Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...тическим руинам. В
воспитательных, можно сказать, целях, дабы увидеть последствия собственного легкомыслия
и обрести, наконец, инстинкт сохранения обитаемого мира взамен почти бесполезного
инстинкта самосохранения.
Рваться-то я рвался, но не выпускал себя из дома, пока не почувствовал, что вполне
способен держать себя в руках, если поиски мои увенчаются успехом. Что не стану рвать на
себе одежду, оглашая окрестности виноватым воем напроказившего младенца. Потому что
ни вой, ни клочья моей футболки никому уже не помогут. А давать бесплатные уличные
концерты для развлечения почтеннейшей публики - не моя стезя...
В последний момент вспоминаю наставления рыжей гадалки Оллы. Отправляюсь в
свою комнату, отыскиваю фотоаппарат, который, оказывается, не следовало бы упускать из
виду. Что ж, мое дело солдатское: выполнять инструкции, а там - хоть трава не расти...
Верчу фотоаппарат в руках, проверяю, есть ли пленка (она есть), примериваюсь,
прислушиваюсь к собственным ощущениям. Щелкать затвором пока не хочется. Ну, мне,
кажется, и не к спеху. Кладу фотоаппарат в джинсовый рюкзак, вместе с пачкой сигарет и
свитером, припасенным на случай ночной прохлады. На этом сборы мои можно считать
законченными, а жизнь - только что начавшейся. Но пасаран.
Выхожу из подъезда, пересекаю двор. Ступая по размягчившемуся за день асфальту,
стараюсь вспомнить свою причудливую ночную прогулку. Куда я сворачивал? Налево?
Направо? Ага, вот сюда. В этот переулок. Молодец. Макс - хороший следопыт. Был бы
собачкой, заслужил бы сахарную косточку. Но мы, человеки, и бесплатно потрудиться
можем. Мы привычные...
Глава 106. Уриил
... предлагает ему взвесить тяжесть огня "...", измерить дуновение
ветра...
Прогулка по послеполуденной Москве, распаренной, расхристанной, как только что
вышедшая из ванной матрона, кажется мне сейчас настоящим приключением.
Марш-броском в неведомое, первой вылазкой командира космического корабля на
поверхность чужой планеты. Таинственная изнанка Москвы теперь явственно просвечивает
через тонкую ткань повседневности. Солнечный свет не застит мне живые, подвижные
кляксы тьмы у подножия тамошних фонарей. Я словно бы бреду по двум городам
одновременно, наступаю на собственные следы, еще не остывшие после ночного
путешествия. Запертые подъезды и настежь распахнутые двери кафе по-прежнему кажутся
мне сверкающими брызгами тайны, четко сформулированными вопросами о чем-то Самом
Главном. Ответы - так представляется мне сейчас, - вряд ли когда-нибудь будут
произнесены вслух. И черт с ними: возможность спросить и остаться в живых кружит мне
голову сама по себе.
Обычно "..." выход ему открывают два бога-стража.
- Возвращаясь домой по заснеженной тропинке (сопутствующие декорации: луна,
древесная голь, выбеленные фонарным светом пучки прошлогодней травы и прочая
пронзительная поэтика вечерней площадки для высера собак), я вдруг осознала себя просто
движущимся предметом, подвижной частью пейзажа, не более и не менее значительной, чем
пестрая собака, пьяный абориген и ползущий вдоль дома неопознанный катающий объект
автомобиль...
Это рассказывает девушка за соседним столиком. Странная манера изложения: словно
бы не языком мелет в дружеской обстановке, а зачитывает кем-то заранее написанный текст.
Я и сам порой ловлю себя на том, что говорю как по писаному, но это, пожалуй, уже
перебор. Призываю на помощь боковое зрение: а вдруг, и правда, читает? Но нет, в руках ее
нет ни книги, ни иной какой-нибудь шпаргалки. Лишь белая чашка, измаранная кофейными
брызгами. Возможно, впрочем, она потрудилась выучить текст наизусть? Спутник ее с
непроницаемым лицом терзает пиццу: то ли слушает внимательно, то ли думает о своем -
хрен разберешь...
