Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...а, можно сказать, пошла ва-банк. Ей
удалось удрать от заболтавшейся с соседками бабушки, осуществить всеобщую детскую
мечту о самостоятельном визите в соседний двор и, почти сразу же, провалиться в отверстие
канализационного люка, крышка которого не то чтобы вовсе отсутствовала, но была
сдвинута в сторону неизвестным доброжелателем. В некотором смысле Маше повезло:
колодец, в который она угодила, оказался бездействующим. Там было темно, страшно и
скверно пахло, но этим его недостатки практически исчерпывались. Падая, она разбила
локти, коленки и подбородок, вывихнула плечо и преждевременно рассталась с половиной
молочных зубов, но зато не захлебнулась в фекальном болоте, не ударилась нежным черепом
о железную трубу, не угодила в крысиное гнездо. Даже сознание не потеряла, а сразу же
принялась звать на помощь. Она орала так громко, что у самой уши заложило, а голос был
безнадежно сорван (школьная учительница пения потом надивиться не могла на малышку с
абсолютным слухом и хриплым, как у спивающегося шансонье, голоском). Маша не зря
старалась: помощь пришла не сразу, но довольно быстро. Она смутно помнила, что была
абсолютно спокойна, когда мужчина в военной форме взял ее на руки и поднял наверх,
высоко-высоко, туда, откуда навстречу ей тянулись другие сильные руки, и струились
солнечные лучи, столь яркие, что теплые ладони спасателя казались полупрозрачными и
словно бы сияли изнутри нежным персиково-розовым светом.
С тех пор все переменилось, будто краткосрочный визит под землю снял проклятие,
обещанное суеверной старушкой. Маша больше не влипала в опасные для жизни истории.
Даже хворать перестала, раз и навсегда, о чем горько сожалела в те пасмурные ноябрьские
дни, когда чуть ли не все ее друзья лежали под теплыми одеялами с безобидным диагнозом
"ОРЗ", а она шлепала по лужам в направлении школы, где свирепствовал толстый крикучий
завуч, самолично досматривающий учениц на предмет наличия сережек в ушах и колечек на
пальцах; первым уроком значилось черчение, вторым - математика, а третьим - химия, и все
это вместе совершенно не подходило для достойного начала хорошего дня...
Впрочем, Машиной жизнерадостности хватило бы на дюжину толстых завучей и
несколько сот уроков черчения кряду. Ничто не могло испортить ей настроение дольше, чем
на восемь секунд - ровно столько времени требовалось опустившимся вниз уголкам ее губ,
чтобы снова сложиться в улыбку. Она легко мирилась с несовершенством мира, да и
собственные несовершенства ее не печалили. Даже в подростковом возрасте, когда всякий
прыщик на подбородке причиняет немыслимые душевные страдания, Маша с
хладнокровным любопытством заглядывала в зеркало и уже через несколько секунд
забывала открывшееся ее взору зрелище: к внешности своей она была доброжелательно
равнодушна, хоть и росла гадким утёнком. В мире, как ей казалось, было множество куда
более интересных вещей, чем разрез собственных глаз, форма носа, очертания губ и
прическа. В пятнадцать лет она была дурнушкой, в восемнадцать вдруг стала изумительной
красавицей; к двадцати двум годам почему-то снова потускнела, а после двадцати пяти
сделалась, по единодушному мнению окружающих, "женщиной с необычным лицом". "С
необычным", - что ж, этот статус устраивал ее более прочих. Если уж тебя зовут
"Мариванна" (к этому моменту тайная война с именем была в самом разгаре), следует
опасаться заурядной внешности, заурядной судьбы, заурядных суждений и прочих
заурядностей.
