Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...ика. Наговорился, хватит с меня. Я и такси-то
нанял для того, чтобы иметь возможность расплатиться за поездку деньгами, а не болтовней.
Впрочем, усевшись, обнаруживаю, что напрасно беспокоился: на переднем сидении
лежит маленький кассетный магнитофон. Встроенной магнитолы в машине, очевидно, нет,
вот и возит с собой таксист-меломан старенькую переносную "соньку".
Повернув ключ зажигания, он нажимает на кнопку Play, и салон наполняется
приятными, ни к чему не обязывающими звуками джаза. Поездка проистекает при обоюдном
молчании вполне довольных друг другом сторон. О чем думает мой возница - неведомо.
Зато у меня высококалорийной пищи для размышлений - хоть отбавляй.
Вот, к примеру, странная штука: проснулся я в сумерках, обедал в сумерках, такси
искал в сумерках, и из Мукачева мы выехали тоже в сумерках. Я, конечно, насторожился,
полагая, что чудеса уже пришли по мою душу. Ага, дескать, вот и время уже остановилось. В
кино, помнится, был День Сурка, а у меня будет Вечер Сурка: вечный последний солнечный
луч на облачном исподнем небес, вечный щебет устраивающихся на ночлег птиц, вечный
прозрачный синий сироп заливает обитаемое пространство... Впрочем, несколько минут
спустя я сообразил, что в горах рассветы и закаты всегда долгие. Нам, равнинным жителям, в
диковинку, и все же ни один закон природы не пострадал в процессе организации моей
поездки. Пустячок, а приятно.
Ночь все же наступила. Подождала, пока мы покинем Мукачево, проедем километров
десять по странной, лоскутной дороге, где фрагменты почти буржуйского автобана
чередуются с узкими, ухабистыми участками трассы, - и вдруг спохватилась, сгустила
небесный ультрамарин до положенной черноты. Потом долго еще суетилась, наводила
порядок в своем хозяйстве: птиц - угомонить, обочины - затемнить, лунный серп - прикрыть
лохматой тучей, фары встречных автомобилей - поярче; бледных, мерцающих звезд,
странных звуков, далеких огней и прочих незначительных деталей добавить по вкусу,
полученную смесь взболтать и обрушить на голову путника... Она молодец, эта ночь. У нее
все получилось.
"Вечер Сурка" нам не грозит, но я, конечно, по-прежнему настороже. Жду неладного.
Подозреваю, что машина сейчас заглохнет на повороте, и таксист, растерянно бормоча: "да
шо ж цэ робыться?!" - нырнет под капот. Прикидываю заранее: стоит ли мне в таком случае
сразу выметаться из салона в темную, душистую неизвестность, или сделать вид, что я верю,
будто неисправность, и правда, может быть улажена, и поездка наша когда-нибудь
продолжится. В любом случае, рано или поздно мне, разумеется, придется покинуть машину.
Неизвестно лишь, будет ли сопровождаться моя прогулка смятенным воем голодных
демонов, или так обойдется? Лучше бы, конечно, без саундтрека...
Но нет. Все в порядке. Едем себе и едем. Не то чтобы медленно, но и не слишком
быстро. Километров восемьдесят в час. К тому моменту, когда, по моим расчетам, поездка
должна бы приблизиться к завершению, мой возница, наконец, размыкает уста.
Интересуется, где я намерен ночевать.
Это, как я понимаю, не досужее любопытство, а начало рекламной кампании. В ответ
на нечленораздельное мычание получаю настойчивую рекомендацию остановиться в
частном отеле "Эдуард". Подозреваю, что мне навязывают апартаменты в самом дорогом и
пафосном ночлежном доме Ужгорода, но возражать нет сил. "Эдуард", так "Эдуард". Тому,
кто отправился в путешествие, вроде моего, не следует пренебрегать советами случайных
спутников. Я - раб их ламп. Слушаю и повинуюсь. Как скажете, так и будет.
