Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...обой уже много
раз были знакомы, и еще будем... Нет, не в каких-нибудь "прошлых жизнях". Вообще, ни
прошедшая, ни будущая форму глаголов тут не подходят. Все гораздо сложнее. Эти жизни
происходят не последовательно, а одновременно. И именно с нами, а не с какими-нибудь
нашими двойниками. Ой, Макс, я совсем запуталась. Не могу объяснить. Помоги мне!
- Die Schicksalkreuzung, - медленно, как во сне говорю я, изумляясь тому, что вот ведь,
сумел вспомнить мудреное иноземное словечко.
- Что?!
Так, одна анкетная подробность у нас уже имеется. Немецкого она не знает. Как,
впрочем, и я. Полтора слова - невелик лексический запас.
- "Schicksalkreuzung", шик-зал-крой-цунг, - повторяю старательно. - Это можно
перевести как "перекресток судеб". Или "судьбокресток". Таинственная область бытия, где
жизнь может пересечься не с чужими судьбами, а с собствеными, но несбывшимися, или
недосбывшимися - не знаю, как сказать. Этот термин изобрел некий немецкий писатель по
фамилии Штраух. Я его не читал, его и на русский-то не перевели пока, но мне
рассказывали... И еще. Та самая Ада, за которую я тебя поначалу принял, говорила, что у
всякого человека несколько жизней. Одна сбывшаяся, остальные - несбывшиеся, про запас.
Чтобы было, дескать, о чем выть зимними ночами... Но тут она, как раз, маху дала:
насколько я заметил, зимними ночами никто особо не воет, все больше пищу переваривают у
телека. Молча.
- Заметил он, видите ли! - внезапно возмущается Маша. - Пищу переваривают,
нехорошие люди, выть не желают, понимаешь... Не перегибай палку.
- Ладно, - соглашаюсь. - Был дурак, исправлюсь. Перегнул - значит, в следующий раз
недогну, не сердись. Ты мне лучше про сон расскажи еще. Как там все было?
- Там все было очень странно, - вздыхает. Трет ладошкой лоб, словно бы надеясь, что
массаж оживит умственую деятельность. - Я словно бы присутствовала во всех этих своих
жизнях, но лишь отчасти, как наблюдатель. Это были странные жизни: в нескольких я была
убийцей - это я-то, для которой комара прихлопнуть подвиг! - и еще кем-то я была... да, и
почему-то я умела превращаться в птицу. Правда, не всегда. В некоторых случаях я только
помнила, что когда-то раньше могла стать птицей, а теперь - нет, не получается... Бред, да?
И самое главное. Везде рано или поздно объявлялся ты, и это было очень здорово, но
почему-то быстро заканчивалось. А мне казалось, что все правильно, так и надо, иначе быть
не может, потому что человек по природе своей - одинокое существо, а мы с тобой, вроде
как, нарушаем это общее правило... Но и тоскливо мне становилось, это правда. А, с другой
стороны, я знала, что мы еще не раз встретимся, потому что кроме этой судьбы есть еще и
другие, и можно менять их как платья. Вернее, как белье: слишком уж плотно прилегают они
к телу, принимают его очертания и впитывают запахи... Я чушь мету, да? Но другими
словами не получается. Вот что значит - заснуть в постели маньяка! Я доложна была
предвидеть, чем это закончится.
- Это закончится тем, что я поведу тебя завтракать, - решительно заключил я. - И
знаешь что? Все, что ты рассказала, меня и радует, и пугает безмерно. Сон твоего разума
породил теплую компанию чудовищ, которые вполне могут меня сожрать. Они пришли
издалека, они давно охотятся за мной, они разгневаны и требуют жертв. Они здорово
проголодались, эти чудовища. Мы с тобой, впрочем, тоже. Поэтому я просто поведу тебя
завтракать. И мы пока не будем больше говорить о твоих снах, ладно? А то я свихнусь.
Глава 81. Ел-Да
От удара его посоха дрожит весь мир.