Надо отдать Маше должное: она неплохо поработала в этом направлении. Сразу после
школы уехала из Москвы и, к изумлению родителей, заранее подготовивших для нее не
один, а несколько тайных входов в столичные ВУЗы, на выбор, поступила в Львовский
университет, где на протяжении трех лет изучала польский, украинский и сербский языки, а
потом вдруг вернулась в Москву, на сей раз изумив уже преподавателей, возлагавших на нее
большие надежды. Пробездельничав дома почти целый год, она снова сбежала, на сей раз в
Таллинн, оттуда переехала в маленький закарпатский городок Ужгород; почти год прожила в
Ялте; в начале перестройки училась на кооперативных курсах дизайна в Риге; наконец, снова
вернулась в Москву и стала работать в туристическом бюро, возила группы в Польшу и
Югославию, благо бесценные гуманитарные знания, полученные в Львовском университете,
все еще оставались при ней. Потом путешествия ей наскучили, и Маша стала зарабатывать
книжными переводами. Она была проворна и не тщеславна, поэтому денег хватало не только
на жизнь, но и на аренду малогабаритной квартиры неподалеку от ВДНХ, с видом на
раскорячившихся пролетарских монстров, порожденных пылким воображением скульптора
Мухиной.
Помещение обладало лишь одним несомненным достоинством: у него были все
признаки временного жилья, начиная с пожухлых обоев, текущих кранов, да чудовищных
люстр и заканчивая тараканьими бегами на кухне. Вполне пригодная для жилья, но напрочь
лишенная уюта холостяцкая берлога, откуда можно съехать в любой момент: два часа на
сборы - и вперед. Очередная "стартовая площадка", именно то, что ей требовалось.
Случайные свидетели Машиных метаний были уверены, что причиной всему дела
сердечные: в самом деле, куда может мчаться, сломя голову, женщина, если не за мужчиной
своей мечты?
Они ошибались. Мужчины, и правда, нередко появлялись в Машиной жизни, но она не
придавала особого значения случайным своим романам и не позволяла им затягиваться. Она
вообще полагала, что любовь не может длиться во времени: есть лишь одно краткое
мгновение настоящей страсти, нежности и молчания, а все остальное - либо мечты о том, как
оно когда-нибудь наступит, либо воспоминания о былом. Было бы из-за чего на край света
бежать!
"Край света" занимал ее сам по себе. Перемена мест казалась обязательным и
необходимым условием полноты бытия. Машу ужасала мысль о том, что некоторые люди
рождаются, живут, ходят в школу, а потом на работу, женятся, рожают детей, выгуливают
внуков и, наконец, умирают - не то что в одном городе, а даже в одном и том же
микрорайоне. Когда она пробовала примерить на себя такую судьбу, у нее в глазах темнело
от ужаса.
Именно поэтому Маша уехала из Москвы сразу после школы, жмурясь от страха и
дыма в вонючем тамбуре плацкартного вагона, который казался ей уродливым плодом
любовного союза пепельницы и газовой камеры. Этот поступок потребовал всего ее
мужества: родительский дом не был местом, откуда хочется удрать во что бы то ни стало.
Скорее уж наоборот. Большая, светлая квартира на Плющихе казалась Маше бархатным
лоскутком пространства, волшебной кроличьей норкой, где всегда хорошо, уютно и
безопасно. Мама и папа были славными людьми; за всю свою жизнь Маша поссорилась с
ними всего раз пять, да и то в детстве, когда она постоянно маялась ангинами, и родители
отказывались покупать ей мороженое, а их друзья активно одобряли сие вопиющее зверство.
Иных поводов для конфликтов в семье не находилось. Когда Маша подросла, родители стали
для нее если не близкими друзьями, то добрыми приятелями: они не докучали дочке
чрезмерной опекой, не мучили дрессировкой, не изводили упреками, зато охотно приобщали
ее к своим развлечениям (бридж, преферанс, книги, англоязычный рок; зимой - лыжи, летом
- месяц в Крыму, все как у людей, только по высшему разряду). Казалось бы, уж кому как не
ей следует оставаться в отчем доме как можно дольше: от добра добра, как говорится, не
ищут...
Именно это ее и не устраивало. Маша нутром чуяла подвох. Думала: это ловушка.
