Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...ет, а в конце квартала дежурит ментовский "бобик". Маньякам и
призракам (они почему-то были уверены, что назойливый попутчик непременно окажется
либо тем, либо другим) в такой обстановке некомфортно. Вот и славно, трам-пам-пам.
Можно расслабиться.
Как бы не так! Он вдруг вынырнул из соседней подворотни и оказался совсем рядом.
Если бы беглецы потратили секунду-другую, чтобы разглядеть своего преследователя, они
бы увидели круглые от любопытства глаза, рыжеватые вихры над ушами и смущенную
готовность к улыбке на почти мальчишеском лице. У них был шанс уразуметь очевидное:
гипотетический "маньяк" - не враг, а друг, каких еще поискать, из тех, что "одной крови", из
тех, кто готов идти рядом, а не путаться под ногами, но... Они этим шансом не
воспользовались. Посмотрели не на незнакомца, а друг на друга. Собственная паника,
отразившаяся в зрачках ближнего, возрастает не в геометрической даже, а в какой-то
небывалой, не поддающейся математическому описанию, прогрессии. Влажные от страха
пальцы метнулись друг к другу. Взявшись за руки, они побежали вверх по улице Маркса.
Домой, домой! Под ненадежную защиту хлипких запоров и растрескавшихся стен.
"Маньяк" не смог, очевидно, выдержать предложенный темп. Начал отставать. Теперь
их разделял почти целый квартал. Разрыв увеличивался с каждым шагом. Казалось бы,
можно уже перевести дух, но ошалевший дух не желал переводиться, сволочь такая.
- Он может выследить, где мы живем.
- Может.
- Что будем делать?
- Надо свернуть и спрятаться во дворе.
- А если найдет?
- Не найдет.
- Захочет - найдет... Надо ментам его сдать. - Бред.
- Не бред. Вон менты стоят. Скажем, что этот хмырь за нами уже час гоняется. Пока
они с ним разберутся, мы будем дома.
- Нельзя человека ментам сдавать.
- Иногда все можно. Сейчас - как раз такой случай.
- Не...
- Хочешь завтра утром встретить его в подъезде?
- Не хочу.
- Ну и...
- Ладно.
Он прибег к помощи работников правопорядка второй раз в жизни. Первый опыт
такого рода он пережил в возрасте пяти лет, когда семья переехала в новую квартиру, и
маленький исследователь новых ландшафтов заблудился в лабиринтах неизученных улиц.
Тогда он попросил "дяденьку милицанера" отвести его домой, и все завершилось
благополучно, можно сказать, идиллически. Последующие встречи с милицией были куда
менее благостны (то волосы длинные, то сережка в ухе, то "почему не работаешь?" - и
прочий мудизм). Однако сейчас, когда вымышленная опасность дышала в затылок, он
предпочел воспользоваться опытом пятилетнего мальчика, которого выручил однажды
добрый милиционер. Добежал до ярко-желтого "бобика", почти волоча не поспевающую за
ним подружку, и взмолился о помощи.
Менты оказались вполне доброжелательные. Прониклись, посочувствовали. Даже
документов не потребовали. Обещали "разобраться". Посоветовали отправляться домой и не
шляться по ночам, а спать "как нормальные люди". Все как положено. Задушевная беседа
отняла полминуты, не больше. Преследователь едва маячил где-то вдалеке. Оставалось
надеяться, что охранники правопорядка сдержат обещание и "разберутся". Если они хотя бы
паспорт у него потребуют, дело, можно сказать, в шляпе: дом-то вот он, совсем рядом, до
угла добежать, свернуть, а потом всего каких-то полтора квартала останется.
Добежали. На третий этаж неслись, перепрыгивая через ступеньку, ключи доставали
трясущимися руками, на лету. В замок попали с пятой попытки. Запирались долго и
суетливо: верхний замок, нижний замок, цепочка, щеколда... не работает, дрянь такая.