- Верю, - соглашается Маша. - У тебя совершенно сумасшедшие глаза. Слушай,
неужели ты считаешь, будто все, что мне приснилось, это... больше, чем просто сон?
- Боюсь, что так.
"Боюсь", - еще слабо сказано. Я пока держу себя в руках, но, честно говоря, мне
совсем хреново. Этот странный дядька в поезде грозился, что чудеса, дескать, могут
внезапно закончиться, и тогда мне придется за ними побегать. Ага! Какое там "побегать"... И
ведь, казалось бы, отыскал человек наилучшее лекарство от метафизической неразберихи:
влюбился по уши, с первого взгляда, как герой бесхитростной молодежной мелодрамы, в тот
же миг заполучил вожделенную персону в постель, мне бы сейчас вообще ни о чем, кроме
собственных гениталий вспоминать не положено - теоретически. У нормальных людей,
насколько мне известно, именно так и просиходит. Но у меня все через задницу. Теперь вот и
Машенька, зайчик мой солнечный, едва глаза продрав, вываливает на меня пугающую
мутную тину своих сновидений - и ведь ни отмахнуться, ни пропустить мимо ушей, ни
успокоить ее ласково-равнодушной банальностью: "чего только не снится людям", - не
могу. Куда там! Врать я, конечно же, умею, но не здесь и не сейчас.
- Но это же... Если бы... О, было бы прекрасно! - восклицает Маша. - И не смотри на
меня так, я не привидение. Ладно, ладно, я больше не буду говорить на эту тему. Правда, не
буду! Только задам тебе еще один вопрос. Всего один, хорошо? У меня есть возможность
определить, чушь мне снилась, или не чушь, и я должна это сделать немедленно, чтобы
знать, как теперь быть: махнуть на все рукой, или призадуматься. Но без твоей помощи
ничего не получится. Ты мне поможешь?
Кажется, я уже знаю, что сейчас будет, и от этого знания дрожит и пузырится воздух,
но я стискиваю волю в кулак, так что из нее брызжет сок, застегиваю душу на все пуговицы
и молча киваю.
- Эта женщина, с которой ты меня перепутал, Ада... Ты вчера рассказал мне не всю
правду, да?
- А что, - спрашиваю, едва разомкнув одревеневшие губы, - она тебе тоже снилась?
- Сначала скажи: вы действительно познакомились на улице, или дело было иначе? Ты
помешал ей совершить убийство? Но она почему-то не рассердилсь, да?
- Она слишком удивилась, чтобы сердиться, - отвечаю. - Тебя это шокирует, да? Что я
перепутал тебя с убийцей? Я так и думал. Поэтому, собственно, и...
- Меня, - очень тихо и твердо говорит Маша, - шокирует совсем другое: эту
подробность я тоже узнала во сне. В том эпизоде, где эта твоя загадочная Ада была просто
одной из моих жизней. И я до сих пор помню, почему и зачем она убивала людей, хотя
смириться с тем, что это теперь мои воспоминания, мне пока непросто. Вот так-то... Это кто
из нас еще маньяк?
- Оба хороши, - резюмирую. Вернее, резюмирует мой автопилот, сам я уже давно тих и
нем, ибо оглушен и зачарован грохотом мира, в очередной раз обрушивающегося мне на
голову.
- Все, Макс, больше ни слова не скажу, на тебя смотреть страшно, - виновато шепчет
она. - Не нужно умирать, ладно? Я только-только в тебя зачем-то влюбилась - и что,
прикажешь сразу в Аид за тобой топать? Как верная индийская жена? Не-е-етушки,
обойдешься. Ничего не выйдет: я не жена, не верная и даже не индийская. Лучше, и правда,
веди меня завтракать. Полчаса уже грозишься.
- Что-что? - переспрашиваю изумленно.
В ее монологе прозвучало одно очень интересное сообщение. Настолько интересное,
что я предпочел не выпендриваться, быстренько прийти в себя и укорениться разумом в
текущей реальности, раз уж она столь прекрасна и удивительна.
Вот. Наконец-то. Молодец. Всегда бы так.