Способ заставить ее всегда оставаться на месте, в родительском доме. Учиться где-нибудь
поблизости, потом найти по знакомству необременительную работу на соседней улице.
Привести домой мужа, благо жилплощадь позволяла развернуться. Родить детей, раздобреть,
охотно отзываться на оклик соседки: "Марья Иванна, у вас лишнего яичка не найдется?", -
состариться и умереть в этих стенах. "Умереть в этих стенах", - о, нет! Все, что угодно,
только не это.
В возрасте шестнадцати лет Маша размышляла о смерти несколько чаше, чем это
принято среди юных барышень из хороших семей, и поняла, что перспектива мирно
скончаться когда-нибудь, шестьдесят, или даже сто лет спустя, в родительском доме, пугает
ее куда больше, чем сцены колесования, сожжения на костре, удушения в газовой камере и
поджаривания на электрическом стуле, которые то и дело рисовало ей бойкое воображение.
Разве что, возможность быть съеденной заживо казалась ей немного более ужасающей -
совсем чуть-чуть.
Потому она и сбежала. Никакого красавца мужчины во Львове не было (вернее были, и
не один, а четверо, но они появились несколько позже и могли считаться скорее следствием,
чем причиной ее переезда). И из Львова она уехала вовсе не потому, что ее четвертый роман
приблизился к драматической развязке (это случилось несколькими месяцами ранее, и к
моменту отъезда было погребено под грудой более свежих впечатлений). Просто сон
приснился. Золотистая лисичка ласково терлась о Машины ноги, и просила: уезжай отсюда,
солнышко, подобру-поздорову, не твое это место, а моя территория - что ж нам, драться с
тобой теперь? Медовые глаза зверька были печальны, словно бы ей и самой не слишком
хотелось прогонять Машу из Львова, но иначе не получалось. Дымчатый шакал из
таллиннских снов был галантен, но неумолим; красивая пестрая сова называла ее
"сестренкой", но все же выжила из Ужгорода. У всякого полюбившегося Маше города рано
или поздно находился свой ревнивый "хозяин"; нигде ей не позволяли задерживаться
подолгу, отовсюду гнали домой, в Москву. Льстили, уговаривали, сулили
головокружительную удачу и необычайные приключения - но не здесь и сейчас, а потом,
где-нибудь еще. "Ты сама поймешь, но позже. Позже."
Немудрено, что об истинной причине своих внезапных возвращений домой Маша не
могла поведать никому. Она заранее предвидела возможную реакцию: "Это же какой надо
быть сумасшедшей дурой, чтобы жизнь всякий раз наизнанку выворачивать из-за какого-то
сна!" Может и так. Но Маша с детства привыкла доверять своим сновидениям. Населяющие
их твари не раз давали ей полезные советы, предостерегали от неосторожных поступков,
помогали исправить ошибки, совершенные наяву, и учили чудесным вещам, которые
казались бесполезными в мире бодрствующих людей, но были совершенно незаменимы по
ночам, когда Машины глаза закрывались, чтобы открыться снова, по ту сторону слов и
вещей, где зрачки становились большими и блестящими, а радужная оболочка -
золотисто-оранжевой, как у птицы. Так было всегда, и, едва начав лепетать первые свои
слова, Маша уже знала, что рассказывать о своих ночных приключениях нельзя никому.
Даже маме.
С возрастом, впрочем, удивительные сны стали посещать ее все реже. Уже не каждое
утро начиналось с воспоминаний о ночных прогулках: порой она не могла восстановить ни
единого эпизода, лишь смутное чувство: ведь было же что-то, было, да ускользнуло, -
тревожило ее весь день; а случалось, и оно не приходило. И это было хуже всего.
Когда сновидения возвращались, она теребила своих таинственных приятелей,
приставала с вопросами: "Что же, что со мной творится? Почему вы навещаете меня не так
часто, как прежде?" "Потому что скоро самые интересные вещи будут происходить с тобой
наяву, вот увидишь", - уклончиво отвечали ей. Маша верила, надеялась и ждала, терзаясь
догадками: что бы это могло быть? Не августовский же панбархатный путч, да денежные
реформы, - что за дело обитателям сновидений до крушения скучной неустроенной
империи; эти проблемы занимали их куда меньше, чем саму Машу, которой, откровенно
говоря, было почти все равно...
