говорят? - отчаянно взывал Шендерович у него за спиной.
- Да хрен их знает. Спорят, кто настоящий...
- И кто же?
- Миша, слушай, понятия не имею.
- Лапы когтистые, не иначе, прячет он в своих сапогах.
- Да вы стащите с него сапоги! У него же копыта!
Ни Хасан, ни Ахмад ни с кого из Предводителей стаскивать сапоги явно не хотели. Они
по-прежнему застыли, присев на полусогнутых и дико озираясь по сторонам.
Новый Предводитель в отчаяньи плюнул и выхватил саблю, коротко взблеснувшую в
свете костра. Это и решило дело.
Хасан, лук в руках которого так и ходил ходуном, на миг остолбенел, потом спустил
тетиву. Стрела коротко свистнула, вспарывая ночной воздух, и вонзилась ночному гостю прямо
в шею. Тот удивленно поднял руку, точно отмахиваясь от надоедливой пчелы, наткнулся на
торчащее из шеи короткое древко, невнятно охнул, подогнул колени и стал медленно крениться
на песок. По шее его текла струйка крови, которая в полумраке казалась черной.
- О-ох! - взвыл Хасан, не менее остальных пораженный своим поступком.
Предводитель упал, ноги в сафьяновых сапогах дернулись раз-другой, прочерчивая в
песке глубокие борозды, и, скорчившись, застыл.
Ахмад и Хасан упали на колени, дико озираясь.
- Ну-у, - благосклонно проговорил тот, кто сидел у костра, - не так уж плохо...
- Г-господин! - запинаясь, вытолкнул из себя Хасан.
- Какой я тебе господин, дурень, - ухмыльнулся Предводитель, показывая острые зубы.
- Э-э... - Хасан, казалось, потерял способность к членораздельной речи.
- Или не пристрелил ты сейчас своего господина? - произнес Предводитель,
оборачиваясь к разбойникам, - ибо тот, кто сидел с вами у костра, не он, а я...
Что- то такое было в его лице, что Ахмад и Хасан вновь хором взвыли и кинулись прочь,
забыв и про верблюдов, и про птиц Анка, которые, впрочем, отреагировали на происшедшее
лишь тем, что, выпростав головы, сонно перекликались друг с другом. Две согнутые в ужасе
спины на миг мелькнули меж развалин, жуткий, почти нечеловеческий вой раздался вдали и
затих...
- Ну вот, - с удовлетворением произнес оборотень, вновь усаживаясь поудобней. -
Неплохо получилось, верно? Честно говоря, убийство мне претит, но эти трусливые злодеи и
сами управились.
Гиви вновь переглянулся с Шендеровичем и начал медленно пятиться.
- Куда, придурки? - прикрикнул оборотень, - или вы хотите поменять избавление на
плен?
Для верности он подобрал с земли брошенный Хасаном лук и умостил его на коленях.
- Блин! - проговорил Шендерович, почесывая затылок и стараясь не смотреть на
лежащее поблизости тело, - это что ж такое творится? Узурпация? Незаконный брат-близнец?
Или ему пластическую операцию следали?
- Обычный оборотень, - пояснил Гиви.
- А-а, - протянул Шендерович, - И как это я сразу не догадался!
- Обычных оборотней не бывает, - сказал оборотень, который, в отличие от настоящего
предводителя разбойников, обладал способностью понимать незнакомую речь, - а я принял
этот облик, чтобы вырвать вас из лап разбойников. Да и, честно говоря, немного тут хитрости,
поскольку был ваш пленитель жаден и жесток. Будь он мудр и благороден, задача была бы
неизмеримо труднее. Впрочем, - добавил он, - тогда бы и хитрость подобная не
понадобилась. Ибо муж добрый и мудрый не стал бы выменивать чужие жизни на блага
земные, которые, честно говоря, всего лишь мусор... кстати, о, мудрый Гиви, почему ты все
время выступаешь при своем друге и спутнике в качестве толмача? Или он, подобно тебе, не
унаследовал от своего великого предка способность понимать все сущие языки?
- От какого предка? - заинтересовался Гиви.
- Неважно. Смотри на меня, о, потомок Авраама! И, хотя я не ангел Суруш, возможно
сумею повторить то, что уже сделано.