Ржавая совсем. Однако, обламывая ногти, задвинули и щеколду. Обессиленные, рухнули на
ковер. Переглянулись. В глазах немой вопрос: "а чего мы испугались-то?" Ответ
существовал, но формулировке не поддавался.
Ну и ладно.
Спать они легли на удивление рано, еще до рассвета: вымотались.
- Мы больше не пойдем туда, да? - спрашивает она, прижимая к себе его руку, как
ребенок плюшевого медвежонка: нежно, но и беспардонно, не заботясь об удобстве
обласканного предмета.
- На Гоголя? Конечно, не пойдем. Все, это больше не наше место, - меланхолично
откликается он, стараясь облегчить существование угнетенной конечности.
- Жалко, - бормочет она. Руку не отдает: без теплой этой игрушки страшно сейчас
оставаться в красноватой темноте, обступающей всякого, кто решится смежить веки. - А
город?
- Что - "город"?
- Это еще наш город? Или уже тоже не наш?
- Не знаю. Завтра выйдем на улицу и поймем.
- И что мы будем делать, если?.. Уедем?
- Может быть. Посмотрим. Я сейчас не понимаю ничего.
- Я тоже... Вот, слушай, знаешь, что надо? Надо сочинить историю об этом маньяке.
Придумать, зачем он за нами ходил. Придумать и записать. Он станет просто героем
истории, а герой истории уже не опасен.
- Разве?
- Ну да, - авторитетно подтверждает она, словно бы всю жизнь только и занималась,
что обезвреживала опасных преступников, превращая их в литературных персонажей.
Глава 50. Вьяса
Вьяса стал великим отшельником...
Скинув куртку, я засомневался: а вернули ли мне документы давешние менты? Я так
старался произвести на них благоприятное впечатление, что на прочие вещи уже внимания
не хватило. Как поговорили - помню; как ушел - помню; как посылал про себя беззлобные
матюки в адрес перепугавшейся парочки - тоже помню, а вот участвовал ли паспорт в
церемонии счастливого избавления меня от бдительно-карательных органов - непонятно...
Священный документ был на своем месте, во внутреннем кармане. Я машинально
открыл его, дабы убедиться, что помещенная там фотография все так же нелепо ушаста и
остроноса, как прежде. Из паспорта выскользнул обрывок линованной бумаги. Записка? С
какой стати? Не было у меня до сих пор такой дурацкой привычки: переписку приватную в
документах хранить.
"Ты влип. Теперь они тебя придумают", - вот, собственно, и все. Больше ни слова.
Буквы корявые, написано карандашом, с сильным нажимом, словно бы на весу... Я
присмотрелся и обалдел окончательно: на плотной бумаге паспортной страницы отчетливо
проступали вмятины, в точности соответствующие некоторым фрагментам текста. По всему
выходило, что записку написал мент, тот самый, который так долго любовался моим
черно-белым изображением, отвлекаясь от этого божественного зрелища лишь затем, чтобы
помедитировать над синюшным штампом прописки. Он, зараза, больше некому. Хорош
страж порядка, однако...
Это была последняя капля. Я твердо решил уезжать немедленно. Не через неделю,
уладив немногочисленные дела, а первым же поездом. В Москву, где меня никто не знает.
Восемь миллионов рыл - и ни одной знакомой рожи. Восхитительно!
Мне почему-то казалось, что стоит покинуть город, где меня знает каждая собака, и все
уладится. Решил, будто в чужом городе чудеса, возможно, не в курсе, что они теперь должны
со мною случаться. Я найду там убежище и окопаюсь. Пережду. В конце концов, мне
всего-то и надо: короткий тайм-аут, крышу на место поставить, а потом - будь что будет.
Принятое решение действует на меня как лошадиная доза валерьянки. Я внезапно
успокаиваюсь, ноги становятся ватными, мышцы лица расслабляются, так что даже
надежные очертания моей внешности, кажется, становятся текучими, и отражение в зеркале
больше похоже на отражение в зыбкой воде. Я больше не знаю, кто я такой, но этот вопрос
меня, мягко говоря, не слишком тревожит. Засыпаю прямо на ковре, не обременяя себя
заботами о постельных принадлежностях. "Не забудьте погасить мир перед сном", -
фундаментальное правило новой техники безопасности само собой придумывается в
полудреме. Мне немножко смешно, но не настолько, чтобы давать себе труд растягивать
губы в улыбку. И так сойдет.