Я сижу на летней веранде кафе, напротив дома, где минувшей ночью, как утверждает
маленький, словоохотливый официант, случился пожар. Подозреваю, что по моей вине.
Впрочем, обошлось без жертв. Симпатичный коротенький человечек, который только что
принес мне рыбу, рис и свежайший салат, сообщил, что загорелась какая-то ветошь в
подвале, от огня пострадала квартира на первом этаже, но ничего, обошлось без жертв, а
подпорченное огненной стихией жилье было застраховано. Откуда информация? Да вот,
погорельцы сегодня приходили сюда завтракать, хвастались своей предусмотрительностью.
Собираются пожить на даче, пока в квартире будут орудовать молдавские штукатуры под
предводительством закарпатского электрика. В общем, все у них будет хорошо, как я
понимаю.
Что ж, славно, ежели так. Я-то предполагал худшее... Теперь, пожалуй, можно
расслабиться и как следует пожрать. Лучше поздно, чем никогда: в последнее время я вечно
забываю себя покормить. Как-то не могу увязать завтраки, обеды и ужины со своим новым
расписанием хаотических перемещений от "взаправду" к "понарошку" и обратно. Желудок
мой от такого обхождения, понятно, не в восторге. Пришло время с ним замириться.
Я методично пережевываю салат. Почти счастлив, но виду не подаю; даже не
улыбаюсь, лишь поскуливаю тоненько от удовольствия где-то на темной стороне
собственной утробы. Поневоле прислушиваюсь к причудливому диалогу за соседним
столиком: порой оттуда доносятся совершенно умопомрачительные заявления. Хоть стой,
хоть падай!
- Толстые люди реже теряют сознание и лучше запоминают свои сны, даже самые
пустяковые: чем больше твое тело, тем труднее забыть о себе, хотя бы на миг.
Литературоцентричная барышня уже давно завершила монолог, посвященный
внезапному зимнему просветлению. Переключилась на другие предметы. Я тихонько
офигеваю. Чем только голова у людей забита! Словно бы спеша подтвердить мой
насмешливый вывод, в разговор вступает ее спутник.
- А вот представь ситуацию: продвинутый аквариумист попадает в психушку. У него
мания величия. Все вокруг твердят: "Я - Наполеон", "Я - Ельцин", "Я - Березовский", а он:
"Я - Звездчатый Ангел, самая дорогая аквариумная рыбка в мире!"
- Да уж. На месте главврача я бы постаралась продать его лже-олигарху. Исцелению
это вряд ли поспособствует, но, глядишь, оба будут счастливы...
Они, как я погляжу, встают из-за столика. Жаль: я только во вкус вошел.
- Ну, и как тебе сюжет?
- Сюжет хорош. Но Фраю такой, пожалуй, не пригодится.
Они смеются. А я цепенею. Смотрю, как эти двое спускаются на улицу, думаю, что
надо бы броситься следом, остановить их, потребовать объяснений... Но я еще не
расплатился за еду. Да и тело стало вдруг грузным, непослушным, даже чуть приподняться
над стулом для него - мука, что уж говорить о стремительной атаке на веселых говорливых
незнакомцев...
Минуту спустя, прихожу в норму. Теперь и сам не понимаю, что это вдруг на меня
нашло? Я ведь мог оставить на стуле рюкзак: вещь ценная, недешевая, официант, пожалуй,
не стал бы вот так сразу снаряжать за мной погоню... Да и кто думает о такой ерунде, когда
на карту поставлены все наличные вопросы жизни и смерти и, возможно, даже пара-тройка
невнятных ответов? Правильно. Только законченный идиот, вроде меня.
На всякий случай, высовываюсь на улицу. Внимательно оглядываюсь по сторонам.
Прохожих хватает, но ни единой парочки, кроме заботливо вылизывающих друг друга котят,
примостившихся на обугленном подоконнике сгоревшей квартиры. Кто сказал, что, дескать,
лучше поздно, чем никогда? Поздно - это, как правило, и есть никогда. События, которые
имеют значение, случаются вовремя, или не случаются вовсе - вот как сейчас, например...