Он слегка помахал ладонью перед носом Шендеровича, и тот покорно потянулся за его
рукой, точно привязанный на невидимой нитке. Гиви покосился на оборотня и слегка отпрянул,
увидев, как в глазах того загораются красные огоньки. Наконец, оборотень вновь резко
взмахнул ладонью, обрывая нить, Шендерович отпрянул и затряс головой.
- Ну? - скептически поинтересовался он.
- Что - ну? - в свою очередь вопросил загадочный гость, - или мои речи все еще
темны для твоего слуха?
- Да вроде нет, - удивленно отозвался Шендерович, озадаченно потирая ладонью
затылок.
- А коли так, - спокойно заметил пришелец, - я бы настоятельно советовал тебе и
твоему другу взять этого незадачливого водителя вольных стрелков, да и похоронить его, как
подобает. Недобрым он был человеком, как я уже сказал, но и он заслуживает того, чтобы быть
похороненным по человечески, а там уж пусть с ним разбирается Тот, кто знает о нас больше,
чем мы с вами, о, путники, заблудившиеся на просторах вселенной!
- А эти... гули? - поинтересовался Шендерович, истомленный вынужденным
молчанием, - чудовищные порождения пустыни, или как их там? Они нас не тронут?
- Помилуй, мой отважный друг, - возразил пришелец, - неужто ты, просвещенный
человек, веришь этим детским байкам?
- Ну, - неуверенно отозвался Шендерович, с опаской разглядывая незнакомца, - как
сказать...
- А ежели честно, то гули есть для тех, кто в них верит, и нету для тех, кто в них не
верит. А потому берите попону вон с того верблюда, и пусть она будет последним прибежищем
злодею - не такое уж это плохое прибежище для человека, чей нос давно уже почернел от
грехов. Вон за тем рухнувшим караван-сараем видел я яму - как раз ему по росту.
Шендерович рассеянно огляделся вокруг, потом многозначительно покосился в сторону
Гиви.
- И ежели вы намерены воспользоваться случаем и бежать, - сказал незнакомец, прочтя
его мысли, - то оставьте это намерение, ибо птицы Анка - мои.
Он сложил губы и как-то по-особенному свистнул. С места сорвалась, отделившись от
черной стаи, крохотная точка и приблизилась, постепенно увеличиваясь в размере и трепеща
крыльями, а потом уселась на плечо незнакомца. Склонив голову, она поглядела на путников
насмешливым блестящим глазом.
- О! - удивился Шендерович, - эту мы уже видели!
Птица подняла хохолок, поиграла им, потом опустила.
- Мы зовем ее Худ-Худ, - пояснил незнакомец, - эта птица очень полезна для
поручений обитателям небес и духам. Нет более прославленной и почитаемой птицы на всем
Востоке, так что извольте относиться к ней с должным почтением. Она проследит, чтобы вы
исполнили все, как подобает.
Птица вновь сорвалась с места и села на обломок скалы, выжидательно поглядывая на
Шендеровича.
- У, зараза фискальная, - пробормотал Шендерович, неохотно поднимаясь с места.
- А как вернетесь, - благожелательно заметил незнакомец, - и омоетесь вон из того
меха, то, полагаю, уместно будет приступить к трапезе, которая до некоторой степени есть
трапеза поминальная. Ибо дух вашего пленителя, убитого трусливыми соратниками, взывает об
успокоении.
- Ну да, ну да, - согласился Шендерович, стаскивая с верблюда изукрашенную попону
и с той же неохотой направляясь к лежащему поблизости телу. Гиви вздохнул и последовал за
ним.
Взошла остророгая луна, и в ее холодном свете верблюды шумно вздыхали и
переминались с ноги на ногу. Из-за развалин раздался долгий переливчатый вой, оборвавшийся
на высокой ноте. Гиви вздрогнул.
- Всего лишь шакал, - успокоил его пришелец.
- А, - сказал Гиви, отгрызая кусок от жесткого мяса, завернутого в лепешку, - тогда
ничего...
- А еще потомок Шемхазая, - укорил его Шендерович.
