Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...ерь, однако,
отъезжает в сторону без проблем. То есть, она, конечно, то и дело запинается, и приходится
искать к ней особый подход: то чуть на себя потянуть, то, наоборот, надавить, а то и вверх
поднажать слегка, - но даже мне, до медвежьей болезни почти перепуганному, ясно, что
причиной тому не всяческая зловещая мистика, а почтенный возраст, да скверный уход.
Выглядываю в полутемный коридор и обнаруживаю, что там уже выставлен "почетный
караул". Никто не уйдет отсюда живым, так-то!
У окна, повернувшись к нему спиной, а ко мне, соответственно, неповторимым своим
фасадом, стоит проводник. Тощий, нескладный, угрожающего в нем - только массивная
нижняя челюсть, да брови, сросшиеся на переносице. Нелепая помесь Щелкунчика,
Дуремара и "злого магрибского колдуна", достойный персонаж для комедии ужасов. В
другое время я бы, пожалуй, расхохотался, а то и за фотоаппаратом бы полез, дабы
запечатлеть курьезное создание нетрезвой природы. Но тут я замер на месте, утратив в
высшей степени полезные умения двигаться, соображать и дышать: сделал один длинный
судорожный свистящий вдох, и на этом все.
Не такой уж я паникер, да и нервы у меня покрепче, чем у среднестатистического
персонажа Стивена Кинга, но сейчас глазам моим предстало нечто вовсе из ряда вон
выходящее.
Проводник ел мышь. Это я понял почти сразу: мертвый зверек был еще почти цел;
серая шкурка, тонкий хвостик, острая мордочка, черные точки остекленевших глаз - не
нужно быть крупным естествоиспытателем, чтобы сходу установить личность жертвы. Лицо
проводника хранило бесстрастное выражение, по его подбородку медленно полз темный
сгусток крови, к губам прилипло несколько шерстинок, в уголке рта мутно поблескивала
какая-то нехорошая анатомическая подробность. Он ел вдумчиво, неспешно - так не
утоляют голод, а лакомятся, скажем, мороженым после обеда, на сытый желудок. Возможно,
если бы он жадно пожирал свою добычу, как подобает голодному хищнику, потрясение мое
было бы не столь сильным. А так-
Я почти не помню, как шагнул назад, в купе, как захлопнул дверь, навалился на нее
отяжелевшим телом и повернул тугой замок, как обрушился на свое место и утер вафельным
полотенцем мгновенно вспотевшие лицо и шею, как метнулся в сторону и высунулся по пояс
в окно, содрогаясь от спазмов в пустом желудке. Однако я все это проделал, и получил
награду за расторопность: добрый колдун Карл Степанович выдал мне порцию рома,
намочил полотенце моей минералкой и протянул мне: дескать, умойся.
Я выпил ром, протер рожу. Закурил. Биологическая система "Макс" снова начала
функционировать - не без сбоев, конечно, но тут уж ничего не попишешь.
- Какая гадость! - говорю, обретя, наконец, драгоценный дар речи.
- Надеюсь, это нелестное определение относится не к моему рому? - холодно
осведомляется попутчик.
- Это "нелестное определение" относится к рациону нашего проводника. Вы видели?
Он дохлую мышь жрал!
- Ну, надо же ему чем-то питаться- Ты сам виноват. Кто тебя просил прежде времени в
коридор высовываться?
- Прежде какого такого времени? - начинаю звереть. - Мне что, нельзя теперь из купе
выходить? А в туалет? Что творится в этом поезде? Может быть, в соседнем купе уже
человеческие трупы гложут?
- Может быть и гложут - тебе-то какое дело? Здесь ты в безопасности, вот и сиди пока,
не высовывайся. Тем паче, что ни в какой туалет ты не хочешь. Детская уловка!
А что вообще происходит? - спрашиваю шепотом, опасливо и даже заискивающе.