... сам перерезал свою пуповину.
Возвращаюсь на место. Мысленно ставлю себе здоровенный малиновый кол по
поведению. Кто это там с утра обещал обрести внутреннее спокойствие и никогда больше с
ним не расставаться? Ну, и где же оно? Где, где...
Последовательно применяю все известные мне методы приведения себя в порядок,
допустимые в общественных местах. В итоге, обнаруживаю, что вполне достаточно просто
подышать животом. Дешево и сердито. Надо бы не забывать этот способ...
Успокоившись, объясняю себе, что ничего трагического не произошло. Ну да, судьба
вдруг свела меня с людьми, которые, вероятно, сочинили мне дополнительную судьбу.
Возможно, более увлекательную, чем их собственная, но вряд ли столь же заковыристую, как
та, что уже имеется в моем распоряжении. А я, как последний дурак, ничего не понял,
прохлопал ушами удивительную возможность расставить несколько точек над интригующей,
но, кажется, смертельно опасной буквой "i". И что с того? С какой стати я вообще решил, что
задушевный разговор пойдет всем нам на пользу? Да и о чем, собственно, я стал бы с ними
говорить? "Ребята, прекратите меня выдумывать?" - так, что ли? Боюсь, они от безумных
поклонников вымышленного "сэра Макса" еще и не такое выслушивают. Рассказывали бы
потом приятелям о психе, атаковавшем их в кафе, только и всего. Или, чего доброго,
сочинили бы меня еще раз, определив на сей раз в соседи сумасшедшего аквариумиста, для
пущего колорита... Вообразить страшно.
В общем, все к лучшему. Будем считать, что мне просто довелось сходить в зоопарк и
одним глазком взглянуть на хищную тайну, дремлющую в клетке. Это вовсе не значит, что я
был обязан перепилить решетку и выпустить чудище на волю. Пусть себе сидит взаперти. Не
до него пока.
По преданию, У-шэн Лаому - мать 96 миллионов "изначальных сыновей",
посланных ею на землю. Здесь они погрязли в пороках бренного мира, утратили
свою изначальную природу; они обречены на вечные страдания цепи
перевоплощений, не могут вернуться...
У меня на сегодняшний вечер было намечено два дела. С первым: найти нечаянно
испорченный мною фрагмент реальности, - я уже справился.
Остаток дня следовало посвятить испытанию фотоаппарата. Выяснить, наконец,
назначение этого загадочного оборудования, гуманитарного вспомоществования самому
себе, которое мне надлежало получить в трудную минуту. Ну вот, получил. Зачем? Чтобы
вспомнить, что в кармане у меня имеется надежная профессия, верный кусок хлеба на
старости лет? Но, если верить гаданию на кофейной гуще (а по всему выходило, что
сомнения - дурная трата времени и душевного топлива), у фотоаппарата имелась еще
какая-то дополнительная функция. Выяснить это мне предстояло опытным путем, сегодня
же. Не так уж много было в нынешней моей жизни вопросов, ответы на которые можно
получить, как только заблагорассудится.
Океюшки, будем считать, что заблагорассудилось.
На всякий случай, я решил отойти подальше от пожарища. Мало ли, что стрясется
после того, как я щелкну затвором, какая такая чудо-птичка вырвется на волю из темницы...
А целенаправленно подвергать опасности один и тот же участок пространства - это казалось
мне своеобразным метафизическим свинством.
В течение часа я добросовестно кружил по Москве. Словно бы намеревался запутать
следы. В конечном итоге, почти заблудился. Где-то неподалеку высился самый надежный в
мире ориентир Кремль, но название "Ветошный переулок" ничего не говорило ни снулому
уму, ни даже чуткому сердцу. Тенистый и почти безлюдный, переулок показался мне
неплохим полигоном для испытания фотоаппарата. Детей и домашних животных в
окрестностях не наблюдалось. То есть, в случае чего, парадный вестибюль моей совести
будет сверкать чистотой. Что же до дальних, темных ее углов - тут уж как получится...
