Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...о, что только можно вообразить.
Говорю торопливо, но внятно. Слушаю Венин голос: не то с бодуна человек, не то
обескуражил я его своей деловитостью.
- Макс, это ты? - недоверчиво переспрашивает он.
- Это...
Я и сам не знаю правильного ответа на его вопрос. А врать напоследок не хочется.
- Считай что это Белый Кролик, - говорю, наконец, вспоминая забавное Венино
признание: "бегу за тобой, как Алиса за Белым Кроликом".
Смеюсь, довольный собственной находчивостью. Прощаюсь. Кладу трубку. И
просыпаюсь. Проснувшись, плачу, по-детски размазывая слезы по щекам. Никто ведь не
требует от меня сохранять внешнее спокойствие. Только внутреннее.
Глава 98. Уака
Личная Уака была как бы духовным двойником человека...
Вернувшись в Москву, беспардонно вламываюсь в Венину квартиру. У меня довольно
много времени в запасе. Пока еще его хватятся... Впрочем, мне почему-то кажется что
формальности, связанные с Вениным исчезновением, каким-то образом уладятся сами собой.
Всякая настоящая тайна способна хранить себя совершенно самостоятельно. Тут важно
вовремя отступить в сторону и не мешать реальности латать свежие прорехи. Она хорошая
хозяйка, она справится.
Брожу по дому, курю, включаю и выключаю музыку. Мне, признаться, немного не по
себе. Вспоминаю наши с Веней посиделки при занавешенных зеркалах и его шутливую
просьбу: ты хоть вызов-то пришли, если вернешься в свой зачарованный город. С
удовольствием думаю, что проблем с небесным ОВИРом у Вени не возникло, да и
зачарованных городов, очевидно, хватит на всех... Хотелось бы, конечно, хоть краешком
глаза поглядеть: как он там? И какие, интересно, бездны таит в себе короткое слово "там",
звучное, как удар африканского барабана...
Сейчас, когда я утомлен поездкой, обольщен сентиментальными воспоминаниями и
по-человечески слаб, мне здорово не хватает Вениной дружеской лапы. Да и дом, в который
никогда не вернется хозяин - печальное зрелище. Но, по большому счету, я очень доволен.
Ощущаю себя юным демиургом, который только что выдержал ответственный экзамен в
каком-нибудь заоблачном ПТУ.
Так или иначе, но я, пожалуй, поживу тут еще несколько дней. Веня официально
числится в отпуске - вот и славно. А мне сейчас требуется уединенное место для сна и почти
неотличимого от него бодрствования. Выждать несколько дней, поглядеть, как теперь будет
вытанцовываться моя новая жизнь; выяснить опытным путем, на что я способен, и что мне
пока не по зубам. Перекантоваться - вот как это называется.
Искупавшись, закинув дорожные вещи в стиральную машину и проделав еще
несколько приятных, повседневных человечьих дел, решаю вдруг, что надо бы побриться.
Ритуал, ввергающий меня в трепет, ибо бриться следует перед зеркалом. В последний раз
мое отражение вовсе не соизволило явиться на свидание. В лом ему стало, видите ли.
Дескать, какие могут быть формальности между своими? Только равноправные отношения,
основанные на взаимном уважении к личной свободе партнера. Так что ты уж перетопчись,
друже, пока я там, за стеклянной твердью, своими делами занимаюсь... Зараза.
Вот мне и любопытно: что оно сегодня выкинет?
Отражение появляется, как ни в чем не бывало. Поначалу ведет себя вполне пристойно.
Вертит головой, надувает щеки, скребет одноразовым станком щетинистый подбородок.
Может ведь, когда хочет...
- Ты молодец, - вдруг говорит мой зазеркальный двойник.
Я к этому моменту как раз закончил издеваться над левой щекой и вознамерился
приступить к правой.
Еще пару недель назад я бы, несомненно, порезался, заорал благим матом, убежал бы
куда глаза глядят, и наложил бы строжайшее табу на все отражающие поверхности. Но
сейчас я воспринимаю дружескую реплику собственного отражения как должное. Мне тоже
кажется, что я молодец. Чего уж там...