Куда только подевался давешний праведный гнев! Про себя кумекаю, что надо бы мне
оставаться в добрых отношениях с попутчиком, который, возможно, является полномочным
представителем нечистой силы в отдельно взятом вагоне дополнительного поезда. Может
быть, тогда мне позволят не есть мышей на ежегодном шабаше, каковой сегодня, судя по
всему, здесь вершится. Возможно даже, меня самого не съедят этой ночью, не заколют
ритуальным кинжалом в тамбуре, не принесут в жертву бойлерному котлу, каковой
наверняка исполняет здесь роль верховного идолища-
- Не сходи с ума, - строго говорит "полномочный представитель". - Возьми себя в
руки. Ничего особенного не случилось. Просто в тех местах, где пересекаются миры,
реальность иногда выходит из-под контроля, и тогда предметы и люди начинают
своевольничать, приоткрывать стороннему взору истинную свою природу- Впрочем, это
обычно быстро заканчивается. Все уладится, не беспокойся. Просто не нужно пока покидать
купе. - А когда будет можно?
- Ну- довольно скоро, - он неопределенно машет рукой. - Я скажу, когда- А теперь,
чем спрашивать о ерунде, задай-ка мне вопрос, которого я жду.
- Вопрос? Что за вопрос?
- Ну же!
Глава 62. Грааль
Грааль - это табуированная тайна, невидимая для недостойных, но и
достойным являющаяся то так, то иначе, с той или иной мерой
"прикровенности".
Видит бог, я понятия не имел, что он имеет в виду. Ни проблеска догадки, ни единой
версии не было у меня на сей счет. Немудрено: голова-то по-прежнему занята лишь
проводником, поедающим мышь, а внимание сконцентрировано на дверном замке - прочен
ли? Иные впечатления этой странной ночи смазались и казались теперь незначительными.
Уста, тем не менее, отверзлись, повинуясь не чьей-то чужой, а моей собственной воле,
но не той "повседневной" разновидности воли, которая ежесекундно приводит в движение
мышцы и манипулирует желаниями, а какой-то иной, куда более мощной силе, что
проявляется редко и всегда неожиданно, будто совершенный сей инструмент мне не
принадлежит, а лишь порой удается взять его взаймы на краткий срок; причем момент
передачи и возврата собственности определяю не я сам, а некий непостижимый заимодавец.
- Вы сказали, будто реальность выходит из-под контроля в тех местах, где
пересекаются миры, - смотрю испытующе на Карла Степановича: того ли он ждет,
продолжать ли?
Визави мой доволен как удав после визита в крольчатник, кивает ободряюще: дескать,
продолжай.
Продолжаю.
- Это означает, что мы находимся именно в таком месте?
- Ага, означает, - отвечает с удовольствием. - Наконец-то!
- Что - "наконец-то"?
- Беседа наша принимает должное направление.
- Тогда расскажите мне о мирах, которые зачем-то пересекаются в этом дурацком
вагоне. Что за миры-то? - Скорее уж ты мог бы мне о них рассказать. Оба мира тебе
знакомы. Один из них ты полагаешь "реальностью", когда бодрствуешь, другой же кажется
тебе таковой во сне. Вернее, в некоторых снах. Не во всех, конечно же.
- Вы имеете в виду- город в горах?
- Ну а что еще? По крайней мере, не вечернюю трапезу нашего проводника, - он
неожиданно подмигивает мне и заразительно смеется.
Я, впрочем, не готов пока присоединиться к веселью. Мне не до того: я делаю открытие
за открытием.
Во-первых, вспоминаю вдруг, что город в горах действительно часто мне снился, он
знаком мне с раннего детства; всякий раз, оказываясь там во сне, я знал, что попал домой. На
меня тут же обрушивается множество щемящих подробностей: узкие тротуары;
возносящиеся к небу переулки-лестницы; заманчивые цветные лоскуты бесчисленных
вывесок; полосатые тенты над длинными уютными верандами, словно бы специально
созданными для неспешного, ленивого бытия бессмертных; пахучая зелень живых
изгородей; плетеные гамаки в садах, где так приятно коротать солнечные послеполуденные
часы; сладкий ванильный дух из кондитерской на центральной площади; неспешный говор
завсегдатаев кофейни с огромными окнами, прозрачными, но искажающими силуэты, как
озерная вода; изящно изогнутый мостик через узкую горную речку, разделяющую город на
две неравные части. И еще один мостик с гладкими деревянными перилами, и ароматный
дым ритуальных охранительных костров на городской окраине, и хрустальный смех небес,
отмеряющий дни вместо колокольного перезвона: его можно услышать дважды в день, перед
наступлением темноты и на рассвете, и еще- И еще, и еще, и еще.