- Повтори, что ты сказала, - прошу. - Только не про индийскую жену и не про Аид, а
вот как раз перед Аидом...
- Не выдрючивайся, - сурово говорит Маша. - Все ты прекрасно слышал. Да, я,
наверное, немножечко в тебя влюбилась. Самую капельку. Ну и что теперь?
- А теперь, - отвечаю, - мы будем жить долго и счастливо. И умрем в один день, лет
через пятьсот, и попадем в двуспальную нирвану, но я так никогда и не узнаю, как твоя
фамилия. И с мамой твоей не познакомлюсь, даже если предположить, что у волшебных
видений бывают мамы... Как тебе такая перспектива?
- Интересное предложение. Я подумаю. И лет через двести дам окончательный ответ.
Судя по твоим прогнозам, спешить нам особо некуда.
... обладает необыкновенной "..." силой, но глуп.
И мы живем долго и счастливо все лето и еще кусочек осени. И случается множество
событий, хороших и разных, а я их почти не замечаю; они проходят сквозь меня, но не
задевают. Так течет в сумерки заоконный пейзаж сквозь отражение приникшего к стеклу
пассажира освещенного купе, или автобусного салона: картинки словно бы совмещаются, но
находятся в разных измерениях, и консервная банка, на миг утонувшая в глазном яблоке, не
причиняет ему вреда, и древесная листва скользит по лицу, не оставляя аромата на коже...
Я, наверное, изрядно поглупел от счастья, и это пошло мне на пользу, ибо скверные
мысли покинули мой корабль первыми, а прочих, оказывается, и не было почти. Дуракам
везет: дела теперь улаживаются сами собой, работа горит в руках, да и предсказания мои
продолжают сбываться с пугающей точностью (но себе я больше не гадаю, благо вопросов
больше не имеется, а перемена участи мне явно ни к чему). Любой пустяк получается с
первой попытки, бутерброды не только падают маслом вверх, но даже зависают в двух
сантиметрах над полом, а мое обаяние действует на все, что шевелится, включая стражей
порядка и работниц торговли, на коих допреж не распространялось. Карьера, и та зачем-то
пошла в гору, хотя, бог свидетель, я его об этом не просил. Я сам не заметил, как из рядового
коробейника превратился - страшно сказать - в некоего таинственного "менеджера", ибо
боссы, легкомысленно уверовав в какое-то мое пророчество, погрязли в спекуляциях
компьютерами и решили, что я вполне могу пока приглядывать за их макулатурным
бизнесом.
Кажется, я могу абсолютно все, даже перевернуть мир, пожалуй, хватило бы сил, но я
ничего не предпринимаю, потому как ничего мне не нужно. Самая потрясающая женщина в
мире (единственая женщина в мире, прочие - призраки) почти каждый вечер открывает
своим ключом мою дверь - чего ж мне еще?
Прячется за самой большой балкой в доме в течение 2-й луны, строго следя
за чистотой и всячески препятствуя любому проявлению нечистоплотности,
угрожая в противном случае пожаром.
И только одно беспокойство нарушает блаженное мое существование. Некий
невидимый умник нашептывает порой, что сей кайф дарован мне в безвозмездное
пользование, но словно бы с условием: вести себя правильно. Единственная ошибка, и
лучший из карточных домиков во вселенной не просто рухнет, а вспыхнет (уж не синим ли
пламенем?) и сгорит в считанные мгновения.
Ужас в том, что я не знаю, как "правильно". Остается лишь уповать на удачливость
моего внутреннего дурака, да трепетать ежевечерне от радости, что вот, оказывается, еще
один день был прожит в полном соответствии с правилами, которых я не знаю, но, по
счастию, угадываю, и сладостный звяк ключа в моем замке - наилучшее тому
подтверждение.
В одном из преданий Ерд имеет облик мужчины, живет в скалистых горах,
в пещере, из которой исходит сияние.