Ей и в голову не приходило, что под "самыми интересными вещами" может
подразумеваться знакомство с мужчиной. Мужчина - это, конечно, более приятное и
занимательное событие, чем все политэкономические потрясения вместе взятые, но ни один
мужчина, сколь бы распрекрасен он ни был, не может считаться "интересной вещью", -
полагала Маша. С какой стати случайный уличный знакомец, рыжий "маньяк", с печальным
ртом и веселыми глазами, забавный болтун, невесть откуда свалившийся ей на голову,
должен был становиться исключением из общего правила? Правильно, ни с какой.
Однако же, на сей раз события с самого начала развивались по какому-то диковинному
трагикомическому сценарию. Весь вечер он смотрел на нее, как наркоман на аптечный
киоск, однако же, не слишком спешил добраться до постели, таскал ее зачем-то по всему
городу, нарезал чудовищные параболы, все более отдаляющие их от конечной цели: то ли
робел, как подросток, то ли, наоборот, принимал ее за школьницу, которую можно напугать
чрезмерной поспешностью. Он слишком легко согласился с ее желанием ничего о себе не
рассказывать - так легко, словно и сам не раз мечтал о чем-то подобном. Он каким-то
образом угадывал, что ей нравится, а что - нет (или же их предпочтения совпадали даже в
мелочах). Маша надивиться не могла: и что за чудо природы такое? Покидая его утром,
ловила себя на том, что уже начинает планировать вечернее свидание. И не надоедает
почему-то, ни капельки. "Чур меня! - смеялась она наедине с собой. - Приворожил ведь,
черт рыжий. Зелья приворотного в пломбир подсыпал в первый же вечер. А что? Запросто!
Не зря мне в первую же ночь кошмарный сон про роковую связь наших судеб привиделся.
Ох, не зря!"
То-то и оно, что сон. Из всех достоинств ее нового любовника, действительных и
мнимых, первостепенное значение имело лишь одно, о котором сам он вряд ли догадывался:
на его подушке Маше всякий раз снились сны, куда более диковинные, чем ее прежние
видения. И Макс (его имя нравилось привередливой Марии Ивановне не намного больше,
чем собственное, поэтому, размышляя о нем, она старалась обходиться местоимениями) то и
дело появлялся среди причудливых образов, населяющих ее ночи. Всегда ненадолго, всегда
немного в стороне, словно бы просто шел мимо и решил посмотреть, как у нее дела, а под
ногами путаться, конечно же, не станет, и без того есть, чем заняться... Очень мило с его
стороны проявлять такую тактичность, но прежде мужчинам вообще не находилось места в
Машиных сновидениях. Поэтому Маша оставалась настороже, как хороший игрок, только
что открывший лучшую сдачу в своей жизни, но еще не видевший прикупа.
Стоит ли добавлять, что она была абсолютно счастлива?
Глава 90. Жошуй
Можно предположить, что Жошуй рассматривалась как особая река,
разделявшая царство живых и мертвых.
- Остаповский проезд. Ты знаешь, где это?
- Как ни странно, знаю, - Маша улыбается и хмурится одновременно. - У чёрта на
куличках, в районе Волгоградки. Однажды ехала на такси к подружке, которая живет в тех
краях, шофер решил срезать путь, заблудился, а потом машина и вовсе заглохла в этом
самом Остаповском проезде. Мне пришлось выбираться пешком обратно на Волгоградский
проспект и ловить другую машину. Уже темно было, страшно, только один фонарь
болтается, и под ним как раз табличка с названием улицы, я потому и запомнила. Настоящее
приключение, такое не забывается. Потом я еще через железнодорожную насыпь лезла, с
холма спускалась, а он мокрый, скользкий, дело тоже осенью было, только более
мерзопакостной, чем сейчас... Кстати, очень странное место для "съезда гостей": там,
насколько я помню, и жилых домов-то нет. Сплошь заводы, да бараки какие-то кошмарные.