Теперь я понимаю, почему ощущал себя чужаком в собственной семье, а позже - в
любой, самой теплой компании, почему как черт от ладана шарахался от женщин,
стремящихся к постоянству, почему упорно называл самых близких друзей "приятелями" и
не беспокоился о собственном будущем, сколь бы удручающим оно не представлялось по
здравому размышлению. Всю свою жизнь я словно бы просидел на чемоданах: все ждал, что
вот-вот придет время вернуться домой. С ума сойти можно!
С ума сойти можно хотя бы потому, что (это уже во-вторых) снов о городе в горах я до
сегодняшней ночи не помнил напрочь, да и когда увидел его за окном, не встрепенулся,
хмелея от узнавания. Совершенно на меня не похоже: обычно я запоминаю все, что мне
снится; в свое время я даже придумал способ ловить ускользающее сновидение. Для этого,
проснувшись, надо осознать себя бодрствующим, но всего на краткий миг. Потом следует
снова закрыть глаза и задремать, но не заснуть, а именно задремать, нащупать границу
между сном и явью, и тогда - хлоп! - Макс хороший охотник, полузабытый уже сон
занимает свое место в активной памяти, где-нибудь между подробным отчетом о вчерашней
вечеринке и списком незавершенных дел. По крайней мере, вспомнить его теперь будет
столь же просто, как любое другое недавнее событие.
Но вот, обнаружилось, что "охотник" я так себе, средненький, самая ценная добыча до
сих пор обходила мои капканы стороной. (Кто знает, не потому ли черная тоска по
несбывшемуся иногда грызла меня по утрам, пока я, переставляя ватные ноги, брел на
коммунальную кухню, размахивая древним уродливым чайником полусферической формы, с
загадочной надписью "ОБМОРОК-76" на мятом боку.)
Я чувствовал, что могу сейчас вспомнить еще множество удивительных вещей, но не
был уверен, что готов переварить эти воспоминания без особого для себя вреда.
Отмахиваюсь от них ( безуспешно), пробую занять себя другими мыслями (тоже не
получается), и тогда я начинаю говорить, многословно и путано пересказываю Карлу
Степановичу сумбурные свои впечатления. Не потому, что полагаю, будто они ему
интересны, просто среди множества способов не сойти с ума говорение всегда было для меня
наиболее простым и эффективным упражнением. Вот и сейчас сразу полегчало.
- Все это довольно занимательно, - вежливо перебивает меня, наконец, попутчик, - но
самые интересные вещи ты скрываешь. Не от меня, конечно. От себя.
- Ага, - соглашаюсь, - скрываю. Знать ничего не хочу, потому что крыша и без того
едет. А ей надо бы на месте оставаться: у меня там Карлсон живет. Ему без крыши нельзя,
без моей крыши он бомжом станет-
Карл Степанович нетерпеливо отмахивается от меня, крыши, Карлсона - от всех разом.
- Я помогу сформулировать. Больше всего тебя пугает необходимость признать, что
город этот - не просто видение, не мечта, не греза предутренняя, не картинка из сна,
которую можно воспроизвести в акварели на сеансе у психоаналитика и благополучно
забыть-
- А разве на сеансах у психоаналитиков рисуют? - изумляюсь. - Я думал, просто на
кушетке лежат и на жизнь жалуются.
- Иногда рисуют. Есть сейчас такая модная тенденция; некоторые специалисты своих
пациентов и рисовать заставляют, и петь, и спектакли разыгрывать; другое дело, что все без
толку- Но как же настойчиво ты стараешься сменить тему!