В середине сентября, когда ветер холоден и влажен как русалочье дыхание, а всякий
солнечный день кажется веской причиной отложить текущие дела на пасмурное "потом", я
бросил полупустой старый рюкзак, две сумки с вещами, тугой узел одеял и коробку с
книгами - весь свой нынешний скарб - на заднее сидение специально вызванного такси.
Осень, время покидать насиженные места.
Я переезжал на новую квартиру не без некоторых опасений: когда жизнь столь
прекрасна и удивительна, страшно что-либо менять. Спрятать бы себя под колпак, дабы ни
единая пылинка не нарушила нежное равновесие, запечатать сургучом, законсервировать и
не подходить, не трогать, даже не дышать - эх, да кто ж мне даст!..
Я бы, пожалуй, и не оторвал задницу от теплого насеста в Гнездниковском переулке, но
Маше надоело сообщаться со мною при помощи записок, каковые мы поначалу, в лучших
традициях отечественной литературы, прятали в некое заветное древесное дупло, а позже
стали передавать друг другу через Сашу и Лёшу, прирученных барменов из нашего
любимого кафе. Эпистолярный жанр моей даме быстро наскучил, и она весьма настойчиво
требовала, чтобы я нашел себе новое пристанище, хоть в птичьем гнезде, но непременно с
телефоном. Даже подарила мне импортный аппарат с автоответчиком, коему предстояло
записывать наши голоса; оставалось лишь обрести соответствующую розетку и подключить
полезную машинку.
А тут еще и хозяин жилплощади повадился ежеутренне мяукать под окнами в надежде
получить от меня очередной аванс и немедленно совершить священный обряд опохмелки.
Поскольку я непрестанно пребывал в добродушном расположении, сесть мне на голову и
свесить ножки оказалось проще простого, так что я уж и не знал, как теперь избавляться от
общительного лэнд-лорда.
Квартиру на сей раз я нашел сам, как водится, почти случайно. Гуляя по
Старомонетному переулку, залюбовался светло-бирюзовым домом с мансардами под
крышей; влекомый не столько любопытством, сколько своего рода магнитным притяжением,
забрел во двор, где разговорился с пожилым аборигеном. Тот оказался моим
коллегой-фотографом; то ли внутрицеховая симпатия, то ли общительный нрав побудили его
сообщить мне, что одна из мансард сдается в аренду, сроком не менее чем на три года.
Поскольку в те дни мне удавалось абсолютно все, познакомиться с владельцем пустующего
помещения, осведомиться о наличии телефона и горячей воды, договориться о размере
месячной платы, объеме аванса и дате переезда оказалось делом одного часа. В результате
переговоров я обрел огромную, как мне тогда казалось, пустую комнату площадью около
сорока квадратных метров, с довольно низким (всего два пятьдесят) потолком, тремя
роскошными окнами, крошечной душевой кабинкой и вожделенной телефонной розеткой.
Лифт останавливался в метре от входной двери, лестницы же поблизости не было: чтобы
подняться в мансарду пешком, требовалось черным ходом проникнуть в длинный темный
коридор соседней квартиры, сделать сорок осторожных шагов, пройти мимо доброй дюжины
тонких фанерных дверей, ведущих в мастерские художников, которые, подобно моему
хозяину, по большей части, работали (или бездельничали) дома, а полезные помещения
выгодно сдали жильцам. Потом следовало пересечь огромное помещение, бывшее когда-то
коммунальной кухней, но давно уже варварски опустошенное предприимчивыми
временными обитателями. Доблестный скаут, сумевший обнаружить в одной из закопченных
стен маленькую металлическую дверь и способный справиться с ветхим замком капризного
нрава, обретал, наконец, счастливую возможность отсчитать девяносто шесть ступенек и
вырваться на волю, в неухоженные каменные пампасы Замоскворечья. Сей сложный ритуал
требовалось исполнять всякий раз, когда лифт отказывался отправлять свои служебные
обязанности - то есть, почти ежедневно. Но меня это не остановило, ибо Маша, выслушав
мой подробный отчет, жилье одобрила, после чего перспектива провести здесь не менее трех
лет стала выглядеть чертовски соблазнительно.