- Я бы обосрался, наверное, на этой улице Маяковского, - вздыхает отражение.
- Ну и я, считай, почти обосрался, - признаюсь. - Только знаешь, делать ведь не так
страшно, как думать. Стоит начать, а дальше все само идет, сколько уж раз проверял...
- Все равно ты молодец, - улыбается он.
- Ты-то как? - спрашиваю.
- Лучше, чем возможно вообразить. За это тебе отдельное спасибо. Мне нравится в
твоей шкуре.
- У нас одна шкура на двоих. Странно, что ты это еще не понял.
- А до меня все довольно медленно доходит, - отмахивается мой двойник. - Ну и,
потом, теория меня не слишком интересует, честно говоря. Только концентрированная
экзистенциальная му ка.
- Ишь ты! - удивляюсь. - Учимся говорить по-русски? Неужели сам придумал?
- Не-а, - беззаботно признается он. - У приятеля слямзил... Я тебе побриться не даю,
да?
- Ничего. Успеется. Я как раз хотел тебя спросить...
- Про книжку, небось? Плюнь. Забудь. Это именно та проблема, которую я беру на
себя. Не так уж мало, правда?
- Что именно ты берешь на себя?
- Проживу еще и эту, выдуманную жизнь. Кстати, когда тебе станет сниться
незапланированная мистическая фигня, вместо запланированной мистической фигни, не
паникуй. Это я развлекаюсь. Заодно, избавляю нас с тобой от необходимости умирать.
- Почему - умирать?
Я не испуган, не удивлен даже. Но, как только речь заходит об этой проклятой книжке,
я перестаю соображать, теряюсь, утрачиваю ясность. Понятно почему: эта история меня все
еще тревожит. А встревоженный Ключник - это уже сплошное недоразумение. Хуже даже,
чем просто встревоженный человек.
- Почему, почему... Потому, что кончается на "у". Странно, что ты это еще не понял.
Теперь этот тип в зеркале меня передразнивает. И что прикажете делать, если
собственное отражение не желает давать никаких объяснений, а только рожи дурацкие
корчит?.. Правильно, дружески послать его в жопу. Что я и проделываю.
Мы расстаемся вполне довольные друг другом.
Создатель мира и эти люди посещали землю по особой тропе.
- Ишь ты, как все непросто, - ворчу, ретируясь из ванной. - И что ж мне теперь,
чучелом ходить?
Подбородок и левая щека в идеальном состоянии, а вот выбрить правую мне не дали.
Вид тот еще, конечно. Красота - страшная сила.
Несколько минут трачу на то, чтобы убедиться: пластиковый электрический чайник,
керамические кружки, стеклянные стаканы, тефлоновые сковороды и медные джезвы при
всех своих достоинствах не способны явить на поверхности мало-мальски пристойное
отражение моего недобритого лика. Обшарив шкафы, нахожу таки коробку с елочными
игрушками. Выбираю самый большой шар. А что, сойдет, пожалуй.
Пристраиваю неустойчивую стекляшку на кухонном столе. Кое-как привожу рожу к
равновесию, косясь на собственное одутловатое, кривоносое отражение. Зато этот урод не
рвется со мною общаться. Очевидно, мой неугомонный двойник предпочитает ровные
поверхности. Что ж, надо будет иметь в виду. Пригодится.
Добрившись, вдруг понимаю, что чертовски устал. Человек я там, или монстр какой -
отдельный вопрос, но целый день за рулем кого угодно до цугундера доведет. По счастию,
мне не нужно выбирать одно из двух: сон, или неспешная прогулка по вечерней Москве с
ужином в финале. Я могу убить столько зайцев, сколько понадобится. Например, уснуть и
увидеть во сне, что отправился гулять. Такой вариант меня вполне устраивает.