Расчехлив волшебный (предположительно) Nikon, некоторое время изучающе его
ощупываю. Пальцы мои помнят устройство фотоаппарата, угадывают назначение всякой
кнопки, любого рычага. Обнаруживаю, что мне откуда-то ведом смысл крошечных цифирей
и значков. В некотором смятении настраиваю опции: ну, братец, сейчас поглядим,
действительно ты такой профи, или прикидываешься?
Да нет, вроде бы, не прикидываюсь.
Оглядываюсь по сторонам в поисках подходящей жертвы. Я уже знаю, что должен
снимать не городские пейзажи, не облачную пенку взбитых ветрами небес, а непременно
людей. Почти вспомнил даже, почему, только сформулировать не могу. Слова, как рыбьи
кости, вонзаются в гортань: ни избавиться от них не могу, ни игнорировать их присутствие.
В детстве в таких случаях мне приходилось глотать, не разжевывая, хлебный мякиш, а
сейчас...
Сейчас я просто выбираю наугад изящный силуэт юной красотки в стильных
коротеньких брючках, ковыляющей по переулку на модных высоченных платформах.
Тоненькая до прозрачности брюнетка, очаровательная и нескладная, чем-то напоминающая
Олив Ойл, вечную подружку мультяшного морячка Поппая - прелесть, а не девушка!
Вероятно, впервые надела эту шикарную обувь: не то ноги натерла, не то просто ходить на
таких устройствах пока не выучилась... Во мне вдруг оживает художник; этот безбашенный
придурок уписаться готов от восторга: лопочет, что двойной портрет девочки-тростинки и ее
укороченной, кругленькой тени станет настоящим шедевром, дергает меня за рукав, теребит
душу: скорее, скорее же!
Ему, можно сказать, удалось сбить меня с толку: щелкая затвором, я уже сам почти
уверен, что занят созданием произведения искусства, почти не помню о настоящей своей
цели, почти не жду чудес.
Что ж, тем больше меня впечатлил результат.
Я узнал, что это значит: оказаться в чужой шкуре. С головой окунулся в плоть и
сознание постороннего человека. На краткий миг завладел полным набором - не только и не
столько мыслей, но воспоминаний, мнений, настроений, пристрастий и ощущений
незнакомки. Впрочем, называть ее "незнакомкой" было бы некорректно: теперь я знал Виту
лучше, чем себя самого. Много лучше. Наше внезапное знакомство сопровождалось столь
острыми и интенсивными ощущениями - привычный повседневный самоанализ ни в какое
сравнение не идет.
В настоящий момент Вита проклинала все на свете. Босоножки на платформе, как я и
предполагал с самого начала, были куплены совсем недавно. Выглядели они роскошно, а
стоили сущие копейки. Расплачиваться за столь выгодную сделку с требованиями моды
приходилось кровью. Опыт ношения подобной обуви у Виты имелся богатейший, но
жесткие ремешки из дешевого кожезаменителя уже успели изувечить левую пятку и не
собирались останавливаться на достигнутом. Страдать предстояло еще минут десять: не
ловить же, в самом деле, такси, чтобы преодолеть ничтожное расстояние в пять кварталов!
Да и зона тут, кажется, пешеходная... Или нет? А хуй поймешь!
Вита глазела по сторонам в поисках аптеки. Липкий кусочек пластыря представлялся
ей сейчас истинным спасением. Еще четверть часа назад она бы с негодованием отвергла это
нехитрое средство: стоит только представить, как уродливо будет топорщиться пластырь
из-под тоненьких ремешков! Но теперь ей было все равно. Ясно ведь, что Славик, новый
перспективный ухажер, ради свидания с которым она так старательно наряжалась, будет
пялиться совсем на другие участки тела... Или нет? Возможно, девушки с пластырем на
ногах вызывают у него отвращение? Еще и не такое бывает: Вадик, вон, оказывается, видеть
не мог, как женщина ест суп. Предупредил бы хоть, козел. Ради твоей "Ауди" и отцовской
дачи в Серебряном бору вполне можно было бы обойтись без супа... Все лучше, чем, стиснув
зубы, терпеть страстное сопение Бобы, для которого на территории любого девичьего тела
существовало лишь одно привлекательное место: задница. Прочие отверстия казались ему
милым, но необязательным анатомическим излишеством. Вспомнить тошно...