- Помилуй, о, мой беспокойный друг, - удивился незнакомец, - какой же он потомок
Шемхазая? Ог, царь Вассанский, единственный уцелевший на Земле исполин, насколько мне
известно, не оставил потомства. Что неудивительно - где ему найти пару - при таких-то
габаритах? Впрочем, поскольку каждый из живущих на Земле без сомнения чей-нибудь, да
потомок, то и другу вашему есть, чем гордиться.
- А эти, братья, говорили...
- А! - сказал незнакомец, - маги? Ну, эти соврут не за дорого. В их речах, ежели
честно, вообще нет ни крупицы истины, поскольку истина им вообще неведома.
- Допускаю, - согласился Шендерович, наглея на глазах, - но они, по крайней мере,
представились!
- Не имена то были, но лишь прозвания, каковыми они, для пущей важности, сами себя
именовали. А если ты, о, сын Авраама, намекаешь, что не назвал я вам своего подлинного
имени, то, значит, есть тому своя причина. Можете называть меня Шейхом, ибо это до какой-то
степени соответствует истине. Еще добавлю, что не желаю я вам зла.
- Поверю на слово, - мрачно сказал Шендерович.
- Погоди, Миша, - поспешно проговорил Гиви, поскольку Шендерович, угнетенный
вынужденным молчанием и общим унизительным положением явно лез на рожон, - ежели все
так, как ты говоришь, о, Шейх, не прояснишь ли, куда мы попали и кому мы тут потребны? Ибо
за нами гоняются уж, почитай, не первые сутки люди, нам вовсе неведомые.
- Зачем и кому вы потребны, я сказать не могу, поскольку нет у меня на то права, но
добавлю, что сие должно открыться вам в соответствующее время, - сказал Шейх, - скажу
лишь, что испытания ваши еще не закончились, и потребуют равно мужества и
проницательности. Впрочем, - он чуть поклонился путникам, - успели вы выказать оба этих
качества, так что не сомневаюсь я, что Тот, кто держит весь мир, точно драгоценный камень в
ладони, избрав вас, вновь явил любовь свою и милосердие, изначально Ему присущие.
- Э... - Шендерович почесал затылок, - польщен. А все-таки, где мы находимся?
Типа, с географической точки зрения? Ибо пребывали мы в Стамбуле, он же Константинополь,
он же Византия, он же Цареград, а потом очутились неведомо как, неведомо где...
- Где? - сурово переспросил Шейх, - в сердце мира. Ибо сердцем мира зовется то, что
существует везде - и нигде. Всегда - и никогда. И то, что происходит здесь, так или иначе
происходит во всех мирах, подобно кругам по воде, что распространяются от брошенного
камня. И не только на Земле во всех ее проявлениях, но и в горних сферах, ибо все, что делается
наверху, есть результат действий человека.
- С точки зрения географии это как-то сомнительно, - заметил Шендерович,
скептически поджав губы.
- А кто говорит о географии? - воскликнул Шейх и в глазах его вновь загорелись
красные огоньки. - География - услада простецов, изначально положивших сущему жесткие
пределы. Для тех же, кто смотрит глубже и дальше, пределов нет. Ибо они лишь завесы, стенки
сосудов, отделяющих один мир от другого, но проницаемые для посвященных...
- Ну да, ну да, - устало подтвердил Шендерович, у которого имелась уже практика
общения с облеченными властью умопомешанными. - В сердце мира, понятное дело. И
вообще - Что такое география? Лженаука! Продажная... э-э... гетера материализма.
- Чую я насмешку в твоих речах, - заметил Шейх, - а раз так, то скажи мне, о,
скрытый книжник, ежли ты так веришь в географию, - где, по-твоему , мы находимся?
- Да откуда я знаю? - окончательно разозлился Шендерович, - это я вас спрашиваю! И
вообще - где тут у вас представители местной администрации? Я хочу сдаться властям!
- В данную минуту - сдержанно проговорил Шейх - и в данной точке пространства
единственная власть - это я!
Шендерович мрачно поглядел на него и уже открыл, было, рот, явно, чтобы высказать все,
что он думает о такой власти, равно как и о власти вообще.
- Упомянув недавно злополучных магов, о, Шейх, - вмешался Гиви, - говорю,
злополучных, поскольку не сумели они при всем видимом своем могуществе защитить себя от
сынов пустыни, ты рек, что верить им негоже, поскольку нет в их речах ни слова истины.