В первый же вечер я встречал Машу у подъезда, благоразумно решив, что начинать
новую жизнь следует с изучения "темного пути" в мое заоблачное жилище. А то ведь знаю я
эти лифты: завтра же и сломается негодное сооружение, и будет моя чудесная гостья
растерянно нарезать круги по двору, да безуспешно метать камешки в окна моего приватного
Поднебесья. Нет уж, и экскурсию проведу, и схему маршрута нарисую, если понадобится. Не
нужны мне всяческие досадные недоразумения!
- Где твои окна? - спросила она, не успев еще приблизиться ко мне на расстояние
протянутых рук.
- На самом верху, под крышей, должны светиться три окна, - говорю. - Они - мои. Я
специально свет не гасил, чтобы тебе их показать.
- Значит, у тебя перегорела лампочка. Там все окна темные.
Гляжу - действительно темные. Ну и ладно, переживу. Лампочка - не самая важная
вещь в хозяйстве человека, успевшего запастись коробкой свечей. Но через пять минут,
когда мы, изрядно запыхавшись, преодолели черную лестницу, пустые коридоры, дверные
замки и вошли, наконец, в мою пещеру, яркий прожектор под потолком сиял, как
Вифлеемская звезда. В противоположном углу истекала медово-желтым сиропом настольная
лампа, установленная в изголовье моего спартанского ложа. С меня бы сталось не обратить
на эту несуразность никакого внимания, но Маша не на шутку заинтересовалась
происходящим.
- Смотри-ка, - говорит, - ничего у тебя не перегорело. А с улицы света в окне не было
видно... Ты не перепутал? Может, у тебя просто окна на другую сторону дома выходят?
- Да нет, тут сложно перепутать. Я же полдня из этих окон пейзажем любовался.
Пустырь с живописными кирпичными руинами здесь всего один.
- Этот? - выглядывает.
- Ага.
- Действительно сладостные руины... Слушай, а давай теперь быстренько на лифте
спустимся, проверим еще раз: светятся окна, или нет. Ага?
Ну, дурное дело нехитрое. Спускаемся на лифте, смотрим на окна. Темные.
Переглянувшись, возвращаемся. Свет горит.
- Ничего не понимаю, - признается Маша. - Ну-ка, давай теперь я спущусь вниз одна.
А ты сиди тут и смотри за лампами. Может, они у тебя моргают.
Через две минуты возвращается, глаза круглые, как у совы.
- Свет горит, Макс. Но это какой-то странный свет. У тебя лампы желтоватые. А снизу
окна кажутся бледно-зелеными, как грибы-поганки... Ну-ка давай еще раз спустимся, вместе.
Чтобы убедиться...
- В чем убедиться?
- Не знаю. Хоть в чем-нибудь.
Выходим на улицу, задираем головы. Окна снова темные. Маша нервно смеется, я
криво улыбаюсь. Тоже мне, светомузыка!
- Так, - решает она. Сейчас я поднимусь, а ты стой здесь, смотри. Проверю, что там с
лампами, помашу тебе из окна. Ага?
Покорно киваю, хотя, дай мне волю, я бы исследованиями не занимался. Ну их. Пусть
все идет как идет, нечего лезть грязными руками в тонкий механизм бытовых чудес и прочих
вселенских несообразностей. Но Маша жаждет знаний, полученных опытным путем, и я
остаюсь на улице. Смотрю на свои темные окна. Вижу, как пространство за стеклами вдруг
набухает теплым абрикосовым светом. Это что же творится, леди и джентльмены, граждане
дорогие? Таких оранжевых ламп не только у меня в заводе, их, возможно, и в природе-то
нет... В окне, тем временем, появляется растрепанная головка храброй исследовательницы
аномальных явлений. Белые рукава ее свитера исполняют призывные жесты, и я иду к лифту.
Поднимаюсь. Комната, ясное дело, освещена самым обыденным образом.
- Ну что, был в окнах свет, когда я выглянула? - нетерпеливо спрашивает Маша.