Вита ковыляла по Ветошному переулку и почти брезгливо перебирала в памяти имена
и физиономии бывших и потенциальных кавалеров. Следовало признать, что ее
мелкооптовая торговля собой пока не принесла ни одного мало-мальски
удовлетворительного результата. Удовольствия от всего этого было куда меньше, чем
требовало ее ненасытное от природы тело. Но даже если предположить, что удовольствие в
таком деле - не главное... Все равно ничего хорошего! О брачных перспективах и речи пока
не шло. Многочисленные обещания совместных поездок на заграничные курорты до
сегодняшнего дня оставались источником горчайших разочарований. Даже тряпки
приходится покупать на свои - за редким, как оргазм, исключением. Об избавлении от
бессмысленной секретарской работы и тупой институтской зубрежки пока и мечтать не
приходилось. Хоть бы один урод допер, что... А, хули толку ныть, ты лучше думай, подруга,
как быть со Славиком? Дать ему сегодня, или еще жопой покрутить, чтобы ценил выше? И
ведь никогда не угадаешь, как лучше... Блин, ну почему все так сложно?!
Все бы ничего, мое близкое знакомство с типичной представительницей рода
человеческого вряд ли можно было назвать шокирующим. Я примерно представляю себе,
как живут, о чем беспокоятся и к чему стремятся люди, в том числе и глупенькие, алчные
юные девочки, вроде Виты. В этом смысле, удивить меня непросто.
И все же именно в тот миг я сделал потрясающее открытие - совсем иного, правда,
свойства. Под толстым слоем дрянного хлама я, к удивлению своему, обнаружил чуткое,
храброе сердечко, поверхностный, но живой ум, пылкое воображение и такой запас дикой,
звериной тоски, что содрогнулся. Словно бы заглянул в глаза ребенка, заживо погребенного
в фамильном склепе, среди урн с прахом нескольких тысяч поколений предков, которые, все
как один, жили нелепо, неумело, недолго и умерли, как распоследние идиоты, так и не
попробовав сделать первый настоящий вдох. Дни идут, а Крысолов с дудочкой, лукавый
волшебник, на которого одна надежда, все не приходит. И, пожалуй, теперь уже не придет.
Поздно, проехали.
Он вездесущ, посещает все воды.
"Стой смирно! - рявкнул я на себя. - Только девочку напугаешь. Или того хуже,
внушишь ей напрасные надежды..."
Худо-бедно, но я обуздал свой первый порыв. Не помчался на другую сторону улицы,
не стал хватать за руки прекрасную, глупенькую Олив Ойл, поостерегся расточать обещания
иной, удивительной, волшебной участи. Оно и к лучшему: ничего выдающегося я сейчас не
смог бы для нее совершить. Ключник - по крайней мере, начинающий, вроде меня, не может
действовать, когда ему заблагорассудится. Только по вдохновению, по велению свыше, или
сниже, или еще откуда-нибудь, но не по собственной воле - увы.
Вита проковыляла мимо меня и скрылась за углом, а я отошел в сторону, прислонился
спиной к прохладному камню нежилого, страшного, как гигантский гнилой зуб, дома. Такие,
брат, дела. Такой вот у нас фотоаппарат имеется. Когда-то ты уже им пользовался, помнишь?
С трудом припоминаешь? Это ничего, у нас с тобой теперь все будет именно "с трудом", ибо
предстоит нам вытаскивать живых, трепетных рыбок из поросшего тиной стоячего пруда. И
учти: очень, очень немногих сумеем вытащить мы с тобой. А для прочих навсегда останемся
несбывшимся обещанием, пугающей, прекрасной сказкой, смутным предрассветным сном.