Однако ж, как узнать, истинно ли то, что ты сейчас говоришь нам, о, Шейх?
- Суть не в словах, - пояснил Шейх, - а в том, зачем они сказаны. Мне ничего от вас
не нужно, маги же надеялись обрести с вашей помощью могущество неизмеримое; вот и
обхаживали они вас поелику возможно. Однако ж, были вы в их глазах орудие, не более.
Полагаю, получив желаемое, истребили бы они вас, ибо такова их проклятая природа.
- О, Шейх, - вздохнул Гиви, - слова твои звучат правдиво и достоверно, однако ж, нам
с моим злополучным другом трудно судить, кто из вас более правдив, - ибо и братья клялись в
том, что хотят они лишь добра!
- На деле, - успокоил его Шейх, задумчиво поглаживая спинку птицы Худ-Худ,
подбиравшей крошки у него с колен, - определить, кто прав, весьма нетрудно. Тот, кто для
достижения своих целей жертвует чужими жизнями, не может быть прав заведомо, или, как
говорится в вашем мире, по определению. Жертва, каковую предназначали высшим силам
упомянутые маги, никоим образом не касалась их лично.
- Точно! Змею они варили, - вдруг оживился Шендерович.
- При чем тут змея, - отмахнулся Шейх, - хотя и змея - созданье Божье, а потому и
ее жалко. Но даже из того, что они вам успели поведать, ясно, что отдали они за сомнительную
власть и силу жизни своих родных и близких, а ежели вслед за ними верить в перевоплощение,
то не один раз. Потому и постигала их раз за разом неудача, ибо единственная жертва, угодная
небу - это самопожертвование. Однако тот, кто жертвует собой, не стремится ни к власти, ни к
славе, ни к богатству, поскольку эти вещи для него бесполезны и бессмысленны. А чтоб
подкрепить свои слова, расскажу я одну знакомую вам историю, приключившуюся
давным-давно, во времена незапамятные.
История о договоре с Богом, что в незапамятные времена был
заключен, расторгнут и вновь заключен, рассказанная Шейхом среди
развалин Гиви и Шендеровичу в ночь спасения
- Не рано? - спросила Сарра. Она появилась из-за завесы шатра, ежась от утреннего
холода. Девушка-рабыня маячила за спиной, держа в руках гребень.
Авраам поглядел на жену. Располневшая, с опухшими ногами, встрепанная... Господь
всемогущий, как хороша когда-то была эта женщина! А ведь не молоденькая была, когда сам
фараон, владыка земли египетской, брал ее в гарем. Суров и неподкупен был царь потомков
Мицраима, и не жаловал пришельцев, но его, Авраама, пропустил через границы, мало того,
позволил осесть в тучной долине Нила, воистину благословенная земля этот черный ил! - на
питаемых им травах число его стад умножилось вдвое. И царь воистину великий - когда все
вскрылось, отпустил со всеми стадами и челядью, даже гнева не выказал. Сказал лишь -
забирай ее, все забирай, только убирайся с моей земли, видеть тебя не хочу! Ее, Сарру,
пожалел. Да, хороша была... Думал через границы Египетские провезти в сундуке - смешно!
Разве красоту такую спрячешь? Не шелк ли там, спрашивали? Заплачу как за шелк, отвечал.
Не жемчуг ли? Заплачу как за жемчуг. Что ж, говорят, раз так дорого ценишь, открывай,
поглядим, что там у тебя! Открыл. Ну и рожи же сделались у стражников, когда откинулась
крышка, и встала она оттуда во всем блеске, в алом парчовом уборе, сверкая золотыми
гривнами, волосы убраны под сетку с драгоценными камнями! Царская жена, царская
наложница! Услада владык! Пальцем побоялись тронуть такое чудо, доставили к фараону. С
почетом доставили, на носилках. И его - рядом. Как брата. И фараон к нему - как к брату.
Ты родич моего дикого цветка, - так он ее называл, дикий цветок... и еще алым ибисом, и еще
саламандрой-плясуньей, ибо любил он ее танцы, и не хуже меня прозрел, какой пылает в ней
скрытый огонь... Ты, говорил, ее родич, брат ее - а значит и мне родич. Мой брат! Самый
близкий, самый любимый - у тебя ее глаза! Что ж, это правда. Он не солгал своему новому
другу и покровителю. Ведь они с Саррой и впрямь родичи.