Пока я примирялся с перспективой провести ночь под гостеприимным кровом отеля
"Эдуард", мы пересекли невидимую, но вполне внятную черту, отделяющую город от
пригорода. Вот я и в Ужгороде. Несколько минут автомобиль кружит (как мне кажется,
вполне бессистемно) по улицам и, наконец, останавливается напротив трехэтажного белого
домика с огромными окнами, красивого, по-европейски аккуратного и оттого немного
недостоверного: сувенирная игрушка, а не жилье человечье. По всему выходит, приехали.
Шуршу купюрами, отсчитываю смешные разноцветные украинские денежки - всякий
раз, расплачиваясь гривнами, я чувствую себя аферистом, не верю, что эти фантики примут к
оплате. Однако же нет, принимают. Совесть моя при этом тихо шипит и слегка покалывает
душу, как сельтерская вода.
- С отелем только одна проблема, - доверительно шепчет таксист, пряча в карман
цветные бумажки.
Я настораживаюсь. И не потому, что обнаружились какие-то проблемы. Мой спутник
вдруг заговорил на безукоризненно правильном русском языке. Как телевизионный диктор
старой, доперестроечной школы. Не только украинских словечек, но даже фрикативного "г"
больше нет. Я тревожно вглядываюсь в его лицо. Нет, не узнаю. Таких усатых мужиков
средних лет в клетчатых рубашках пруд пруди в любом городе, имя им легион... Впрочем,
что ж - лицо? Можно подумать, будто я все еще верю в постоянство столь ненадежных
штуковин, как человеческие физиономии...
- Какая проблема? - спрашиваю, наконец.
- Этот отель построят только через год, - объясняет таксист. - Пока его не существует.
Но для вас это, насколько я понимаю, не проблема. Доброй ночи!
- Д-д-д-доброй, - соглашаюсь.
Руки мои трясутся, язык заплетается, зато колени тверды, ноги прочно стоят на земле.
Чувствую себя почти кентавром: сверху - глупая говорящая голова да вполне человеческий
торс, где обитает робкое сердце, зато нижние конечности явно принадлежат герою
античности, для которого спуститься в Аид на предмет укрощения Кербера - обычный
послеобеденный моцион.
Вальяжной, неторопливой походкой уверенного в силе своего бумажника туриста, я
направляюсь к парадному входу. Поднимаюсь на крыльцо, распахиваю дверь, пересекаю
богато, но вполне безвкусно отделанный холл, подхожу к стойке администратора. Там,
разумеется, никого. И то: откуда быть администратору в отеле, который еще не построен?
Свято место не должно пустовать подолгу. Поэтому я без особого смущения проникаю
на заповедную служебную территорию. Усаживаюсь в кресло, ощущаю себя почти ночным
портье. Хорошо бы в здешних бумагах покопаться, имена грядущих жильцов, чем черт не
шутит, перечесть, но ящики стола пусты. Зато обнаруживается стойка для ключей. Всего-то
десять номеров будет, оказывается, в отеле "Эдуард" - и как, интересно, его хозяева
намереваются окупать расходы?! Впрочем, это, уж точно, не моя забота. Моя забота висит на
крючке под номером 9, прочие пусты. Маленький позолоченный ключ вычурной,
причудливой формы. С таким, наверное, носился в свое время дважды придуманный
деревянный мальчишка, Буратино-Пиннокио. Пойти, что ли, и мне по его стопам, поискать,
где тут у них вход в волшебный театр?
А что ж не поискать? Впереди целая ночь, и есть у меня подозрение, что ее
продолжительность зависит исключительно от моей расторопности.
Глава 141. Шкай
Из его плевка в воде появился шайтан "...", которому бог велел нырнуть на
дно и достать земли "...". Шайтан, принесши земли, утаил кусок во рту, и когда
по велению Шкая земля стала разрастаться на поверхности океана, часть земли
стала разрывать голову шайтану. Тот выплюнул ее, сотворив таким образом
горы...
Обхожу первый этаж. На первый взгляд, помещение как помещение, ничего
особенного. Пустое только. Впрочем, я почти сразу подмечаю главную его странность: в
здешних дверях нет замочных скважин. Дергаю ручки - вотще. Войти не получится, можно
только пересчитать закрытые для меня райские врата. Раз, два, три, четыре, пять, вышел
зайчик погулять...