Я молча пожимаю плечами. Дескать, чем богаты. Вполне возможно, я вообще стал
жертвой розыгрыша, хотя, в таком случае, я совершенно не понимаю технологии его
осуществления: уж больно мудреный способ морочить голову жертве. Ну, положим, если все
Мосфильмовские декорации свезти в одном место, да массовку согнать соответствующую...
Но кто же такой сложносочиненной ерундой заниматься стал бы ради сомнительного счастья
обвести вокруг пальца отдельно взятого меня?
Мы долго едем куда-то, в ту часть Москвы, где я никогда не бывал прежде, на
потрепанном белом москвичонке. Частный извозчик хмур и необщителен. Маша сидит
рядом с ним, высматривает знакомые приметы, я же, как существо топографически
бесполезное, изгнан на заднее сидение, где колени мои упираются в подбородок, а правое
ухо трепещет от ветра из оконной щели. Панорама обескураживает: редкие огни в сизой
акварельной темноте, бесконечные потоки самосвалов и автобусов в обе стороны, к небу
тянутся заводские трубы всех мыслимых форм и размеров. Несколько особо толстых труб
извергают клубы густого бледно-пепельного дыма, который, поднимаясь ввысь,
смешивается с облаками, отчего те становятся гуще, темнее, тяжеловеснее.
- Смотри, вот где делают тучи, - тормошу Машу. - Настоящая фабрика облаков.
Наверняка где-то поблизости и звезды штампуют...
Она молча улыбается, а водитель "Москвича" угрюмо качает головой.
- Звезды у нас импортного производства, - говорит. - Потому и не гаснут.
- Так и знала, - внезапно огорчается Маша, - вы меня заболтали, останавливаемся.
Нужный поворот к Остаповскому проезду мы уже проскочили, зато я узнаю тропинку, по
которой спускалась оттуда на Волгоградку. Вот она, - уверенный взмах руки куда-то
влево. - Пешком быстрее дойдем.
Мы расплачиваемся с шофером, долго топчемся на краю тротуара в надежде, что поток
автомобилей иссякнет, и мы сможем, наконец, перейти на другую сторону проспекта. Устав
ждать, беру Машу на руки и размахиваю ее телом, облаченным в белую куртку, как флагом.
Дескать, мы мирные жители, и никому не желаем зла, не давите нас, господа КАМАЗы,
своими страшными колесами. Как ни странно, это действует, совестливые чудища начинают
тормозить перед нами, и мы кое-как переходим дорогу. Едва переводя дух, ставлю Машу на
ноги. Она смеется: что, дескать, тяжек твой крест?
Тяжек, кто же спорит. Но, если понадобится, буду тащить его до последнего вздоха.
Такой славный крест грех не потаскать.
Взбираемся по тропинке на холм. Склон не слишком крутой, под ногами похрустывают
мелкие камешки, вокруг шелестят нежные стебли сухой травы. Где-то вдалеке клубятся
тонкие струйки дыма: то ли мусор там жгут, то ли палую листву, то ли просто детишки пекут
утащенную из дома картошку, наслаждаясь запретным общением с самой опасной из стихий.
- Ты видишь? Небо здесь зеленоватое, а не бурое, как в центре Москвы, - говорю
шепотом. - Все как-то не так...
- Не обольщайся, - смеется моя спутница. - Цвет ночного неба зависит от огней,
которые горят на земле.
- Но здесь вообще нет никаких огней: полтора фонаря там, внизу - вот и вся
иллюминация. А небо выглядит так, словно кто-то растворил луну в нескольких литрах
морской воды и вылил полученный состав за линию местного горизонта... Слушай, а это что
за грохот?
- Поезд, наверное, приближается. Там, дальше, железная дорога, я ведь говорила...
