Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
... попал домой - неясно; Маши нет рядом, и я понятия не
имею, при каких обстоятельствах мы с нею вчера расстались. Ну, небось, не поссорились, мы
ведь никогда не ссоримся... Закрываю глаза. Надо бы уснуть и через несколько часов снова
проснуться, в здоровом теле, твердой памяти и добром расположении духа. Да сон не идет.
Раздеваюсь, путаясь в рукавах и штанинах, отправляюсь в душ, отворачиваю оба крана
до предела; несколько минут недвижно стою под ударами тугих горячих струй. Оттаиваю,
отмываюсь, оживаю. Тело, наконец, довольно; мы с ним, можно сказать, помирились после
размолвки, причины которой мне до сих пор не ясны.
Пока варится кофе, я топчусь у плиты и бездумно смотрю в одну точку, а потом
маленькими неумелыми глотками пью густую темную жидкость, вкус которой кажется мне
сейчас незнакомым и не слишком приятным. Питие, оказывается, сложная наука! Можно
подумать, я спал так долго, что гортань отвыкла исполнять свои обязанности и теперь с
трудом воспроизводит нужную последовательность сжатия и расслабления
соответствующих мускулов.
Вдумчиво разглядываю ворох одежды, силясь сообразить, каково ее назначение. И с
чего следует начинать процедуру облачения? Сначала носки, а потом джинсы, или наоборот?
Или один хрен? Элементарные повседневные действия кажутся сейчас причудливыми
ритуалами, к изучению которых мне, очевидно, придется приступать заново.
Вторая чашка кофе выпивается почти профессионально, да и вкус его мне опять по
душе. Никак, в себя прихожу? С возвращением, дружище Макс, мне так тебя не хватало!
Теперь можно усесться на широкий подоконник, подтянуть колени к подбородку, храбро
улыбнуться собственному полупрозрачному отражению, сквозь отчаянные глаза которого
просвечивают лимонадно-колючие звезды, прикоснуться лбом и ладонями к холодному
стеклу и вспомнить, наконец, события минувшего дня-вечера-ночи. Рассортировать кашу, до
краев заполнившую мою большую, тяжелую, чугунную голову, разобрать ее по зернышку:
рис налево, овес направо, просо - в центре, шелуха - в окно. Золушкина работа ничуть не
легче сизифова труда, просто драматизма в ней меньше, да и зрелище не слишком
эффектное. Кинематографисты за такими кадрами не гоняются.
Сижу, вспоминаю. Восстанавливаю последовательность событий. Хуже всего с
возвращением домой: сей трип покоится на дне самого глубокого из многочисленных
провалов в моей памяти. А ведь путь неблизкий! Чувствую себя клиническим идиотом,
слабоумным овощем, самым юным маразматиком за всю историю человечества - а что
делать?! Значит так: старые знакомцы привели меня к дому с садом, симпатичная старушка
выдала пригласительный билет на две персоны; мы с Машей отправились на вечеринку в
некий неблагоустроенный филиал Зазеркалья, где ей прочистили память и предложили
присоединиться к гостям, а меня приговорили к обществу хозяина дома, который... Ох! Это
же сколько килофонем невнятной, противоречивой информации мне пришлось усвоить?
Если хоть на миг предположить, что относиться ко всему, что я услышал от Франка, следует
серьезно, то плохи мои дела. Зато если предположить, что Франк говорил ерунду...
А он, собственно, и говорил ерунду.
Ерунду?
Еруновую Ду, или Еровую Унду?
Мое отражение укоризненно качает головой. Дескать, не выдавай желаемое за
действительное. Все, что с тобой сегодня (а сегодня ли?) случилось - очень серьезно. Ты это
и без меня знаешь, - сердито думает мое отражение. - Поэтому прекрати твердить, что тебя
просто загипнотизировал (а знаешь ли ты, дружок, что такое гипноз, или просто слово
знакомое, книжное успокаивает?) старый (не забывай, когда он открыл вам дверь, он
выглядел ребенком, да и бабушка в парке, вполне возможно... - ага, именно!) наркоман
(почему именно "наркоман"?! ты ничего более гениального не способен придумать, горе
мое?) Как видишь, твоя гипотеза трещит по швам, и все прочие гипотезы кончат не лучше, а
потому не трать на них свое и мое - наше! - драгоценное время.
Мой полупрозрачный заоконный двойник - умница и идеалист, он верит в чудеса и
презирает законы природы, добросовестно описанные в школьных учебниках. Из нас двоих
он куда лучше приспособлен для нелепой жизни, прожить которую, тем не менее, предстоит
мне. Но его дело маленькое: когда я выключу лампу, и оконное стекло временно утратит
способность отражать предметы, этот умник исчезнет, и я останусь наедине с
воспоминаниями, куда больше похожими на сон впечатлительного отрока, задремавшего на
складе эзотерической литературы, чем на фрагменты человеческого бытия.