Тот, кому посчастливится увидеть вэйшэ, станет правителем. "..." По
другой версии, наоборот, тот, кто увидит вэйшэ, должен тотчас же умереть.
Мне снится, будто я - двуглавая змея с фиолетовым телом и янтарными глазами. Меня
обступили ученые мужи преклонных лет в экзотических костюмах, место которым скорее в
этнографических музеях, чем в моих скромных сновидениях, и одни говорят, что увидеть
меня - счастливая примета, а другие утверждают, якобы встреча со мною сулит смерть. Но
я-то знаю: встреча со мной не сулит ничего особенного. С каждым, кто увидит меня (и с
теми, чей путь никогда не пересечется с моим) случится лишь то, что суждено, а я - лишь
краткий эпизод, превращенный людским воображением в фатальное знамение. Старцы
спорят, а я молчу, ибо змеи, даже о двух головах, бессловесны. Моя вынужденная немота -
источник их заблуждений; я начинаю понимать, что всякая настоящая тайна сокрыта от
любопытных вовсе не потому, что кому-то угодно ее хранить, а потому лишь, что она не
может быть высказана вслух. Обладатели тайн не скаредны, а немы. Вероятно, это правило.
Одно из.
Поскольку теплокровному существу даже в сновидении невозможно долго оставаться в
хладной шкуре рептилии, я просыпаюсь в девять утра, мокрый от ледяного пота. Одежда
прилипла к телу, волосы - к вискам. Смотрю в зеркало. Вполне человеческая тушка, бледная
кожа и всего одна голова - какое утешение!
Говорить, впрочем, я не мог еще минут десять. При попытке издать хоть пару-тройку
членораздельных звуков, из горла вырвался лишь хриплый свист, до полусмерти напугавший
меня самого. Потом уста, наконец, отверзлись, и я вывалил на ковер ворох беззлобной, но
виртуозной брани. Не то со страху, не то от облегчения, не то просто для поддержания
боевой формы: мне еще на вокзал за билетом идти предстояло. В очереди топтаться. Какие
уж там ночные кошмары...
Он уплывает прочь в своей лодке.
В очереди стоять, однако, не пришлось. Чудеса продолжались, в билетном зале
работала не одна касса, как обычно, а все шесть окошечек. В результате, я даже не успел
изучить расписание поездов: медитация такого рода требует длительного сосредоточения, а
моя очередь подошла минуты через три.
Расписание, впрочем, и не понадобилось: изящная женщина средних лет сообщила мне,
что билеты на скорый московский поезд раскуплены на две недели вперед, на пассажирский
имеются лишь верхние полки в плацкартном вагоне, поэтому она рекомендует мне ехать
дополнительным поездом. Отправляется сегодня, в семь вечера; ехать, правда, придется две
ночи, зато в купе, на нижней полке, возможно, в полном одиночестве. "Была бы зима, -
говорит, - я бы вам этот поезд не советовала: на дополнительных топят всегда очень плохо.
Но сейчас - другое дело. Поедете с комфортом, без толчеи."
Ее интеллигентная речь произвела на меня почти тягостное впечатление: не может
наша вокзальная кассирша обладать дикцией столичной телеведущей, ну вот не может, и все
тут! За пыльным стеклом должна сидеть не симпатичная женщина, а красномордая тетка с
ультрамариновыми потеками вокруг глаз и морковным ртом, и голос у нее должен быть
фельдфебельский, и "г" фрикативное, и манеры грузчика из овощного магазина, и бытовая
ненависть во взоре- Обман информационных ожиданий, вот как это называется!