Ясно тебе? Надеюсь, что ясно...
Кое-как приведя себя в равновесие, я вырулил на Никольскую и продолжил свои
занимательные штудии. В течение часа успел побывать нетрезвым учителем географии из
Рязани, по примеру Венички Ерофеева, рвущимся на Красную Площадь; юным солдатиком,
впервые с момента призыва отпущенным в увольнение и теперь с наслаждением поедающим
пятую по счету порцию мороженого "Лакомка"; озабоченной семейной дамой сорока с
лишним лет; тринадцатилетним подростком, только что спустившим в игральных автоматах
украденную у матери сотню; умненькой, некрасивой учительницей музыки, мучительно
размышляющей об ужасах орального секса; величественной старухой в фальшивых
бриллиантах, шествующей к месту проведения тайного спиритического сеанса, - после этого
переживания я почел за благо объявить перерыв, ибо вымотался. Временно пришел в
негодность. Оставалось одно: свернуть в ближайший бар и заказать "Маргариту", уповая, что
"счастливый час" еще не закончился, а значит, мне принесут целых два коктейля.
Вот и славно. Я, пожалуй, действительно заслужил передышку. Невелико удовольствие
то и дело обрастать чужой плотью и судьбой. Тот, прежний, Макс - он тоже не слишком
любил это развлечение. Не горел желанием вспоминать, что всякая человеческая жизнь
похожа на сокровище, погребенное в болотной трясине. Но он-то, в отличие от меня,
вероятно, не имел ни малейшей надежды изменить сей поганый факт.
Когда-то, великое множество судеб, чудес и пробуждений назад, кто-то (вероятно,
Франк) говорил мне, что нет иного предназначения у человека, кроме как странствовать
между видимым и невидимым, сбывшимся и несбывшимся, осуществленным и
недоосуществившимся. А дело Ключника, как мне уже известно, - обслуживать
путешественников. Открывать двери, выпускать демонов, сулить золотые горы, понукать,
утешать, туманить разум, заманивать хитростью. Словом, давать возможность . Ну вот,
теперь, наконец, ясно, зачем я нужен. Инструкции по применению, можно сказать,
прочитаны и приняты к сведению. Экспериментальный разводной мост между сбывшимся и
несбывшимся приходит в движение.
Что ж, так тому и быть.
Корабли феаков достигают цели без помощи руля и мчатся с неимоверной
быстротой; Одиссей в течение всего путешествия находится в состоянии
глубокого сна, похожего на смерть.
Фотоаппарат снова в кофре, кофр завернут в свитер, свитер в рюкзаке, рюкзак
болтается у меня за плечами, а я иду-бреду, шагаю по Москве, перехожу вброд огромный
ночной город, вязкий, как черный мармелад. Сейчас он почти неотличим от собственной
изнанки, почти тождественен ей, почти равновелик. Ночью все кошки серы, да. Но как горят
в темноте их янтарные, изумрудные, бриллиантовые очи - почти как освещенные окна
укутанных тьмою домов...
Автопилот доставляет меня по нужному адресу. Сказать "домой" - язык не
поворачивается. Называть опустевшее жилье Вениной квартирой тоже не хочется. Это уже
ничей дом, ничья земля, пограничная, нейтральная полоса. Мне тут, понятно, самое место.
Падаю ничком на ковер в гостиной, рвусь в сон, как в битву, очертя голову, не
раздумывая о последствиях, упиваясь собственной стремительностью. Закрываю глаза,
осознавая, что это - скорее ритуал, чем насущная необходимость. Огненным дождем
обрушиваются на меня осколки видимого мира, который, на поверку оказался разноцветной
мозаикой: собирать ее - великий труд и сомнительное удовольствие, зато разрушить,
оказывается, можно одним движением нежного, слабого века, взмахом ресниц, выдохом.
... он приобщался к скрытым тайнам...