Повинуясь новому, но, кажется, безошибочному инстинкту, подсказывающему мне,
неведомой зверушке, множество полезных вещей (в том числе, как выбрать хорошее место
для сна), устраиваюсь прямо на полу в гостиной, лицом к распахнутому окну. Закрываю
глаза.
И мне действительно снится, что я встаю, одеваюсь и выхожу из дома.
Однажды, во время послеобеденного сна "..." шутники нарисовали у него на
лбу краба, за уши ему воткнули две ивовые ветки...
К чудесам я, кажется, уже привык. Ничему не удивляюсь, ничего не боюсь; впрочем,
экзальтации тоже не испытываю. Искренне полагаю прогулку во сне будничным, обыденным
событием. Ну, хорошо хоть батон и пакет кефира купить не планирую...
Поэтому, пересчитывая ступеньки, думаю лишь об одном: славно все-таки, что мне
удалось побриться. Я практически уверен, что в противном случае сновидение мое было бы
испоганено переживаниями по поводу собственного неряшливого облика.
Не знаю уж, кто меня там придумал и зачем, но начинаю понимать, что замышлялся
скорее как комический персонаж, тайная жертва на алтарь Аристофана. Слишком уж много
очевидных нелепостей содержит заложенная в меня программа.
Шутники, блин...
Уицилопочтли обещал ацтекам, что приведет их в благословенное место...
Выхожу из подъезда и почти сразу понимаю, что попал в какую-то не ту Москву.
Несбывшейся Москвой назвали бы ее, вероятно, мои потусторонние приятели и
приятельницы. Или тенью Москвы, ее темной, - вовсе не обязательно зловещей, но тайной,
скрытой от подслеповатых человечьих глаз, стороной.
И вот ведь так, сразу и не объяснишь, в чем, собственно, состоит разница. На первый
взгляд, вокруг именно Москва. Кто скажет, что это Житомир, пусть бросит в меня столько
камней, сколько припрятал за пазухой. Зато на второй, третий, четвертый и пятый взгляды...
Тут все немного не так , вот в чем дело. Причинно-следственные связи то ли вовсе не
работают, то ли существуют по каким-то иным, неизвестным мне законам: скажем, под
ярким фонарем вовсе не обязательно должно быть светло, тьма на этом участке может
оказаться даже более густой, чем на противоположной стороне улицы, где не то что фонарей
- окон освещенных, и тех нет. Воздух здесь имеет некий особый цвет; когда дует ветер,
краски сгущаются и, кажется, даже меняют оттенок в зависимости от его направления. Да и с
плотностью атмосферы творятся странные вещи: на некоторых участках пространства я
ощущаю сопротивление среды, почти столь же сильное, как если бы я шел по горло в воде;
зато встречаются и такие места, где меня словно бы тянут вперед, толкают в спину, так что
можно вовсе не двигаться, а лишь расслабиться, покориться этой настойчивой, ласковой
силе, и пулей лететь в предопределенном, но и желанном направлении. Я не слышу звука
собственных шагов, зато подошвы моих туфель оставляют яркие фосфоресцирующие следы
на асфальтовой тверди. А когда я останавливаюсь, полы моей куртки продолжают
развеваться, словно бы я по-прежнему торопливо шагаю вперед.
Силуэты домов кажутся зыбкими, незавершенными, скорее эскизами, чем конечным
результатом тяжкого человеческого труда - не потому, конечно, что им недостает крыш, или,
скажем, оконных стекол, с этим-то как раз все в порядке, хоть сейчас приемную комиссию
созывай... Автомобили бесшумно движутся по мостовой; с ними, вроде бы, тоже что-то не
так. Я некоторое время наблюдаю за перемещениями городского транспорта, и понемногу
прихожу к выводу, что здесь машины используются в качестве движущихся светильников.
Миссия, что и говорить, почетная, но все же сугубо декоративная. Да и кому тут могут
понадобиться автомобили? Это в настоящей, дневной, сбывшейся Москве полно желающих
быстро переместиться с места на место, поскольку у тамошних обитателей вечно нет
времени, зато много, слишком, пожалуй, много пространства. А здесь ехать некуда, незачем,
да и некому. Кроме меня на улице ни единой живой души. Тел я, впрочем, тоже не
обнаружил. Зрелище почти душераздирающее.