- Есть такое дело, - винюсь. - И ведь сменил почти! А вы, наверное, как раз собирались
сказать, что город это настоящий; что стены его домов можно потрогать руками, что там
можно поселиться, можно даже наняться на работу, ходить по утрам на рынок, удить рыбу в
реке, собирать улиток с виноградных листьев- Да? Но это я уже и сам знаю. И не хочу
никаких подтверждений. Хочу иметь возможность думать, что это просто моя дурацкая идея.
Одна из множества. Если еще и вы сейчас станете утверждать, что я действительно гулял во
сне по взаправдашнему городу, это- это уже ни в какие ворота! Я отказываюсь переваривать
такую информацию.
- А почему, собственно?
- Апатамушта! - бурчу угрюмо и умолкаю.
Почему, почему- У меня болит голова, звенит в ушах, немеют кончики пальцев, перед
глазами пляшет какая-то тошнотворная неоновая мозаика. Чем больше мы углубляемся в
стремную тему "реальности" моего сладостного наваждения, тем хуже я себя чувствую.
- Ты так боишься узнать настоящую тайну, что каждая новая подробность действует на
тебя как порция яда, - сочувственно констатирует Карл Степанович.
асы забили ее копьями, трижды сжигали, но она живет и поныне.
- А я не умру от этого яда?
- Нет, ты не умрешь. Ты теперь очень, очень живучий. Один прощелыга-бессмертный
напоил тебя сдуру своей кровью, а ты и не заметил.
- Что за бессмертный?
- Неважно. Важно другое: тебе повезло. Вовремя же это случилось!
- Вы хотите сказать, что теперь я тоже- - запинаюсь от ужаса и ликования, -
бессмертный?
- Ну уж нет, обойдешься. Глупости какие- Но сегодня ты не умрешь. Поэтому слушай
меня внимательно. Времени у нас уже почти не осталось.
Являясь людям, он разговаривает с ними человеческим голосом
- Как это - "не осталось"? - изумляюсь. - До Москвы еще больше суток ехать...
- Эта подробность касается лишь тебя. Ну и еще того человека, который вошел в твое
купе с предложением поиграть в нарды-
Упс, приплыли! Теперь он говорит о себе в третьем лице. С какой стати?! Карл
Степанович нетерпеливо качает головой, но отвечает на мой немой вопрос:
- Я - только голос. Когда я уйду, он, - выразительно стучит кончиками пальцев по
собственной груди, - останется. Не мучай его расспросами, но и в объяснения не вдавайся. В
крайнем случае, скажи, что он просто потерял сознание, ты ходил по вагонам, искал врача,
но не нашел. Он, скорее всего, поверит: нечто подобное с ним уже однажды случалосьВпрочем,
возможно, он и спрашивать не о чем не станет. Многие на его месте предпочли бы
сделать вид, будто вообще ничего не произошло.
- Так вы - не Карл Степанович из соседнего купе? Только голос? Но зачем нужен этот
маскарад?!
(Я в своем репертуаре: ничего толком не понимаю, но возмущение, на всякий случай,
выказываю.)
- Тут вот какое дело, - неожиданно мягко, кажется, даже виновато ответствует мой
собеседник. - Тебе был нужен нормальный человеческий разговор, к другому ты пока не
готов. А для того, чтобы говорить как человек, требуется человеческое тело, иначе не
получается. Пришлось воспользоваться тем, что было под рукой, а под рукой оказался
прекрасный медиум, обладатель уникальных, хоть и не раскрытых способностей- Редкая, к
слову сказать, удача!
- А он- Он переживет такое обращение? - спрашиваю, невольно содрогаясь. - Его-то,
небось, бессмертные кровью не поили.
- А кто его знает, может и поили. Сходу не разберешь. Но мужик крепкий, по нему
хоть асфальтовым катком елозь - как об стенку горохом- Бывают же люди!