Киваю.
- И когда он появился? В тот момент, или чуть раньше? Или когда я в подъезд зашла?
- Свет появился за несколько секунд до того, как ты открыла окно. Как будто ты зашла
и щелкнула выключателем... Я и сам знаю, что ты не щелкала. Потому что это был какой-то
не такой свет. Не тот, что сейчас, а оранжевый. Клёвое, кстати, освещение. Я таких ламп
даже в барах не видел.
- Ну дела, - восхищенно вздыхает Маша. - Получается, ты увидел свет в окне, когда я
вошла в комнату. И получается, я видела светящиеся окна именно потому, что ты остался
дома. Макс, твои лампы не при чем, их с улицы почему-то совсем не видно. Эти окна
светятся, только если в доме кто-то есть! Поэтому и оттенки света разные. У каждого - свой.
- У каждого - свой? - переспрашиваю растерянно. - Как это?
- Думаешь, я знаю? Это же просто гипотеза. С другой стороны, а как еще все
объяснить? У тебя есть идеи?
- Какие уж тут идеи...
Потом мы долго сидим на полу, обнявшись, и молчим от полноты чувств. Маленькое
чудо, явленное нам, меня почти не тревожит. Жаль только, что я никогда не смогу увидеть
оттенки оконного света, когда в помещении находимся мы оба, Маша и я. Уверен, что это
изумительное зрелище.
У Еся семь мыслей, соответствующих семи кругам верхнего мира и семи
мыслям и душам каждого человека.
Порой мне кажется, что у нас мало, очень мало времени. В этом ощущении нет
апокалиптического привкуса, оно порождено скорее повседневной спешкой и суетой, чем
мрачными предчувствиями.
Мы слишком поздно засыпаем, а потому чуть ли не всякое утро начинается с
панического взгляда на плоский циферблат часов, смятенной беготни по периметру комнаты,
шаманских завываний над электроплиткой, где томится наша порция утреннего кофе и
хаотических поисков предметов гардероба.
Мы любим встречаться в самом начале вечера, и рабочий день (мой, по крайней мере)
протекает в лучших традициях "Формулы-1": развиваю максимальную скорость, не торможу
на виражах, ем на бегу и даже в уборной просматриваю счета, дабы не транжирить попусту
драгоценное время. И все это ради того, чтобы прийти к финишу на семнадцать минут сорок
восемь секунд раньше, чем было запланировано. Впрочем, оно того стоит.
На закате же нас бьет озноб: мы понимаем, что до утра осталось совсем немного, и
стараемся втиснуть в этот единственный (всегда - единственный) вечер как можно больше
улиц, интерьеров, слов, жестов, поцелуев прикосновений и прочих прекрасных
подробностей.
Поэтому я и не могу избавиться от ощущения, что у нас очень мало времени. Все - на
бегу, на лету, вприпрыжку. Пульс мой даже во сне бьется со скоростью сто сорок ударов в
минуту, а температура тела поднялась на полтора градуса, теперь моя норма - тридцать
восемь и один; ноздри вечно раздуты, как у пошедшего на третий круг иноходца, а полы
плаща разлетаются даже когда я стою на месте. Я физически ощущаю течение времени,
кажется, я и сам теку вместе с ним, и когда время закончится (ведь то, чего осталось мало, не
может не закончиться), вместе с ним закончусь и я.
У нас почти не осталось времени, но мы тратим немалую его часть на разговоры. И,
вероятно, правильно делаем.
Есть всего три подобающие темы для собеседников, у которых очень мало времени:
смерть, сон и текст.
Смерть - наше общее будущее, от которого, пожалуй, никому не отвертеться.
Сон - самый общедоступный опыт небытия, но мало кому достает мужества признать
эти путешествия на изнанку мира не менее важной частью жизни, чем бодрствование. (В
самом деле, не странно ли, что всем, без исключения, необходимо ежедневно отлучаться из
обитаемой реальности в какое-то иное пространство, но при этом каждый спешит
пренебрежительно заверить остальных, что отлучки эти не имеют никакого значения, а
сновидения бессмысленны и брать их в расчет - глупость, если не безумие?)