Но, в то же время, город вовсе не кажется мне необитаемым. Чувствую, что здесь кипит
какая-то своя жизнь, просто мы с нею не совпадаем, не накладываемся друг на друга, как это
обычно случается. Я тут существую сам по себе. И вряд ли только я.
Может быть, дело в том, что здешние мостовые и тротуары не ведут всякого путника в
заведомо известном, раз и навсегда предопределенном направлении; карта этой Москвы у
каждого своя, поэтому любой пешеход становится здесь одиноким прохожим: если уж идешь
своим путем, приходится обходиться без спутников - это, очевидно, правило. Одно из.
Безропотно принимаю это и множество других, пока неизвестных мне правил.
Принимаю их, можно сказать, авансом, заранее, подписываю контракт, не читая: очень уж
мне тут хорошо. Благословенное место. Мое.
У всякого города, - вдруг понимаю я, - есть невидимый близнец, тень, двойник,
отражение. Не только у Москвы. Эту диковинную изнанку почти невозможно увидеть, но
когда мы обнаруживаем в собственном сердце любовь, или, напротив, внезапную,
необъяснимую неприязнь к незнакомому городу, мы, сами того не ведая, описываем
впечатление от первой встречи с его тенью.
И теперь, в общем, понятно, почему некий в меру молодой человек по имени Макс
(оперировать личными местоимениями в этом сне было невыносимо) так привязался к
Москве, что застрял тут на несколько лет.
Теперь, впрочем, вообще многое понятно...
... по злому умыслу или неумению портит землю, покрывая ее кочками и
топями.
Мое внимание, ясное дело, более всего привлекают многочисленные окна и двери.
Оттуда льется свет, и доносятся голоса. Я не бог весть какой тусовщик, но человеческая
жизнь для меня - скорее диалог, чем молчание. Я общителен - в том смысле, что существа, с
которыми можно наладить контакт, возбуждают мое любопытство. Поэтому меня одолевает
искушение приоткрыть какую-нибудь дверь и посмотреть, что там творится.
И я бы уже давно осуществил это желание, но меня сдерживает страх. Не то чтобы я
думаю, будто за всякой дверью меня подстерегает опасность. Ни единой мало-мальски
стройной теории на сей счет у меня нет. Но задницей, пузом, каждым чутким своим
потрошком чую: нельзя мне пока никуда соваться. Следует ограничиться прогулкой по
открытому пространству.
Так.
Мне.
Кажется.
И, в то же время, я заранее уверен, что рано или поздно нарушу этот внутренний
запрет. Страхи страхами, но двери и окна влекут меня неодолимо. Так бывает в детстве:
вроде бы, и мама не велит лезть на темный чердак, и старшие ребята во дворе пугают
завиральными историями о тамошних привидениях, и строгая тетя Шура с третьего этажа
грозит оборвать уши всякому, кто будет застукан с поличным на скрипучей винтовой
лестнице, уводящей в пыльный, душистый мрак. И, ясен пень, плюешь на собственную
шкуру и грядущий воскресный поход в кино ради дивной возможности самолично
исследовать опасное, кишащее бесхитростными, но жуткими детскими мифами
пространство.
Вот и сейчас я спотыкаюсь чуть ли не возле каждого порога. Это уже на манию похоже:
дикое, необузданное, неконтролируемое желание зайти хоть куда-нибудь, и посмотреть, чем
это закончится. Если бы я бодрствовал, я бы, пожалуй, сумел взять себя в руки. Но во сне
мне редко удается сохранять благоразумие. Возможно потому, что в глубине души я, как
распоследний дурак, все еще полагаю сновидение абсолютно безопасным пространством.
Дескать, что бы ни случилось, проснусь целехонек. В худшем случае, валерьянки попить
придется, делов-то...
Клинический идиот.