- А вы, - осторожно начинаю я, - чей вы голос? Вы что-
На этом месте я запинаюсь и безнадежно увязаю в смущенном мычании, поскольку не
"богом" же величать собеседника: при всем своем эгоцентризме не могу представить
ситуацию, в которой Всевышний станет целый час париться со мною, неразумным, в купе
дополнительного поезда. Да и "дьявол" какой-нибудь - гипотеза ничем не лучше. На кой я
им обоим сдался?!
- Я-то? Да так, ерунда, обыватель эфирный, почти случайный свидетель нескольких
фрагментов твоего бытия, - невозмутимо отвечает эта загадка природы. - Могу объяснить
подробнее, но ты вряд ли поймешь, да и ни к чему тебе пока такого рода осведомленность.
Что ты с нею станешь делать?
Индра обучает Дадхьянча знаниям, но запрещает ему передавать их другим.
Покорно пожимаю плечами. Ни к чему, так ни к чему. Я уже настолько сбит с толку,
что собственного мнения на сей счет не имею. Какое уж там "мнение"! Мне бы только ночь
простоять, да день продержаться-
- Значит так, - жизнерадостно заявляет "дух бесплотный", ритмично постукивая по
столу весьма мясистой ладонью. - Подводим итоги. Что касается Города, тут ты и сам все
уже понял. Он есть, и это важно. Если у тебя хватит мужества и страсти, однажды ты
вернешься туда наяву. Теоретически, это могло бы случиться сегодня, но тебе и в голову не
пришло выскочить из поезда. Возможно, это даже к лучшему: что легко дается, редко
ценится, как я уже говорил в самом начале нашей долгой и, увы, весьма бестолковой,
беседы- Далее. Дабы предостеречь тебя от построения бинарных конструкций, замечу, что
на так называемой "действительности" и твоем возлюбленном Городе свет клином не
сошелся. Миров, обитаемых и необитаемых, вещественных и неосязаемых - что блох на псах
Гекаты.
- Метафоры у вас! - я сражен.
- А то!.. Не перебивай меня.
- Океюшки, слушаю и повинуюсь.
- Давно бы так- Далее. Возможно, у тебя будут сложности, и немало. С одной стороны,
ветхая нить, соединявшая тебя прежде с обыденностью, благополучно сожжена; судьба твоя
теперь подобна металлической проволоке, гибкой, но прочной. Ты связан по рукам и ногам и
намертво - слышишь, намертво! - прикручен к пограничному столбу, на нейтральной
полосе, в месте пересечения множества миров. Ветреное это место и неуютное, но все
прочие для тебя - гибельное болото, ты еще сам в этом не раз убедишься- С другой стороны,
в последние дни ты слишком часто искренне хотел, чтобы никаких чудес в твоей жизни
больше не было. Если завтра, через год, или даже через несколько лет - бывает и так! - ты
обнаружишь, что опасное сие пожелание начинает выполняться, не отчаивайся.
Безнадежных ситуаций не бывает, просто тебе, возможно, придется когда-нибудь побегать за
чудесами с той же прытью, с какой они сейчас гоняются за тобой.
- Как это - побегать?
- А вот так. Будешь охотиться на чудеса, в точности, как они сейчас охотятся на тебя.
- Думаете, действительно буду? У меня уже крыша от страха не раз ехала. Ночевать
один боялся- А теперь, когда останусь один - я же на стену полезу!
- Ну, слазаешь, если припечет - весьма полезная практика. Все равно от судьбы своей
никуда не денешься. Есть две вещи, которые вселяют в тебя настоящий ужас: смерть и
обыденность. Когда эти двое припрут тебя к стенке, ты мир перевернешь.
- Пожалуй, - соглашаюсь растерянно. Эк он меня раскусил!
- Учись быть хорошей приманкой для чудес, запасись терпением, привыкай к
молчанию-
- К молчанию?! - взвыл я.
- Да нет, об обете молчания речь не идет, не тот это подвиг, к которому ты сейчас
готов. Болтай сколько влезет, только о главном молчи.
- О Городе?