Но жизнь, по счастию, не столь литературоцентрична, предсказанный охотник не
выбегает, и я, целый и невредимый, продолжаю путешествие. Поднимаюсь наверх по
мраморной лестнице, мутно-розовой, как несвежий зельц. Та же картина. Белые двери с
золочеными цифрами 6, 7 и 8 есть, а замочных скважин как не было, так и нет. Значит, путь
мой лежит на третий этаж. Здесь расположены "люксы", всего два номера: девятый и
десятый. Я был совершенно уверен, что единственная и неповторимая замочная скважина
обнаружится под цифрой "9", но нет. Ни единой щелочки, лишь гладкая доска, отделанная
какой-то дурацкой пафосной красивостью. И что, интересно, делать прикажете?
Дергаю дверную ручку - безрезультатно. Лом, что ли поискать? Обладание ключом от
девятого номера, вероятно, дает мне право разнести эту чертову деревяку в щепу... Или нет?
Машинально кладу в нагрудный карман бесполезный золоченый ключ. Дуракам
счастье. Один почти случайный жест, и в тот же миг дверь словно бы неохотно поддается,
приоткрывается с тихим - не скрипом, скорее, гудением, будто ее приводит в движение не
моя мускульная сила, а хитрая электроника.
Господи, - думаю. - Ну конечно. Забыл, идиот, что всякий ключ, попавший тебе в
руки, может отворить лишь твое собственное сердце. Иные тайники тебе без надобности.
Из щели дует свежий ночной ветер; ясно, что там - вовсе не комната. Открытое
пространство. Стоит лишь перешагнуть порог, и...
И что?
Получить ответ на сей животрепещущий вопрос можно, как я понимаю, лишь опытным
путем.
Поэтому
я
делаю
шаг
вперед.
И еще один. И еще. Шажки-то мелкие, осторожные: я инстинктивно зажмурился,
словно бы стараясь наглядно продемонстрировать почтение к тайне, сыграть с
неизвестностью в "Слепого Кота", сказать притаившимся за этой дверью чудесам: видите, я
не подглядываю, выходите же, не робейте! Сейчас моя очередь робеть, если уж на то
пошло...
Мне, по счастию, достало мужества и безрассудства нашарить дверную ручку и
запереть за собой дверь. Я предполагал, что это - одно из правил новой, неизвестной игры.
И, вероятно, угадал.
Последний из сделанных на ощупь шагов оказался почти мучительным, словно бы я не
просто шел, а по-змеиному вылезал из старой, сухой, шелушащейся кожи. С чем я в тот миг
расставался? С собственной жизнью, с прежней судьбой, с прошлым, которого у меня не
было, с будущим, которого никогда уж не случится? С собою? Но кто, в таком случае,
обнаружил, что жив? Кто ощутил ласковое прикосновение ветра к своим волосам? Кто
запретил себе плакать от счастья и страха, справедливо рассудив, что истерика - одно из
немногих малоприятных, хлопотных дел, которые позволительно и даже желательно
откладывать на неопределенное "потом"? Если не я, то кто же?
Для начала я принюхался. Воздух пахнет дымом костра, свежевскопанной землей,
древесным соком и речной водой. Гляди-ка, четыре из пяти элементов древней китайской
схемы мироздания угодили в этот дивный коктейль! Только металла не хватает... Впрочем,
кажется, есть и металл; его невозможно унюхать, но легко услышать: тихий лязг, нежный
скрип, деликатный скрежет. Что это может быть? Сейчас поглядим.
Мысленно пожелав себе "ни пуха ни пера", открываю глаза.
Невозможно понять: день сейчас, или ночь? Небо, вроде бы, темное: ни солнца, ни
иных звезд, ни даже какой-нибудь дежурной щербатой луны. Тем не менее, довольно светло,
так что можно разглядеть не только собственные руки, но даже крошечную перламутровую
гусеницу, ползущую по сизому шелку травы. Несколько секунд я зачарованно слежу за
ритмичными рывками ее гибкого тела. Потом, наконец, оглядываюсь по сторонам, и сердце,
сладко охая, льнет к ребрам: в нескольких метрах от меня маячит источник небесных
скрежетов и лязгов, посадочная площадка канатной дороги, а впереди - букет причудливых
теней на склоне горы, сложносочиненное каменное кружево на фоне внезапно
посветлевшего, уже почти бирюзового утреннего неба...