Поэтому позволяю себе, наконец, подойти к стеклянной двери кафе. Ее прозрачность
кажется мне гарантией безопасности. Некоторое время топчусь на пороге, разглядываю
интерьер. Вроде бы, все в порядке. Яркие лампы, сигаретный дым, высокая стойка,
миловидная блондинка средних лет смешивает коктейли, за столиками несколько
безобидных на вид посетителей. Почему бы и мне не зайти? Хулы, как понимаю, не будет.
Решительно толкаю стеклянную дверь, делаю шаг, и...
Не было там никакого освещенного кафе. Ни блондинки, ни коктейлей, ни даже
сигаретного дыма. А лишь безбрежная, непроницаемая тьма, чавкающая и хлюпающая, как
живая, растревоженная трясина. Я хотел было отступить назад, но такие понятия, как
"вернуться", "отступить", "исправить ошибку", вероятно вовсе отсутствовали в текущей
системе координат. Тело мое утробно взвыло от ужаса и тут же скрючилось от боли.
Насколько я помню, никогда прежде из меня не пробовали приготовить фарш. Жалкие
попытки нескольких одноклассников в расчет принимать не следует: драка человеческих
детенышей - это всего лишь драка, до первой ли крови, до второго ли синяка, до третьего ли
звонка, до седьмого ли пота... Но отсутствие опыта не помешало мне заключить, что
происходящее со мной более всего похоже именно на методичную работу гигантской
мясорубки, которая взялась измельчить не только нежную тушку, но и личность, созданную
мудрой природой для повседневного употребления, и ее сокровенные воспоминания о себе,
и даже тайное бессмертное существо, обитающее в темноте, по ту сторону "я", угодило
каким-то образом под нож.
Кошмар длится не слишком долго. Во всяком случае, я не успел ни утратить
представление о себе, ни даже потерять сознание. Я был вполне в состоянии заметить, что
ужас, тьма и боль закончились не по собственному решению, а потому лишь, что некая
сторонняя сила вступила в борьбу за право обладания мною и одержала в этом соревновании
быструю и сокрушительную победу - на мое счастье.
Как мне кажется, меня просто вытащили оттуда за шкирку и швырнули на тротуар.
Ворот футболки, во всяком случае, был растянут, а куртка измята. Я же сидел на холодном
асфальте и во все глаза пялился на своего спасителя.
Он был невысок, строен, сед, как полярная сова и красив, как высокооплачиваемый
киноактер. Словно бы полтора часа перед выходом из дома прихорашивался: маски для лица
делал, кремы втирал, тон накладывал... Что же до огненного взора - тут, понятно, обошлось
без высоких косметических ухищрений. Глаза человеческие - распахнутые форточки, сквозь
которые можно следить за обитателем временного жилья. Уж какой есть, такой есть, все без
обмана.
Если судить по первому впечатлению, меня спасло божество.
Впрочем, я почти сразу понял, что впечатление - отнюдь не первое. Я был знаком с
этим стариком. Ну, если не я, то парень, чьей шкурой я теперь владел безраздельно. И чуть
было, кстати, не сгубил ее, придурок...
- Франк, - говорю. - Это ведь вы, да? От чего вы меня спасли?
- От чего, от чего... От твоего собственного страха, от чего же еще, - сердито отвечает
он. - Больше никогда так не делай.
- Как - "так"?
- Когда тебе в следующий раз станет страшно, старайся проснуться, - объясняет
Франк. - Если очень захочешь, получится... А то не только сам в беду попадешь, что, честно
говоря, еще бы полбеды, но и место испортишь. А вот это уже никуда не годится.
- А я испортил это место?
- Ну да. Не весь город, конечно, но небольшой фрагмент безнадежно испорчен, тут уж
ничего не попишешь. Если после пробуждения тебе удастся найти в Москве место,
соответствующее этому кафе, ты наверняка увидишь, что там рухнул, или сгорел дом, а то и
похуже дрянь какая-нибудь приключилась...