От такого несоответствия я растерялся, размяк и позволил ей всучить мне билет на
дополнительный поезд, не поинтересовавшись даже, по какому случаю его ввели, и в
котором часу оный состав изволит прибыть в белокаменную столицу нашей непричесанной
державы. Впрочем, не все ли равно? Ни тридцать пять часов в раскаленном, битком набитом
плацкартном вагоне, ни двухнедельное ожидание меня не прельщали, а тут такая славная
альтернатива!
Билет был куплен, я рассыпался в благодарностях и покинул здание вокзала. По всему
выходило, что мне нужно собираться, да и пожрать не помешало бы, и еще позвонить,
наверное, надо кому-нибудь. Например, Торману. И, например, Наташке. Ей можно бы даже
ключи от квартиры оставить: пусть живет, ей под одной крышей с мамой давно уже тесно, а
под прочими крышами Ташка надолго не задерживается-
Что касается "пожрать" - этот пункт программы я выполнил ревностно и с тщанием.
Отправился в "Белый" и уничтожил там недельный запас кофе, сока и теплых слоеных
булочек. - Ты хаваешь, как другие похмеляются, - уважительно заметил знакомый бармен
Толик. - Можно подумать, что сдохнешь, если я тебе булку вовремя не донесу.
- А что, вполне может быть, что и сдохну, - авторитетно подтвердил я с полным
ртом. - По идее, я должен быть сожрать все это еще вчера утром. Или, хотя бы, вечером. Но
не сложилось.
Толик понимающе улыбается. Он был свидетелем старта и финиша давешнего загула с
"фронсами"; никто не мешает ему теперь домыслить подробности, сообразуясь лишь с
собственным вкусом, благо воображение у парня, кажется, весьма живое.
После беспорядочного, но обильного завтрака, я некоторое время гуляю по городу,
честно стараясь осмыслить тот факт, что теперь мои ноги будут попирать какие-то иные,
далекие, неведомые пока булыжники. Факт осмыслению не поддается. И черт с ним.
Возвращаюсь домой: надо собирать вещи. В моем случае это, положим, не самый
обременительный труд, но четверть часа потратить придется. Да и, потом, я ведь звонить
собирался, встречи назначать, прощаться, отдавать ключи, и все в таком духе. До семи
вечера еще прорва времени, но я-то знаю, как ненадежна лукавая эта стихия; мне хорошо
известно, что всякий час отличается от прочих, он может оказаться куда короче или,
наоборот, длиннее, чем положено, и никогда заранее не знаешь, насколько вместительный
час поступил в твое распоряжение.
Собрать рюкзак и поставить на видное место сумку с фотоаппаратурой (забыть орудия
производства дома - поступок вполне в моем духе, но сегодня я твердо решил не превращать
свою жизнь в комедию положений) оказалось делом нескольких минут. С телефонными
звонками обстояло гораздо хуже. Никуда я, честно говоря, не дозвонился, хотя бог
свидетель, я старался как мог. Торман, оказывается, укатил на рыбалку. По крайней мере, так
сказала очередная обитательница его многокомнатного сердца. Известие это повергло меня в
недоумение: до сих пор Сашка рыбной ловлей не увлекался, благо какой-то дополнительный
предлог для крупномасштабного пьянства ему никогда не требовался, достаточно было
обычного волеизъявления. Ну- ладно. На рыбалку, так на рыбалку, с кем не бывает!
Придется позвонить ему уже из Москвы и услышать, что сбежать, сломя голову, без
прощального банкета и прочих церемоний, могла только тварь негодная, вроде меня. Ну, что
ж теперь делать, пусть ругается, переживу как-нибудь-
А Наташки не было дома уже три дня. Поскольку мое обаяние на ее матушку никогда
толком не действовало, выяснить подробности мне не удалось. Обзвонив две дюжины общих
знакомых, я так и не напал на след взбалмошной нашей подружки. Ничего удивительного:
Ташка обладает удивительной способностью крутиться под ногами в самые неподходящие
моменты и пропадать именно тогда, когда мне требуется срочно ее увидеть.