- Именно. И вообще поменьше говори о вещах необычайных. Не пересказывай
посторонним свои сны, не вздумай хвастаться девушкам, что пил кровь бессмертного, и о
соседе своем, под потолком пребывающем, тоже помалкивай. Что касается событий
сегодняшней ночи - это вообще табу. Даже заикаться не вздумай.
- Хорош буду, если заикнусь, - ворчу. - Кому я стану все это рассказывать? Своему
лечащему врачу? Спасибо, от армии я уже благополучно отмазался- Но почему нельзя
рассказывать? Это тайна?
- Да нет, не то что бы- Видишь ли, всякая настоящая тайна сама себя охраняет: и
захочешь проболтаться - не сможешь. Косноязычие одолеет, а то и замертво упадешь. Тут
другое. Так уж все устроено, что некоторые чрезвычайно важные события человеческой
жизни не столь достоверны, как малозначительные происшествия. О них нельзя сказать: "это
было", или "не было такого", потому что правда где-то посередине. И было, и не было; и да,
и нет. Может быть, наяву все случилось, а возможно, пригрезилось во сне. Улавливаешь?
Киваю молча: кажется, действительно понимаю.
- Слова разъедают ткань таких событий как кислота. Выболтаешь сокровенное
воспоминание собутыльнику, а наутро обнаружишь, что рассказывал ему давнишний свой
сон, да еще и настаивал, будто все произошло на самом деле. Посмеешься над собой, и
забудешь- Так-то!
- То есть, от моего поведения теперь зависит не только будущее, но и прошлое?
- Совершенно верно. Подобные вещи, к слову сказать, случается куда чаще, чем
принято думать. На одном из человеческих языков этот эффект называется бекенхама -
"упраздненное время". Так говорят, когда речь заходит о прошлом, достоверность которого
до какого-то момента не вызывала сомнений, а потом стала вымыслом, поскольку на смену
ему пришло новое, не менее достоверное прошлое.
- Ну ни фига себе! - ошалело мотаю головой. - В каком же это языке есть термин
"бекенхама"?!
- В языке людей, которые знают о времени куда больше, чем ты способен вообразитьчто,
впрочем, не делает их ни бессмертными, ни просто счастливыми. С теоретическим
знанием - с ним всегда так. - Это тоже правило? - спрашиваю.
- Скорее, просто сентенция. Плод многолетних наблюдений, так сказать- Так ты понял,
почему надо молчать?
- Если я проболтаюсь, я однажды вспомню, что ничего такого не было?
- По крайней мере, усомнишься. Какая-то часть тебя будет помнить эту ночь в поезде и
наш с тобой разговор; другая же станет твердить, будто ты летел в Москву самолетом, или
автостопом добирался. И, возможно, эта двойственность сведет тебя с ума. Множество
рассудков повредилось именно на этом участке трассы. Я тебя убедил?
- Ага.
- Вот и славно. На этой оптимистической ноте предлагаю считать нашу партию в
нарды завершенной.
- Как, уже? Но вы так ничего толком и не-
- Ты услышал от меня ровно столько, сколько готов был услышать. Ни словом больше,
ни буквой меньше. А посему, до следующих встреч, мои маленькие радиослушатели!
Последнюю фразу он выдал голосом "доброго сказочника", артиста Николая
Литвинова, ведущего чуть ли не всех радиопередач моего детства. Пока я изумленно
распахивал рот, стараясь добиться максимальных размеров открытого миру отверстия, Карл
Степанович поднялся с места и неуверенно проследовал в коридор, одарив меня напоследок
диким взором светлых, как бельма, глаз. Одной рукой он словно бы придерживал сердце, не
давая ему выскочить из грудной клетки, другой, как слепой, прокладывал себе дорогу.
Я понял, что загадочный "голос" ушел, остался лишь мой настоящий сосед по вагону, и
возблагодарил небо за то, что сей господин не потребовал от меня разъяснений. Что я мог
ему сказать? Что диагнозы у нас разные, а бред один на двоих? Ну так это он и без моей
помощи сообразит, пожалуй-
Проводника в коридоре, к слову сказать, не было. Сей факт вселял оптимизм. Жизнь,
вероятно, в очередной раз налаживалась.