Он усаживается рядом, смотрит на меня пронзительно - как я только не задымился от
этого испытующего взора?.. Глаза пылают, а голос тихий, ласковый.
- Мне не улыбается перспектива спасать тебе жизнь раз в неделю. Впрочем,
перспектива спасать тебе жизнь раз в год тоже не кажется мне особо заманчивой. Ты,
конечно, новичок, тебе влипать в неприятности по определению положено. Но ты -
Ключник. А значит, вылипать из неприятностей должен самостоятельно. Тем более, из
придуманных.
- А эта... мясорубка - разве она была придуманная?
- Конечно. Ты ведь спишь и видишь сон. Положим, не такой сон, о котором можно
забыть, проснувшись. Не такой даже, после которого непременно проснешься живым... Но
погибель ты себе сам выдумал. Это - не злое место, поверь мне на слово. Просто ты
почему-то вбил себе в голову, что чудеса непременно должны таить опасность. Поскольку на
улице тебе было хорошо, ты поселил вымышленную опасность за дверью. А поскольку это
как-никак твой сон, здесь все будет по-твоему. Клиент всегда прав.
Он заразительно смеется, и теперь я вижу: Франк ужасно рад, что успел прийти мне на
помощь. Он даже гордится этим поступком, как шахматист, только что спасший от атаки
противника своего короля.
- Я постараюсь больше не во что не влипать, - обещаю.
- Да уж, надеюсь, что постараешься... - Франк укоризненно качает головой. -
Вообще-то, ты молодец. Быстро все схватываешь, на лету. Но дурак легкомысленный. И
трусишка в придачу. Легкомысленный трус - кошмарное сочетание. С этим надо что-то
делать. Причем срочно. Не когда-нибудь, двадцать лет спустя, а прямо сейчас. Сегодня же.
- Если надо, буду делать, - соглашаюсь поспешно. - Но что именно?
- Сохранять спокойствие. Не внешнее, конечно, а внутреннее. Я ясно выражаюсь?
Он испытующе разглядывает мою физиономию, в надежде обнаружить там хоть
какие-нибудь признаки понимания. Вероятно, ничего обнадеживающего там не находит,
потому что снова пускается в объяснения.
- Однажды ты уже получил хорошую инструкцию. Идеальную, применимую
абсолютно ко всем ситуациям. Помнишь своего инструктора по вождению?
Киваю. Я в недоумении. Поспешно вытряхиваю из сундуков свои, чужие, неизвестно
чьи воспоминания. Все в суп, все пригодится. Но ничего судьбоносного во время моего
обучения, кажется, не происходило... Впрочем, могу ошибаться. Давно дело было, да и в
архивах своих я по-прежнему не хозяин. Скорее, постоянный посетитель, с широким, но все
еще ограниченным доступом к секретным файлам.
- Он объяснил тебе, что хороший водитель должен расслабиться и получать
удовольствие от процесса, а не сидеть, скукожившись, в ожидании столкновения с первым
попавшимся самосвалом. Говорил, что только расслабившись, ты сможешь
сконцентрировать внимание на дороге. В ту пору тебе удивительно легко удалось добиться
нужного результата. Именно поэтому ты так любишь кататься: стоит тебе сесть за руль, и ты
автоматически приводишь себя в состояние равновесия. Очень полезный условный рефлекс.
Если у тебя будут трудности, ночуй в машине. Вообще оттуда не вылезай, пока не
научишься сохранять нужное настроение на протяжении суток... Впрочем, я надеюсь, что до
таких крайностей не дойдет.
Теперь я, кажется, понимаю, что от меня требуется. Ничего невозможного, к счастью. В
восторге от того, что все так славно улаживается, я молитвенно складываю руки на груди и
низко кланяюсь доброму советчику, хоть и понимаю, конечно, сколь нелепо выглядит
поклон сидящего человека...
Но наблюдать сей ритуал некому: нет уже рядом Франка, нет чернильных клякс
темноты под фонарями, и призрачных домов, и живых, настороженно наблюдающих за
происходящим деревьев тоже больше нет. По счастию, это не означает, что я влип в
очередную историю. Просто я просыпаюсь. Уже, считай, проснулся.