Конечно, это мой город. Я сразу узнал массивные силуэты его зданий, увенчанных
хрупкими, почти игрушечными башенками; белый кирпичный дом на окраине, на крыше
которого крутится флюгер в форме попугая, а рядом с ним - еще одна знакомая постройка,
сложенная из зеленых камней и теплого оранжевого оконного света.
Что ж, мне оставалось лишь воспользоваться канатной дорогой. Я забрался в медленно
проплывающую мимо меня кабинку. Четверть часа проболтался - на сей раз в буквальном
смысле - между небом и землей, и был в целости-сохранности доставлен на городскую
окраину. Как только я вышел, кабинка продолжила движение. Неспешно совершила
предписанный разворот и удалилась в обратном направлении.
- Ну вот, - говорю вслух, - я дома .
То ли эхо, то ли сводный хор умиротворенных духов-хранителей этого
благословенного места шепотом повторяет за мною: "дома, дома, дома". Я замираю,
потрясенный, но взбалмошные ноги уже влекут меня куда-то по пестрым булыжникам
мостовой. Повинуясь их воле, поднимаюсь и спускаюсь по ступенькам узких
переулков-лестниц. Перед глазами мелькают цветные кляксы рукотворных вывесок и
полосатых тентов, ноздри жадно втягивают упоительные полузнакомые ароматы зелени и
благовоний. Пересекаю хрупкий мостик с гладкими деревянными перилами, и он тихо
смеется, словно мои шаги щекочут его горбатую спинку.
Наконец, замираю на пороге двухэтажного дома с просторной верандой, сложенного из
цветных кирпичей.
Я вернулся домой на рассвете, и потому улицы безлюдны. Оно и к лучшему:
обитателям новорожденного мира не следует, наверное, видеть собственного демиурга,
мажущего слезы по обветренным щекам. Это зрелище может лишить их душевного покоя, а
мне потом, поди, расхлебывать... Нет уж!
Первая женщина, пришедшая "..." из земного рая...
Увидев дверь, я почти обеспамятел. Машинально лезу в нагрудный карман за ключом,
помещенным туда час / ночь / жизнь / смерть / реальность (нужное подчеркнуть) тому назад.
Но золотого ключика моего уже нет, зато есть две дыры соответствующего размера и формы,
с твердыми оплавленными краями. Одна - на темной стороне кармана, на потаенной,
заповедной, скрытой от сторонних глаз джинсе, другая - на сером, немарком трикотаже
дорожной футболки. Зато тело мое, кажется, не пострадало: ни единого шрама нет на груди,
лишь длинное бледно-розовое пятно, похожее скорее на след поцелуя, чем ожога. Ключ,
надо понимать, растворился во мне без остатка. Теперь их уже два, стало быть. И это,
полагаю, только начало.
Дверь открывается сама. Это не чудо, не очередной судьбоносный фокус, а вполне
бытовое происшествие. Дверную ручку приводит в движение человеческая рука, невидимая
лишь потому, что обладательница ее пока скрывается по ту сторону, в уютных, обжитых
потемках коридора. Ее белобрысые мальчишеские вихры, серый шелк блузы и глаза,
сияющие теплым, ароматным, словно бы вишневыми поленьями прикормленным огнем я
увижу мгновение спустя.
- Вот, - говорит. - Ты все-таки вернулся.
Ее, - вспоминаю я, - зовут Стаси. Или Юста, Юстасия. Тайная моя сестренка, одна из
трех, средняя. Нас зачали разные, чужие друг другу люди, зато наши тени вышли из одного
дремотного лона. Теперь мне это зачем-то известно.