Текст - наша общая плоть; порой мне кажется, что ткань человечьего бытия соткана из
той же материи, что и книги: из слов. (В начале было Слово, не так ли? - и еще вопрос,
воспоследовало ли за ним Дело, или было решено, что сойдет и так...)
И есть три вещи, о которых не следует говорить ни при каких обстоятельствах, даже
тем, кто уверен, будто времени впереди хоть отбавляй: любовь, свобода и чужая глупость.
О любви следует молчать, поскольку скудный набор слов, предназначенных для ее
описания, изношен до дыр задолго до гибели динозавров, и теперь эти вербальные лохмотья
способны лишь испортить впечатление, если не вовсе его загубить.
О свободе говорить и вовсе бессмысленно: никто толком не знает, что это такое, но
всякий рад представиться крупным специалистом по данному вопросу. Среди любителей
порассуждать на эту тему я не встречал ни единой души, имеющей хотя бы смутное
представление о предмете разговора. Кто знает - молчит, пряча жуткое свое сокровище на
самом дне глазных колодцев.
Что же до чужой глупости - предмет сей изучен нами даже слишком хорошо.
Толковать о нем чрезвычайно приятно, но опасно, ибо слишком велик соблазн поверить, что
сам ты, и впрямь, не таков, как прочие; нашептать себе, будто благополучно удаляешься на
индивидуальной спасательной шлюпке от давшего течь "корабля дураков", на борту
которого помещаемся мы все, без исключения.
И есть еще одна тема, касаться которой то строго запрещено, то совершенно
необходимо. Мы почти не смеем говорить о чудесном. Но иногда... о, иногда оно само
заявляет о себе, не брезгуя никакими средствами оповещения. В том числе, и нашими
устами.
Ёукахайнен выдает себя за мудреца времен творения мира...
Но это лишь в теории у меня так складно получается, а на практике я болтаю
безостановочно. Обо всем понемножку.
Дареный телефонный аппарат оказался славным сожителем: щедрым лишь на добрые
вести, тихим и безотказным. Он почти не звонит, а каждый звонок - радость, поскольку
номер его известен только Маше (ну и, конечно, хозяину квартиры, но тот вряд ли
побеспокоит меня в ближайшее время, поскольку я заплатил за три месяца вперед). Даже
Раиса и Веня не знают, что у меня теперь есть телефон. Не потому, что их общества мне
вполне хватает на работе; не потому даже, что дома я слышать ничего не желаю о служебных
проблемах. Просто это нехитрое средство связи кажется мне сейчас чем-то вроде особого
приспособления для любви, вот и не хочется использовать его по иному назначению.
Маша звонит мне ежедневно, иногда несколько раз в день, и каждый вечер я могу
слушать ее голос, даже если неотложные дела, усталость, или каприз помешают ей
переступить мой порог; по утрам же я всякий раз наговариваю на автоответчик новое
приветствие для нее, нередко чересчур многословное, благо эта машинка способна сделать
запись почти любой продолжительности. Есть вещи, которые почему-то не выговариваются
на публике, даже наедине с единственным человеком - не выговариваются, и все тут! Только
оставшись наедине с собой, в комнате без зеркал можно понемножку избавляться от слов,
облепивших сердце, подобно колонии мидий. Крошечный микрофон дает шанс собрать
урожай этих расплодившихся моллюсков, обзавестись желанным свидетелем моей болтовни,
который, впрочем, услышит меня лишь после того, как я умолкну. И это славно.
Вчера, - рассказывал я 24 сентября 1992 года, - какая-то старушка в булочной обозвала
меня пижоном, вдохновившись не то брусничным оттенком моего плаща, не то формой
твоих любимых солнцезащитных очков (кстати, и не надейся, что я верну их тебе в
ближайшее время: во-первых, они дают мне возможность смотреть на мир как бы твоими
глазами, а, во-вторых, я в них неотразим).
...Закладка в соц.сетях