В индуистской мифологии столица ядавов.
Поезд прибыл в Москву ночью, в самое глухое, мертвое время, как и положено
дополнительным поездам. Поскольку перед этим я проспал чуть ли не сутки, запершись в
купе на все замки, включая искореженную кем-то, но исцеленную моими усилиями цепочку,
устраиваться на ночлег можно было не спешить. Я оставил рюкзак в камере хранения, купил
в зале ожидания мороженое крем-брюле (вожделенное столичное лакомство, одно из
сладчайших младенческих воспоминаний) и отправился гулять по городу.
Киевский вокзал произвел на меня гнетущее впечатление, каковое требовалось
немедленно развеять. Уж я-то знаю, как важно поладить с городом, где собираешься
провести хотя бы несколько дней жизни! Если поначалу не заладится, потом все будет не в
радость: и от еды местной желудок скрутит, и аборигены нахамят не раз, и милиция будет
через каждые пять метров останавливать по причине необъяснимого сходства вашего облика
с приметами очередного кровожадного карманника, и от сквозняка в гостиничном номере
ячмень на глазу выскочит, и свободные такси станут проезжать мимо, да еще птица
какая-нибудь местная поставит несмываемую белую кляксу на плечо, этакое позорное
клеймо докучливого гостя - достойное завершение череды мелких пакостей!
Словом, нет ничего хуже, чем невзлюбить новое место обитания. Чтобы домашняя,
прикормленная, ручная удача не оставила вас в чужом городе, с ним нужно поладить,
причем тут требуется искренняя симпатия. Просто сказать себе: "ОK, будем считать, что мне
все нравится", - недостаточно.
К сожалению, интерьеры большинства вокзалов и аэропортов не оставляют приезжим
ни единого шанса на любовь с первого взгляда. Привокзальные площади тоже редко
способствуют пробуждению добрых чувств. Единственное, что можно предпринять - как
можно быстрее покинуть неуютные эти пространства и отправиться на приятную прогулку.
В этом отношении мне повезло: ночью можно полюбить не только Москву, но и
пресловутый Бердичев; из всех городов, где мне доводилось бывать, ночью я не смог
полюбить только Свердловск, да и то потому лишь, что попал туда зимой, когда на улице
было чуть ли не минус сорок.
А сейчас - конец мая; прохладно, конечно, по моим меркам, зато сухо и звездно.
Мудрые нижние конечности сами вынесли меня на набережную, а там - знай себе иди
вперед, дурное дело нехитрое. Ступни мои довольны встречей с московской мостовой,
чуткий нос счастлив запахом ветра с реки; обертку от мороженого кручу в руках в ожидании
встречи с мусорным контейнером: кинуть на землю рука не поднимается, и это правильно,
так и должно себя вести, ежели хочешь понравиться Месту... Вот только небо тут странное.
Не чернильный бархат, не густой ультрамарин, не "лазурь железная" - перебираю в памяти
все оттенки, к которым привык - а кирпично-бурая, почти багровая тьма. Впрочем, по мере
удаления от центра (что я от него именно удалялся, выяснилось поутру, когда пришло время
подыскивать гостиницу и вообще браться за ум) тревожная краснота небес становилась все
менее заметна, и, наконец, вовсе сошла на нет. Ну, или почти сошла.
Странный цвет неба кружит мне голову, воспламеняет воображение. И мерещится мне,
что попал я не в ту Москву, которая "столица нашей родины", место действия большинства
телевизионных программ, заповедник гоблинов из ЦэКа и прочая и прочая, а в иную
какую-то Москву, столицу три тысячи восемьсот двадцать пятого измерения, которая,
возможно, отличается от "оригинала" лишь несколькими незначительными деталями, но ни
одного моста не проложено меж этими, столь схожими Москвами, ни одного тайного
подземного лаза не выкопано, лишь курсирует изредка между двумя вселенными
дополнительный
...Закладка в соц.сетях