Это они, мои сестрички, однажды разбудили меня, а я, словно бы в отместку, наложил
на них сладкие сонные чары. Только вместо хрустального гроба подарил спящим моим
красавицам пряничный городок под небесами, изваянными из бирюзовой крошки. Где же
еще жить им, как не в моем наваждении? Не по чужим ведь снам скитаться с сумой: дескать,
сами мы не местные, не здешние, не сейчасные, не живем, а лишь мерещимся; поможите,
люди добренькие, уверуйте в нас, кто может, дайте хоть часок побыть среди вас, ощутить
вкус вашего хлеба и вашего вина, помолиться вашим капризным богам, отразиться в ваших
зеркалах, сбыться...
- Ты самая беспокойная, Стаси, - улыбаюсь, цепляясь за призрачную твердь дверного
косяка. - Ждала меня почему-то. И ведь выждала таки.
- Я уже говорила тебе однажды: на тебе здесь все держится, - вздыхает она. - Потому и
ждала. Ты уж, будь добр, охраняй этот мир, если он тебе все еще нужен. А если наигрался -
что ж, обрушь его нам на головы, только не тяни резину. А еще лучше - укажи выход.
Всякий рай - тюрьма для того, кто не может его покинуть. А из меня скверная узница. Мне
не спится на драгоценных нарах, медовая баланда в горло не лезет, и даже алмазное сияние
местной параши не открывает нижние мои чакры. Я хочу на волю, Макс. Выпусти меня
отсюда. Возможно, я потрачу остаток жизни на то, чтобы отыскать нужную дверь и
вернуться сюда - не в полузабытьи, а осознанно, добровольно... Но сначала позволь мне
уйти.
"Они хотят заклать меня, будто я не человек", - сетовал Шунахшепа.
- Уйти? Тоже мне, нашла сторожа... Ты на канатной дороге не пробовала покататься?
- Н-н-нет, - запинается Стаси. - Мне, конечно, приходило в голову, что... Несколько
раз я даже отправлялась на станцию. Но кабинка стояла неподвижно. Я решила, что этот
выход заперт - то ли уже, то ли еще...
- Трудно быть в чем-то уверенным, но подозреваю, что тебе следовало просто занять
место. Канатная дорога вполне могла заработать. Вхолостую транспорт гонять никто не
любит... Дай-ка мне войти, а? Держишь на пороге, как коммивояжера какого...
- А ты и есть коммивояжер, - смеется она, открывая мне путь. - И в коробах твоих
всякий дешевый метафизический хлам: опытные, экспериментальные образцы. Ты,
по-моему, и сам распечатываешь упаковки, не зная, что будет!
- Пока не попробуешь, не узнаешь, - соглашаюсь.
- А почему ты заперся в гостиной? - взволнованно лепечет Стаси, следуя за мной по
коридору, озаренному влажным зеленоватым светом разбросанных тут и там стеклянных
шаров. - Даже в туалет не выходил, о завтраках уж и не говорю... И куда оттуда исчезал? И,
самое главное, что случилось с тем жутким трупом?
- Так называемый "труп", вероятно, и сидел взаперти в нашей гостиной, пока я
доживал его дни, - вздыхаю. - Дни, впрочем, были один другого слаще, так что я не в
накладе... А вот куда он исчезал, понятия не имею. Подозреваю, что иногда отлучался
специально для того, чтобы подмигнуть мне из зеркала, а в прочее время жил какой-нибудь
диковинной, специально для нас с ним выдуманной, жизнью - кто его разберет?
По-хорошему, надо бы его, а не меня расспрашивать... А вот мы с тобой сейчас зайдем в
гостиную и поглядим. Вдруг он нам записку оставил, с ответами на все вопросы? Все же мой
труп, не чужой. Должен бы позаботиться...
Стаси молчит, потрясенная моим докладом.
- Так он был... не совсем мертвый? - деликатно осведомляется она.
- Сначала был совсем мертвый, а потом стал совсем живой. А уж сейчас, поди, живее
всех живых, - смеюсь.
Юстасия осталась равнодушна к шутке. Впрочем, оно и понятно: сестренка моя
выросла в Праге, где даже в эпоху социалистической оккупации темный культ якобы
бессмертного лже-Осириса Ульянова насаждался не повсеместно, а лишь в специально
отведенных для опоганивания местах. Каббалисты, небось, уберегли от столь вульгарной
ереси каменное сердце Европы, начертав соответствующие знаки на избранных булыжниках
какой-нибудь потаенной мостовой...