И правда, поезд. К переезду мы прибыли одновременно, но паровоз был большой и
сердитый, а мы с Машей, хоть и "венцы творения", но маленькие, непрочные человечки,
хрупкие конструкции, вынужденные заботиться о собственной сохранности. Поэтому поезд
продолжил свой путь, а мы остановились, выжидая. Длинный товарный состав неторопливо
полз мимо нас. Зрелище оказалось весьма однообразным: цистерны, заляпанные смолой,
вагоны, груженые деревом - вот, собственно, и все. Кому понадобилось перемещать по
земной поверхности сей бесценный груз?
- Этот поезд идет в ад, - смеется Маша. - Смотри, что везут: смолу и дрова. Там,
небось, грешники уже неделю не варены, без дела слоняются, чертей пугают...
- Думаешь, в аду тоже бардак? - оживляюсь.
- Конечно. Порядки там должны быть вполне советские. Иначе, какой же это ад? Так,
баловство одно... Ой, смотри-ка, а ведь и вправду адский поезд оказался! Я угадала.
Смотрю. Словно бы решив принять участие в нашем нехитром развлечении, судьба
посылает знак, скорее издевательский, чем пугающий. На одном из запечатанных вагонов
начертан номер: 666 - АД. Я нервно ржу.
- Это уже не смешно, - зябко ежится Маша. - Скорее бы он проехал, что ли, этот
товарняк...
Седоволосый старик, сидит на вершине высокой горы (на небе). Как
распорядитель времени, Жук у Жаманак держит в руках два клубка - белый и
черный. Он спускает по одной стороне горы один клубок, при этом его
разматывая, второй клубок он сматывает, поднимая его по другой стороне горы.
Наконец путь свободен, и мы перешагиваем через железнодорожные пути, суеверно
стараясь не наступать на рельсы. Подъем закончен, тропинка тоже прервалась, теперь мы
наугад пересекаем пустырь, попираем стопами полиэтиленовые пакеты и сплющенные
металлические банки. Однако и этому участку пути приходит конец.
Остаповский проезд мы нашли сразу же, а вот с домом изрядно помучились. Номера по
четной стороне располагались более-менее правильно, зато на нечетной мы обнаружили
лишь два нежилых строения: на одном была коряво начертана единица, а на соседнем -
почему-то число семнадцать, что хочешь, то и делай. Так бы и скитались среди заводских
проходных, да металлических заборов, если бы меня не осенило протиснуться в темную
тараканью щель между первым и семнадцатым номерами. Узкий проход постепенно
расширялся; пройдя метров сто, мы, наконец, обнаружили низкий деревянный забор с
вожделенной шифровкой "Ост. пр-д 3", а за ним - маленький садовый участок и
двухэтажный дом, ветхий, но вполне симпатичный, с сияющими изнутри цветными
оконными витражами, ярким фонарем над крыльцом и воздушным змеем, парящим над
крышей. Змей был причудливой формы, белый, с разноцветными кисточками на хвосте и
выглядел приветливо, как надпись "добро пожаловать".
Звонка нет, потому стучимся. Из дома никто не вышел, но калитка сама слегка
приоткрылась, словно бы подбадривая нас: давайте, заходите, нечего в проулке топтаться.
Мы переглянулись, вздохнули, улыбнулись. Взялись за руки и вошли в сад, пересекли
очередную невидимую черту, отделяющую знакомое "здесь" от неведомого "там". Впрочем,
ничего экстраординарного с нами не случилось. Осенний садик выглядел приветливо и
вполне обыденно; мы даже обнаружили протянутую между деревьями бельевую веревку, на
которой болталось несколько разноцветных полотенец и линялые джинсы, принадлежащие,
судя по размеру, обладателю весьма солидной комплекции.
Повинуясь не то любопытству, не то желанию перевести дух, прежде чем стучать в
дверь, мы совершили познавательную экскурсию вокруг дома. С противоположной стороны,
к нашему удивлению, обнаружился парадный вход. Освещенная фонарями широкая
подъездная дорожка вела к воротам; на площадке перед домом припаркованы три
автомобиля: старая синяя "копейка", видавший виды военный "газик" и красный "Опель"
воистину неземной красоты.