Я останусь один. Буду сидеть и ждать, когда позвонит Маша. Ее голос наполнит жизнь
простым и теплым смыслом, с которым мне легко соглашаться. Все уладится само собой,
когда она позвонит, а потому - буду ждать... Хотя, собственно, почему именно ждать?
Может быть, она звонила, пока я спал, и оставила для меня сообщение? Если предположить,
что мы возвращались домой порознь - а именно так, очевидно, и было, в противном случае
Машенька спала бы сейчас под моим одеялом, - тогда она обязательно должна была мне
позвонить.
Соскальзываю с подоконника, устремляюсь к возлюбленному своему аппарату. И
обнаруживаю, что на автоответчике действительно появилась новая запись. Слушаю,
уставившись на блестящие кнопки немигающим взором. Щиплю себя немилосердно,
раздираю ногтями до крови обветренную кожу запястий, не в силах уверовать в
достоверность происходящего. Перематываю пленку назад и слушаю снова. И еще раз. И
еще.
Макс, милый Макс, так странно звонить тебе отсюда. Так странно, что здесь есть
телефон. С другой стороны, а почему бы ему и не быть, телефону-то? И уж совсем странно,
что я собираюсь тебе сказать: "не волнуйся, я исчезаю, со мной все будет хорошо"... Нет, не
так, я обхожусь с глаголами как иностранка. На самом деле, хорошо не "будет", а "есть", и я
не "исчезаю", а уже исчезла. Тут требуется прошедшее время, совершенная форма глагола.
Самая совершенная из глагольных форм... А если бы мы с тобой были великими британцами,
вышло бы еще лучше. Можно было бы использовать Past Perfect, поскольку я исчезла ДО
ТОГО, КАК... До того как - что? А просто - до того как.
По большому счету, я исчезла задолго до того вечера, когда ты увидел меня на улице. И
все-таки ты меня увидел, вот что славно! Но быть исчезнувшей - мое призвание, мания,
мечта и единственное предназначение. Поэтому меня всегда тянуло куда-нибудь уехать:
отъезд очень хороший выход для того, кто пока не научился исчезать, но непременно
научится. Вот и я, наконец, научилась. В этом доме, куда ты меня привел, можно очень
быстро научиться самым важным на свете вещам. Раз - и все.
Ты, конечно же, будешь в шоке от моей выходки. Не знаю, что бы со мной творилось,
если бы ты исчез, а я осталась. Тому, кто остается, всегда трудно, а тому, кто исчезает -
легко. Мне повезло, я исчезла первой. А ты остался. И я не знаю, как это можно исправить.
Как сделать, чтобы тебе не было грустно без меня. Потому что ты все еще есть, и окно твое
светится сейчас прекрасной бледно-изумрудной поганкой, как блуждающий огонек в
московском болоте. Не грусти, не грусти, не грусти. В отличие от тебя, я сейчас знаю, что
расстаемся мы ненадолго. Вернее, мы вовсе не расстаемся. Потому что кроме этой судьбы
есть еще и другие, предназначенные для таких встреч, что по сравнению с ними наш
московский роман - скучная, сентиментальная пьеска. Когда ты сам исчезнешь, ты поймешь,
что я имела в виду. А ты непременно исчезнешь, иначе быть не может. Для того мы с тобой и
родились, чтобы однажды исчезнуть.
Поэтому - ты уже понял, да? - я не приеду к тебе ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.
Никогда. Зачем приезжать, если мы и так вместе? Всегда, везде вместе, только ты этого пока
не знаешь, а я уже знаю.
И поэтому я не прощаюсь.
Я ложусь навзничь и смотрю в потолок. Возможно, если лежать долго, очень долго, не
шевелиться, ни о чем не думать, ничего не чувствовать, а просто смотреть в потолок, я тоже
смогу исчезнуть. А больше ничего и не требуется. Нет у меня теперь иного занятия на этой
прекрасной земле.
Но вместо того, чтобы исчезнуть, я, наконец, засыпаю.
Женщина, которая больше не желает откликаться на имя Маша, но охотно сообщает
мне чертову дюжину своих прежних и новых имен, поджидает меня на пороге сна,
протягивает руки, смеется: "вот видишь, я ведь говорила, что не прощаюсь!" Подробностей я
не помню; мне и впоследствии не часто удавалось восстановить в памяти все мизансцены
этих фантастических свиданий, только ворох сладких, тягучих, и словно бы никак не
связанных между собой фрагментов.