Уж не потому ли так долго не было детей.
Он, скотовод, владелец лучших тонкорунных овец, хозяин бессчетных козьих стад,
обладатель сотни белоснежных верблюдов, способных обгонять ветер пустыни, он знает -
подобное отнюдь не противно природе.
Но человек - не скот.
Он вожделел к ее красоте и гордился ей, и взял ее в дом и не жалел о том.
До какого-то времени.
Не может быть, чтобы такие бедра не произвели на свет новую жизнь, думал он. Такие
бедра! Такая грудь! Чаши, полные мирры, вот что такое ее грудь! О, как ты прекрасна,
возлюбленная моя, сестра моя, как ты прекрасна! Роза потаенная цветет в твоем лоне! Так
думал я про себя - она молода, а я полон сил... есть еще время.
Потом ее забрал фараон.
Потом вернул.
Потом я привел Агарь.
Странно, подумал он, это она после рождения Измаила так изменилась. Раздалась
вширь, отяжелела. Агарь, та осталась какой была - стройной, точно финиковая пальма,
смуглянкой с пушком над верхней губой. Да, Агарь...
Он затряс головой, отгоняя наваждение.
- Почему так рано? - повторила Сарра своим высоким, резким, как у птицы
голосом, - дал бы мальчику поспать...
Он взглянул в сторону колодца. Исаак мылся у желоба, раб поливал ему голову из
кувшина, мальчик смеялся, разбрызгивая воду, даже отсюда, в холодном свете восходящего
солнца было видно, как дрожат брызги на острых ключицах
- Не в моих это силах, Сарра, - вытолкнул из себя Авраам, - Господь призвал нас.
- Солнышко мое, - тихонько сказала Сарра, обращаясь скорее к себе, чем к
мальчику, - радость моя...
Как она красовалась, как гордилась им! Какой пир закатила, каких знатных людей
созвала - и платье надела тонкое, тонкое - чтобы все видели, как расплываются на
натянувшейся ткани пятна от молока. Исаак, младенчик, лежал на ее руках, трогал мониста,
улыбался беззубым ртом. Исаак, дитя смеха, дитя радости. Ее радости.
И сам он, сидящий на шелковых подушках, иногда вставая, чтобы самолично обнести
гостей вином и хлебом, и прислушивающийся - правда ли послышался от кухни тихий плач
худощавой смуглой женщины, или это почудилось ему?
Исаак отложил колун, кряхтя, распрямился. Непривычная работа, негосподская, руки
ходили ходуном, сухие, увитые жилами руки. Негоже колоть дрова хозяину стад и сотен
рабов, но это он должен сделать сам.
- Мальчик мой, - тихонько приговаривала Сарра у него за спиной. - Единственный.
- Единственный? - прошептал Исаак
О, смуглый Измаил, дитя поздней любви, дитя худосочной Агари с тяжелыми грудями.
Странное сложение было у этой хрупкой женщины...
- Господь знает, - Сарра не отставала, следовала за ним, отгоняя рукой семенившую
сбоку служанку, - никогда не преступала я его Заветы. Но Исаак - у него нежное сердце. Он
жалеет ягнят, господин! Он потом всю ночь будет плакать... трястись и плакать... ты же
знаешь, как с ним бывает.
Если бы, - подумал Авраам. В ушах звенело. Тихий звон сотен верблюжьих колокольчиков
- знак того, что Господь поблизости, здесь, с ним, как тогда, впервые, в самый-самый первый
раз, у дубравы Мамре, когда он, совсем еще юный, сидел при входе в шатер во время зноя
дневного. Что Ты, - шептал он про себя, - что Ты хочешь мне сказать? Молю... пока не
поздно, пока еще есть время... Ты же обещал... Ты же все видишь. Погляди на Сарру. Это
убьет ее. Ее вера крепка, но это убьет ее.
Но Господь молчал.
Авраам неопределенно повел рукой, подзывая отрока, седлавшего ослов.
- Погрузи... это... - сказал он, кивнув на дрова.