... оживает в облике прекрасного юноши.
Ощупываю себя трясущимися руками. Целый, вроде бы. Живой. Неповрежденный.
Мне хочется плакать и смеяться, но я не плачу и не смеюсь. Спокойствие, только
спокойствие, - твержу про себя любимую мантру рыжего трикстера по фамилии Карлсон.
Когда и учиться внутреннему спокойствию, если не с утра пораньше? Поднимаюсь с пола и
иду в ванную. Подставляю под горячие струи воды глупую, но уцелевшую голову.
Спокойствие пока не снизошло на меня, но уже, вроде бы, стоит рядом. За руку обещает
подержать, если буду себя хорошо вести. А я ведь буду. Буду вести себя хорошо, все дальше
и дальше, не задумываясь о конечной цели этого путешествия.
Покончив с умыванием, мы отправляемся на кухню. Я иду впереди, спокойствие
плетется следом. Сейчас я, пожалуй, сварю ему кофе. А там - по обстоятельствам.
... завлекают путников вглубь...
Франк сладко зевнул и с хрустом потянулся - не потому, что действительно хотел
спать, а просто так, для пущего удовольствия. Прислушался к собственным телесным звонам
и шорохам, решил, что второе упражнение неплохо бы повторить. Некоторое время с
наслаждением растягивал и разминал суставы, тихо урча от удовольствия. Так увлекся, что
чуть не превратился в огромную пегую росомаху, да вовремя опомнился: столь радикальные
метаморфозы сейчас были бы некстати. И потом, поутру во всем следует соблюдать меру.
Это правило Франк изобрел сам, недели две назад и намеревался придерживаться его хотя
бы до конца лета.
Франк был чрезвычайно доволен. Дело, которое он в течение нескольких лет полагал
первостепенной и самой сложной своей задачей, считай, сделано. Его юный преемник забрел
уже так далеко, что вернуться у него теперь вряд ли получится, даже если очень захочет. А
он не захочет: уже почувствовал металлический привкус могущества во рту, теперь его от
чудес за шиворот не оттащишь... Как дальше пойдет - дело десятое. Франк почти искренне
полагал, что это его уже не касается. Несмотря на почтенный возраст и опыт длительного
заключения в камере-одиночке собственной судьбы, он по-прежнему считал словосочетание
"свобода воли" не совсем пустым звуком. Скажем так: полупустым. То есть, наполовину
заполненным горячим, густым, как утренний шоколад, смыслом.
Окончательно вернув себе антропоморфные очертания, Франк добавил ключевой воды
в заранее нацеженную порцию птичьей крови. Щелкнул пультом. Лазерный проигрыватель
ожил, замигал приветливо зеленым огоньком. Диск начал вращаться, Мартин Гор запел:
Now I'm not looking for absolution
Forgiveness for the things I do
But before you come to any conclusions
Try walking in my shoes.
В последнее время Франк прикипел душой к этой песенке Depeche Mode. Диск из
проигрывателя вынимать ленился: зачем, если через полчаса опять придет охота послушать
песенку? "Прежде, чем делать выводы, попробуйте побыть в моей шкуре", - ухмыляясь,
вторил он Мартину Гору. Это было весьма великодушное предложение: собственную шкуру
Франк полагал наилучшей из упаковок.
Почитался как бог-проводник, разведчик.
Часов в пять пополудни я окончательно взял власть над собственным переменчивым
настроением и понял, что готов выйти из дома.
С самого утра я рвался на улицу. Спешил отправиться на поиски места,
соответствующего ловушке, в которую я вчера угодил. Если верить Франку, там должна
была произойти некая фундаментальная гадость. Нельзя сказать, чтобы я жаждал поймать
Франка на художественном вымысле, или сгорал от бытового любопытства. Не жаждал, не
сгорал. Просто считал своим долгом совершить паломничество к гипоте
...Закладка в соц.сетях