... обитают "..." в заброшенных строениях.
В гостиной почти совсем темно и, конечно, пусто. Воздух спертый, как в любом
нежилом наглухо запертом помещении. Что ж, сейчас и проветрим...
Отворяю тяжкие ставни, распахиваю окно. В награду за труды обретаю дивную
панораму: густые сады, роскошные приземистые виллы, блестящая широкая лента реки,
монументальные мосты...
Господи, как же там, наверное, здорово! - думаю, невольно впиваясь пальцами в
подоконник. - Но только... Это ведь, кажется, совсем другой город? Но я видел уже это
заоконье. Вот только где, когда? Во сне ли, наяву ли? Дурацкий, впрочем, вопрос - по
крайней мере, в моих устах.
- Стаси, иди сюда, - зову. - Погляди-ка и скажи мне: это обычный вид из нашего окна?
- Впервые вижу, - признается она, прильнув к подоконнику. - Этот город... он
меняется, да? Прямо сейчас, у нас на глазах?
- Не знаю. Думаю, не так все просто... Но мы можем проверить. Надеюсь, есть и другие
комнаты, окна которых выходят на эту сторону? Ведь есть?
- Тебя слишком долго не было дома, - Юстасия печально качает головой. - Даже этого
не помнишь. Конечно, есть другие комнаты и другие окна. Еще и веранда имеется. Сейчас
сбегаю, посмотрю.
Несколько минут спустя она возвращается, растерянная и раскрасневшаяся.
- Из других окон вид прежний, по крайней мере, пока. Что бы это значило?
- Кроме этого, надо полагать, существуют и другие выдуманные города, - отвечаю. - А
значит, должны быть и какие-то границы между ними. Не пыльные пригороды, да
автомобильные разъезды, а особые, застывшие мгновения, когда заканчивается одно
наваждение и начинается другое. Вот, к примеру, окна домов, построенных на перекрестках
между сбывшимся и несбывшимся... Почему бы и нет?
Духи среднего мира, соприкасающиеся с людьми, Эдзены могут выступать
посредниками...
- Я ничего не понимаю, - печально признается Юстасия.
- Это нормально. Просто пришло, наконец, твое время ничего не понимать.
Традиционное начало любой истории о путешествии не знаю куда , откуда требуется
принести неведомо что и раздать драгоценную эту добычу всем, кто больше не может
обходиться без неизвестности... Во всяком случае, клетка, в которой я тебя якобы заточил,
никогда не была заперта, а теперь ты и вовсе уткнулась носом в широкий зазор между
прутьями. Хочешь вылезти в это окно, или предпочитаешь прокатиться на канатной дороге?
- А... есть разница? - мнется она.
- По большому счету - вряд ли. Разве что, по маленькому. По ма-а-а-алюсенькому
такому, лилипутскому счету.
- А мы не станем мелочиться, - шепчет Юстасия. - Взрослые уже мальчики-девочки,
обаяние далекой страны Лилипутии не для нас. Правда?
- Как скажешь, так и будет, - киваю.
- А Алиса, Лиза... пусть спят пока, да? Если бы нам следовало уходить вместе, они бы
уже сами были здесь, правда? Но их нет. Значит, просто пришло время путешествовать
поодиночке. И налегке... Да?
- Видишь, - улыбаюсь, - что-то ты уже понимаешь. Лучше, пожалуй, чем я сам.
Равнодушно кивнув, она подбирает юбку и залезает с ногами на подоконник. Я
зачарованно разглядываю острые носки ее серебристых туфель.
- Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь... И так далее! - торопливо бормочет
Юстасия, делая первые, робкие пока, шаги по усыпанной цветными камешками садовой
тропинке. Оборачивается ко мне: - Макс, я больше не боюсь числа "четыре". Знаешь, что это
значит? Я больше не боюсь смерти. Этот страх умер, пока я карабкалась в окно, зато все
прочее, кажется, уцелело. То есть, это именно я. Та самая Юстасия, которая... Впрочем, это
тебя уже не касается, потому что тебя не касается ничего. Выходит, ты у нас в некотором
смысле неприкасаемый... А я была неосторожна и сделала глоток из твоей чаши, о, лучший
из чандалов! Теперь и ко мне невозможно прикоснуться. Не запрещено, а просто
невозможно. Так ведь?