- Говорю тебе, господин мой, он еще маленький для таких дел. Совсем еще мальчик.
Да, подумал он, маленький. Вот подходящее слово. Да, вот именно. Маленький. Прячется
за ее юбки, чуть что. Хнычет. Трясется. Измаил в его возрасте уже щупал сарриных
служанок.
Мой сын. Единственный. Другого у меня больше нет.
- Мальчик? - переспросил он. Рот его растянулся в ухмылке, открыв еще крепкие
желтоватые зубы. - Что ты такое говоришь, госпожа моя? Он мужчина. Продолжатель
рода. Потомства его будет как звезд на небе - неужто не слыхала?
- Да, но...
- Неужто ему всю жизнь держаться за твои юбки, женщина?
На сносях ее выгнала тогда в пустыню. Сказала, не может видеть, как торжествующе
выпирает ее живот. А как ему еще выпирать - у худых женщин всегда так. Сарра носила -
ну, разве, еще чуть поправилась.
Молчит. Меряет подозрительным взглядом исподлобья.
Чует. Не знает, нет, иначе бы выла сейчас на всю округу. Просто - чует. Знала бы,
должно, убила бы, руками разорвала горло. Даром, что набожная. Меня для нее нет - только
он.
- Иди в дом, госпожа, - сухо сказал он. И, уже служанке, - уведи ее.
- Погоди, - она начала дышать быстро и тяжело, как всегда, когда волновалась, -
там, наверху холодно. Ты его простудишь. Пусть оденет верхнее платье, шерстяное. И
сандалии. Там колючки...
Исаак закончил умываться, натянул чистую полотняную рубаху, протянутую слугой.
- Золотко мое, - торопливо обернулась к нему Сарра, увлекаемая служанкой обратно, в
шатер, - слушайся папу. И не сбей ноги. И не бегай - упаришься. И тяжести не таскай - на
то есть слуги. И...
- Хорошо, мама, - тихонько ответил за все сразу Исаак.
Черные, как маслины, глаза прикрыты длинными пушистыми ресницами. Не Саррины - у
той глаза длинные, с тяжелыми веками. Глаза его, Авраамовой, матери. У Измаила были
такие же. Древняя, сильная кровь.
Тогда он отправил за ней, за Агарью, доверенного человека. Сказал, ему было видение.
Солгал перед Господом. Молил на коленях, несколько ночей. Господь молчал. И потом молчал.
Всегда. До сей поры.
Нет, был еще раз, когда заговорил Он с Авраамом. Тогда. Разве не понял Авраам, кто
перед ним? Пал на лицо свое, зарезал лучшего тельца - сам, для дорогих гостей. Поднес вино.
Эти, трое, сидели, улыбались. Сарра стояла у входа в шатер, сложив руки на животе. С
напряженным лицом, закусив губу - словно поймала воробья и теперь пыталась удержать его
в горсти. Один из гостей сказал "не хлопочи так, не тревожься". Зачем им еда, вино? Свет
шел сквозь них и плясал на парчовой скатерти. Глазам больно. Сарра упала на колени, не
плакала, что-то шептала. Тот, первый, не глядя на нее, сказал, что будет сын. Сарра
засмеялась сквозь сухие слезы - поверила сразу. До того все ходила, поджав губы. Не глядя на
Агарь. На Измаила. А тут - засмеялась. Он вновь упал на колени, и потому что - сын, и
потому, что - прощен. Поднялись - не идут, плывут, - он, склонившись, пошел за ними,
Сарра так и осталась стоять у полога, прижав ладонь к губам. Миновали шатры, стада - он
сам не заметил, как. Поднялись на холм. Шедом лежал вдали, крыши сверкали под солнцем.
Богатый город.
Он и сам не шел - летел, слышал, как поют невдалеке сотни верблюжьих колокольчиков.
Все хорошо, думал он. Все будет хорошо. Господь его не оставил. Сарра с ним, и Агарь с
ним, и будет еще сын. Поздний сын, дитя радости, дитя смеха. Глядит - а тех уже только
двое. Где третий? Почему ушел? Один из оставшихся поглядел на него своими золотыми
глазами. Сказал - не тревожься, о
...Поділитися у соцмережах