- Ну что, - нервно спрашивает Маша, - будем стучаться? Или сбежим, пока не поздно?
- Куда ж теперь бежать, - вздыхаю. - Зря, что ли, ехали в такую даль? Будем стучаться.
Однако нас опередили. Парадная дверь распахивается сама, на пороге стоит
симпатичный белобрысый карапуз лет пяти и взирает на нас, деловито мусоля во рту
безымянный палец левой руки.
- Покажите приглашение, - наконец говорит ребенок, и в тоне его явственно звучит
недетская смесь строгости и иронии.
Я окончательно теряюсь, но заветную бумажку младенцу протягиваю. Кто его знает,
этого вундеркинда, может быть, ему родители велели гостей встречать...
- Что же ты такой неаккуратный? - сердится дитя, обнаружив оторванный уголок
приглашения. - Ничего тебе в руки дать нельзя, все в них горит. А я-то думаю: что
случилось, что за гости такие пожаловали, что ко мне вдруг детство вернулось? А вы вон
какие. Понятно все теперь...
Ему, вундеркинду, может, и понятно. Мне - нет. Маша, кажется, и вовсе в шоке.
Изумленно переводит взгляд с меня на мальчишку и обратно; взор ее мечется, как пчела,
застрявшая между оконными рамами.
- Ну что же вы, ребенка испугались, - смеется карапуз. - Не нужно бояться, меня ни
нянчить, ни пеленать, ни на горшок сажать не придется. Проходите лучше в дом. Посидите.
Успокойтесь. А я пока пойду, другим гостям покажусь, таким они меня еще не видели...
Потом вернусь.
Он впускает нас в полутемную прихожую, пухлая ладошка повелительно указывает на
одну из дверей.
- Посидите пока там, - говорит. - И ничего не бойтесь. В этом доме не умирают,
так-то.
- Какой странный мальчик, - шепчет мне Маша, когда мы послушно заходим в
отведенную для нас комнату и усаживаемся рядом на старом, но чертовски уютном диване.
Здесь горит настольная лампа под зеленым абажуром, под ноги стелется смешной
тряпичный коврик, окна завешаны плотными шторами яркого апельсинового цвета, а обои
на стенах явно предназначены для детской: там резвятся какие-то зооморфные мультяшки в
коротких шортах и пестрых рубахах, цветут незабудки, растут гигантские мухоморы. Но
Маше нет дела до окон и стен, ее здорово взволновал давешний малыш.
- Разговаривает совсем как взрослый. И - ты слышал? - он сказал, что детство, мол, к
нему вернулось, потому что мы в гости пожаловали... То есть, нужно сделать вывод, что на
самом деле он взрослый? Или как? Думаешь, это розыгрыш? Его родители подучили людей
смущать? Ма-а-акс, скажи же хоть что-нибудь!
- Солнышко, - вздыхаю виновато, - да откуда же мне знать? Я - дурак дураком, ничего
не понимаю. Мальчишка, и правда, странный. Он меня даже напугал немного... ну, не он сам,
а это нелепое сочетания детской мордашки и старческой строгости.
- Трусишка, - улыбается она. - Трусишка зайка серенький под ёлочкой скакал...
Слушай, а зачем мы вообще сюда приперлись? Пока ехали, мне было более-менее понятно, а
теперь - нет. В самом деле, зачем?
- "Зачем", - это неправильная постановка вопроса, - говорит невысокий красивый
старик, который, оказывается, уже стоит на пороге и внимательно слушает нашу болтовню. -
Самые замечательные поступки всегда совершают не "зачем-то" и не "для чего-то", а просто
так... Лучше уж спрашивать: "почему?" На такой вопрос всегда найдется больше одного
ответа, не так ли?.. Например: вы приехали сюда потому, что я давно ждал вас обоих в гости,
но не смел торопить события, поскол
...Закладка в соц.сетях