Я толкаю тяжелую парадную дверь, неуклюже навалившись на нее всем телом. Сую,
наконец, любопытный свой нос в образовавшуюся прореху между "здесь" и "там".
Оглядываюсь. Мраморный пол вестибюля, пустая корзинка для зонтиков, еще одна дверь -
нараспашку. Захожу в холл. Ага, знакомая обстановка. Здесь я, можно сказать, родился. Или
проснулся, что, в моем случае, одно и то же. Интересный поворот событий. Не поворот даже,
прыжок, кульбит, тройной тулуп, сальто прогнувшись, батман в положении с горы на лыжах.
Вот ведь блин.
В центре - черный кожаный диван и журнальный столик, а справа, у лестницы -
антикварное кресло, обитое красным плюшем. Рядом, на тумбочке оборудован рабочий
уголок ночного портье: телефон, лампа под зеленым абажуром, подставка для газет, толстая
стопка листочков для заметок, несколько остро отточенных карандашей, пустой графин и
дружок его стеклянный стакан, чистый, но потускневший от долгого употребления. На стене
- небольшое зеркало в позолоченной раме, из-под которой выглядывают выцветшие
открытки с изображениями озера, холмов и полей для гольфа. Рядом прикреплено
расписание пригородных электричек. Станция, обозначенная в качестве главного пункта
отправления и прибытия поездов, называется Шёнефинг. Это слово, как я понимаю, надо бы
запомнить, вызубрить наизусть. А еще лучше - записать. Не то чтобы я совсем не полагаюсь
на собственную память (а ведь, и правда, не полагаюсь), но более всего меня сейчас
интересует возможность провести эксперимент. Что станется с запиской, написанной во сне?
Обнаружу ли я ее в изголовье, или в одном из карманов, или же текст вспыхнет огненными
буквами в сизых сумерках пробуждающегося сознания, или вовсе ничего не случится до тех
пор, пока я снова не замру на пороге этого сна... Пока не попробуешь, не узнаешь. Всегда
так.
Беру карандаш, листок бумаги. С изумлением убеждаюсь, что грифель не оставляет на
бледно-желтой линованной поверхности никаких следов. Пробую остальные карандаши,
одни за другим - вотще. Серебристые грифельные иглы крошатся от нажима, но бумага
девственно чиста. Что ж, значит, наипростейший из известных мне способов сохранения
информации тут не работает. И надо срочно изобрести какую-то иную методу, чтобы не
кусать потом локти. Все бы ничего, но привкус собственного локтя во рту отбивает аппетит
и ухудшает настроение...
Провожу карандашом по собственной ладони. Не прилагаю почти никаких усилий, но
грифель пронзает кожу, оставляет кровавые царапины. Не ощущаю боли, лишь недоумение.
Но понимаю, что это - шанс. Поспешно вывожу буквы немецкого алфавита: "Schonefing". В
финале расставляю точки над умлаутом, потом, как водится, - над "i". Последний укол
грифеля кажется мне болезненным, я вздрагиваю, но не просыпаюсь. Скорее уж, еще глубже
погружаюсь в реальность сновидения. Начинаю замечать подробности, которые прежде
ускользали от моего внимания. В частности, замечаю, наконец, стеклянную дверь слева от
входа. Дверь ведет на веранду, откуда, как я вдруг понимаю, все это время доносились
негромкие, веселые голоса. Знакомые, к слову сказать, голоса. Особенно один из них.
"Ты поверил, потому что увидел меня".
- Сколько мучений, лишь бы сэкономить на посещении тату-салона! - приветливо
говорю себе с порога.
Я говорю, и я же слушаю, потому что каким-то образом нахожусь в двух местах
одновременно. На миг приподнимаюсь из-за накрытого для праздничного завтрака стола и
выглядываю в холл. Но и продолжаю стоять рядом с красным плюшевым креслом, с
изувеченной шуйцей и окровавленным карандашом в деснице. Хочу приблизиться - к нему,
к себе? Не знаю. Но и пошевелиться н
...Закладка в соц.сетях