Увлекшись следственно-розыскным мероприятием, я так никому и не сообщил о своем
отъезде. Обстоятельство небывалое, если учесть мою болтливость. По идее, я бы должен
прохожих на улице останавливать, дабы сообщить им эту потрясающую новость: дескать, я,
любимый, уезжаю, можете начинать рвать на себе волосы. Однако вот ведь, ни разу не
обмолвился.
Утомленный телефонной болтовней и сломленный неудачами, я сам не заметил, как
задремал на ковре, в обнимку с телефонным аппаратом. Проснулся от пронзительного лязга:
звонкоголосая оранжевая сволочь орала прямо мне в ухо - и все это лишь для того, чтобы
жизнерадостный мужской голос с не поддающимся идентификации, но режущим слух
акцентом потребовал к аппарату некую "Свэту", следов которой в окрестностях моей кармы
не обнаруживалось. Ошиблись номером. Блин.
Но взглянув на часы, я был готов расцеловать неизвестного благодетеля и его
ненаглядную "Свэту". Как же вовремя он ошибся номером! До отхода моего возлюбленного
поезда оставалось всего-то часа полтора. Каким образом я умудрился проспать полдня - уму
непостижимо! Впрочем, я не мог не признать, что это было наилучшим способом провести
время до отъезда. А то ведь маялся бы ожиданием, болтался бы по городу, разыскивая
неуловимую Наташку, поил бы пивом всех встречных, и сам бы с ними набульбенился "на
посошок", или того хуже, решил бы сообщить о грядущем отъезде родственникам - не
потому, что я полагаю, будто это действительно необходимо, а просто так, от нечего делать.
Дал бы им возможность закатить истерику и хоть как-то заполнить томительную паузу, так
некстати образовавшуюся в моем расписании.
Теперь же все это было без надобности. Я умылся, рассовал по карманам куртки деньги
и документы, взял рюкзак, забросил на плечо сумку, запер комнату и отправился на вокзал.
Пешком: ноша меня не тяготила, а прогулка по вечернему городу казалась неплохим
способом с ним попрощаться. В кафе на углу я выпил двойной эспрессо и осушил бутылку
боржоми. В ближайшем киоске купил пачку жевательной резинки, несколько бутылок
минеральной воды и упаковку голландского баночного пива; в комиссионке на улице Маркса
- несколько пачек запредельно дорогих импортных сигарет, всегда бывших предметом
тайного моего вожделения.
Засим мои сборы в дорогу можно было считать окончательно завершенными. Я
неторопливо зашагал к Вокзальной площади. По дороге мне не встретилось ни единой
знакомой морды, но я уже устал удивляться по столько пустяковым поводам.
В здание вокзала я вошел за четверть часа до отправки поезда. Не слишком рано, не
слишком поздно - в самый раз. Голова была пустой, а тело - легким, как сухой лист. Я
уезжал. Возможно (и сладко, и боязно было ощущать на пересохших от волнения губах это
слово) - навсегда.
Cвоего рода фата-моргана, мираж.
- Молодой человек, не гневайтесь, что нарушаю ваше уединение, но мне подумалось:
может быть, вы не прочь сыграть в нарды?
Вот уже два часа я наслаждался затворничеством. В купе ехал один, без попутчиков -
круче, чем просто люкс! Более того, во всем вагоне нас было трое: я, тощий однобровый
проводник с челюстью Щелкунчика и вот этот элегантный седой господин в
полуспортивном костюме цвета выгоревшей солдатской гимнастерки - редкостной красоты
вещь, к слову сказать. Мой попутчик занимал третье по счету купе, я - шестое, так что даже
"соседями" мы являлись лишь очень условно. О таком вакууме я и мечтать не смел.
За минувшие два часа я успел открыть окно (считается, что это невозможно, но если
очень захотеть, получается все), подставить голову свежему ветру, пережить восемнадцать
мощных эстетических потрясений при виде пасущихся вдоль рельсов коров, выкурить две
сигареты, выпить банку пива и окончательно обалдеть от излившейся на меня благодати.