Улыбаюсь ей, пожимаю плечами, жмурюсь от яркого солнца. Где мне знать ответы на
ее вопросы? Мое дело маленькое: позаботиться о том, чтобы у ближних не пропал вкус их
задавать. Прочее - не моя забота. Само как-нибудь случится.
... музыкант не может прервать мелодию эльфов, пока ему не сломают
скрипку.
Сижу на подоконнике, курю. Слежу за тем, как меняется пейзаж за окном. Он
находится в непрестанном поиске новой идентичности: то небесная бирюза наливается
багрянцем, чтобы несколько минут спустя поблекнуть до голубизны застиранного ситца, то
фруктовые сады разрастаются до масштаба лесов, заслоняя от взора наблюдателя острые
шпили и каменные террасы человеческих жилищ. В какой-то момент к солнечному диску
прибавляются еще два: большое бледное пятно и совсем крошечное, но яркое, янтарно
желтое светило, а над изумрудной чернью древесных крон поднимаются крепостные башни
старинного замка. Впрочем, солярный избыток недолго кружил мне голову: лишние лики
Гелиоса почти сразу же закрыла лиловая грозовая туча, а когда полчаса спустя она
разлезлась на безобидные белобрысые клочья, солнышек уже не было, да и замок куда-то
подевался. Мимо меня, тяжело хлопая крыльями, грузно пролетел причудливый гибрид
медведя и ангела. Передние лапы прижимали к мохнатой груди добычу: огромный сморчок,
словно бы присыпанный алмазной крошкой.
Я пожал плечами и полез в карман за следующей сигаретой. Коротать утро у окна в
доме, построенном на перекрестке миров - то еще развлечение. Никогда не знаешь, на каком
эпизоде съедешь с катушек, но и прекратить, отвернуться от окна, выйти из комнаты,
спрятаться в кладовой, для верности обмотав голову толстым покрывалом, решительно
невозможно. Если уж обзавелся волшебным окном, за которым, как цветные стекляшки в
калейдоскопе, мельтешат фрагменты сбывшихся и несбывшихся реальностей, будь добр,
сиди и смотри. Больше ничего от тебя не требуется...
- Вот это да! С затворничеством покончено? - восхитилась Алиса.
- Как видишь, - киваю.
Одно удовольствие глядеть на нее. Стоит на пороге, босая, в тонком алом свитере и
клетчатой юбке. На загорелом лице ни капли косметики, но растрепавшиеся во сне
серебристые кудри кажутся не седыми, а белокурыми: такие сияющие глаза бывают лишь у
очень юных девушек, которые еще не знают, что творит с их сестрой настоящая "взрослая"
жизнь, но чуткими носиками улавливают уже едва различимый, волнующий, мускусный
аромат собственной будущности. А уж юбка у нее - короче не бывает. Других Алиса в своем
гардеробе не держит. И правильно делает.
- Все-таки у тебя самые красивые в мире ноги, - вздыхаю мечтательно. - Даже не
верится, что живая человеческая женщина может отрастить нечто в таком роде. Была бы ты у
нас скульптура, я бы, пожалуй, еще смирился как-то с таким совершенством...
- Надеюсь, это не вся информация, которую ты готов мне сообщить? - хмурится Алиса.
- Не вся. Есть еще несколько сообщений. Первое: я голоден. Второе: я хочу жрать.
Третье: я умру в муках, если немедленно не съем хоть что-нибудь. И четвертое: этот дом
помещается теперь на перекрестке между мирами...
- Отвечаю по пунктам. Во-первых, ты знаешь, где у нас кухня. Во-вторых, кто ж тебе
не дает? В-третьих, помоги себе сам. В четвертых, я потрясена, но ничего не поняла.
Переведи на человеческий язык.
- При условии, что ты
...Закладка в соц.сетях