Впрочем, предложение сыграть в нарды поступило как нельзя более своевременно: я
как раз пресытился созерцанием пасторальных сцен при участии крупного рогатого скота и с
некоторым сожалением обнаружил, что не взял с собой книг. Совершенно нехарактерный
для меня поступок: обычно я даже в пригородный автобус без книжки не сажусь, а тут - не
то что бы даже поленился лишний груз тащить, а просто вылетело из головы, что хочешь, то
и делай!
И вдруг, как нельзя более кстати, возник этот русобородый Мефистофель с
приторными профессорскими повадками. Был бы не столь элегантен, вышел бы комический
персонаж. Но костюм, более приличествующий буржую на сафари, чем пассажиру
вялотрясущегося по просторам Совдепии поезда, но тонкий профиль, но сияющие льдинки
светлых глаз, да еще и запах наидражайшей из кёльнских вод - какой уж там "комический"-
И как же славно, что он именно в нарды захотел сыграть! Предложил бы партию в шахматы,
пришлось бы мне мычать нечто невразумительное, признаваться в постыдной своей
неспособности улаживать неприятности ферзей да королей; но, хвала аллаху, обошлось без
позорища.
- С удовольствием, - говорю. - Только я "длинные нарды" больше люблю. А вы?
- И я, пожалуй.
- А у вас доска с собой? Давайте здесь играть. Видите, я окно открыл. Свежо. И курить
можно.
- От курения, пожалуй, воздержусь, ибо бросил. Но открытое окно - это прекрасно.
Добрый знак. Лучше быть не может, - обрадовался мой попутчик.
Зашел в купе, уселся напротив, положил на стол миниатюрную досточку для нард.
Расставил крошечные лакированные шашки, извлек из кармана кожаный стаканчик и два
миниатюрных кубика. Я от природы не завистлив, но тут меня чуть кондратий не посетил:
какие все же роскошные вещицы!
Звали моего нового знакомого Карл Степанович. Опять же, вроде бы, комичное
сочетание, но ему столь курьезное имя-отчество даже шло: была в нем некая импортная,
почти королевская стать, но и нечто уютное, домашнее, успокаивающее нервы,
наличествовало в его внешности. Этакий респектабельный "американский дядюшка", от
которого следует ожидать скорее рождественских подарков, чем скучных нотаций и прочих
подвохов.
Сообщив друг другу свои наименования, мы кинули кубики, чтобы выяснить, за кем
право первого хода. У меня выпала единица, у моего соперника тоже. Улыбнувшись
совпадению, мы повторили бросок. На сей раз на обоих кубиках были двойки. Еще раз - две
тройки. Моя улыбка приготовилась было сползти с лица, но Карл Степанович столь
искренне радовался наглядным этим опровержениям теории вероятности, что и я заразился
его энтузиазмом. Однако две четверки заставили меня содрогнуться.
- Пятая попытка? - деловито спросил попутчик. - Нас с вами, друг мой, в цирке
показывать можно, за большущие деньги-
Но у меня сдали нервы.
- Хватит, пожалуй. Пусть первый ход будет ваш.
- Тогда уж ваш, - великодушно возразил он. - У меня и без того преимущество:
доска-то моя. Можно сказать, на своем поле играю.
- Резонно, - соглашаюсь. И кидаю кубики, дабы не затягивать процедуру взаимных
реверансов.
Некоторое время мы играли молча, сосредоточенно наблюдая друг за другом. Игра с
незнакомым противником поначалу всегда доставляет совершенно особенное удовольствие;
впрочем, и понервничать приходится.
Первую партию я продул. Без особого, правда, позора: к моменту окончания игры мои
шашки уже стояли дома, все до единой, и даже "на двор" пару штук я успел вывести. Зато
следующая игра была моя. Мне отчаянно везло, удалось даже запереть несколько шашек
противника и долго не выпускать их на волю. Выиграв партию, я расслабился и обнаружил,
что вполне готов к светскому общению. Поблагодарил своего попутчика за отличную идею,
предложил ему пива. Он отказался, неожиданно резко.
- Не пью эту гадость. И вам не советую. Взор человечий от него мутится, знаете ли,
ясность утрачивает- От пива тупеют, соловеют и, в конечном итоге, жиреют. Если уж
приспичило выпить, пусть это будут крепкие напитки. В них есть нечто честное- Нет, вы-то,
конечно, поступайте как вам угодно, мое дело предупредить о последствиях.
Ненавижу поучения, но тут почему-то скушал замечание партнера по игре, не
поперхнувшись, да еще и жестянку с "влагой Вальхаллы" обратно в упаковку затолкал. То
ли потому, что сам не слишком люблю сонную пивную одурь, то ли просто почувствовал по
тону собеседника, что у него нет намерения навязать мне бесценное свое мнение. Просто
сказал человек, потому как к слову пришлось, без потаенной цели перевоспитать, повлиять,
переделать меня по образу своему и подобию. Так отстраненно, кстати, мало кто умеет
делать замечания. Высокий штиль! Профессиональное это у него, что ли?..
- Вы врач? - почти не сомневаясь, поинтересовался я.
- Отчасти, - Карл Степанович неопределенно пожал плечами, поморщился, словно бы
от зубной боли, и тут же оживился: - Вот воды минеральной я выпью с удовольствием, если
предложите. А потом, пожалуй, угощу вас темным кубинским ромом. Может, проигрывать
начнете, - лукаво добавил он, покосившись на только что брошенные мною кости: выпали
две четверки. Не самый мелкий дубль, для игрока в нарды дело наипервейшей важности.
- Не откажусь от такого эксперимента, - я поспешно открыл бутылку "Куяльника".
Теплая целебная вода с шипением окропила многострадальные мои джинсы. Награда,
впрочем, не замедлила воспоследовать: из нагрудного кармана Карла Степановича была
извлечена посеребренная фляга музейных кровей. Обещанный темный ром оказался
напитком богов и членов их семей.
Проигрывать я, однако, не начал. По крайней мере, ничего катастрофического на моем
поле не произошло. Игра продолжалась с переменным успехом, текла ровно, без особых
волнений, немудрено, что у меня язык развязался.
- Славное все же занятие - игра, - говорю. - Особенно в пути.
- Да, особенно в пути, - Карл Степанович как-то по особенному выделил слово "путь",
дабы мне стало ясно, что речь идет не о поездке из города в город. По крайней мере, не
только о поездке.
Я адресовал ему вопросительный взгляд. Дескать, разъясните, уважаемый гуру, какой
такой "путь" вы имели в виду, и добавьте, на всякий случай, что Дао, выраженное словами,
незамедлительно утрачивает сертификат подлинности- Смех смехом, но я уже тогда нутром
чувствовал, что вялотекущая наша беседа может вот-вот принять некое особое направление.
И было мне от этого и тошно и радостно - вот уж воистину небывалый коктейль ощущений!
- Ну, тут, положим, дополнительных разъяснений не требуется, - меланхолично
заметил мой попутчик. - Вы и сами сразу же подумали, что если "путем" полагать не
отдельно взятое перемещение в пространстве, но человеческую жизнь, ваше замечание
касательно игры приобретает дополнительную глубину- хотя, в то же время,
катастрофически возрастает коэффициент банальности высказывания. Но тут уж ничего не
попишешь, с обобщениями всегда так получается: либо банальность, либо ложь. Лучше уж
первое-
- Н-н-н-наверное, - запинаюсь почему-то, тушуюсь и затыкаюсь. Надо бы перевести
дух. Опять же, моя очередь кубики кидать.
- Игра же, - говорит Карл Степанович мечтательно, словно бы смакуя это слово, -
действительно славное занятие для того, кто в пути, тут вы правы- В сущности, игра - это
добровольное наложение на себя немыслимых, зачастую нелепых ограничений, верно?
Казалось бы, кто заставляет нас с вами, взросл
...Закладка в соц.сетях