Но я не ропщу, я учусь довольствоваться малым. Царапиной от ее ногтя, которую,
проснувшись, обнаруживаю на шее. Знакомым белокурым волоском на рукаве свитера,
заменяющего мне пижаму в этом холодном октябре-ноябре-декабре. Неглубокой, почти
незаметной вмятиной на подушке, по соседству с моей головой. Одержимый, я
коллекционирую доказательства реальности сновидений, и мелочи, которые прежде могли
бы свести меня с ума, теперь помогают сохранить рассудок...
Стоп.
Что касается рассудка, у меня, конечно же, есть выбор.
Я все еще могу убедить себя, будто ничего особенного не случилось. Всему найдется
объяснение. Скажем, в чай, который мы с Машей пили перед поездкой, зачем-то добавили
ЛСД. Кто-то недавно говорил мне, что достать кислоту в Москве несложно, было бы
желание и (небольшие, в сущности) деньги. Возможно, сама Маша и добавила, почему бы и
нет? Что я о ней знаю, если задуматься? То-то же, почти ничего. Может быть, именно так она
всегда расстается со своими мужчинами, дабы остаться в их памяти загадочной
"феей-лисой", сгинувшей безвозвратно во время совместной экскурсии по Зазеркалью - а
что, причудливо и романтично; теоретически говоря, я даже одобряю такой подход к делу...
Соответственно, дом в Остаповском проезде - галлюцинация; Франк - либо
наваждение, либо заскучавший на пенсии цирковой гипнотизер (в любом случае, его теория
о месте человека во вселенной - не ахти что, познания в астрологии, скорее всего,
поверхностны, а попытка запугать меня неким вымышленным двойником - и вовсе чушь
собачья); сны же мои ничего не значат... По крайней мере, не больше, чем значили прежде.
Но если так, если все ерунда, подлежащая немедленному забвению, значит, я остался
один. Без Маши.
А если в чае не было ничего, кроме микроскопической дозы кофеина и лошадиной
порции сахара?
А если дом в Остаповском проезде - не галлюцинация, а некая, пусть искаженная,
вымороченная, но реальность, не менее достоверная, чем черная лестница, по которой я
взбираюсь домой, когда ломается лифт?
И если Франк - не шарлатан?
И если, наконец, сны мои - наиважнейшая часть бытия, а не бестолковая рекламная
пауза, то и дело прерывающая не слишком насыщенный событиями и интригами сериал под
названием "Юность Максима"?
Что ж, в таком случае, все путём. Любовь всей моей жизни по-прежнему рядом со
мной, почти каждую ночь, совсем как прежде. И связка ключей от зачарованного дома уже
позвякивает в кармане - пусть пока не в моем, но того Макса, которым я когда-нибудь
непременно стану. И лучшая из выдуманных судеб не отправлена в архив с пометкой
"несбывшаяся", а все еще стережет меня, то ли притаившись под окнами, то ли вальяжно
прогуливаясь по базарной площади в Исфагане, где, как известно, принято назначать самые
важные свидания.
Такой вариант, ясное дело, представляется мне более привлекательным.
Это похоже на шантаж.
Это и есть шантаж. Но я с радостью принимаю новые условия игры.
Глава 100. Иаков
... представления об Иакове как человеке, постоянно поддерживающем связь
с богом посредством видений и снов.
Осень заканчивается, проливные дожди сменяются скудными снежными подачками
небес. Жизнь продолжается, и я продолжаюсь вместе с нею.
Так уж по-дурацки устроены человеки, что нам непременно требуется делить явления и
события на "значительные" и "незначительные", иначе почему-то не получается - по
крайней мере, у меня. С тех пор, как моя личная папка под грифом "важное" стала
наполняться всяческим необъяснимым мороком, я понемногу начал складывать в мусорную
корзину все остальное. Научившись придавать значение снам, тут же утратил интерес к так
называемой "реальной жизни". Живу как во сне; вернее, живу во сне. И такое положение
вещей совершенно меня устраивает.
Я вовсе не чувствую себя несчастным. Сердце мое не разбито. У меня нет желания
снова закрыть глаза и побежать навстречу какой-то иной судьбе: нынешняя меня совершенно
устраивает. Одиночество не кажется мне непереносимым; впрочем, и общество других
людей по-прежнему доставляет мне удовольствие. Я приветлив с окружающими и
внимателен к ним, поскольку знаю теперь, что любой незнакомец может оказаться чудесным
посланцем с изнанки вещей. Не потому, что всерьез полагаю, будто обитатели
благословенной этой изнанки жаждут наладить связь с моей персоной; просто всякий
обитаемый мир нежен и проницаем, а потому случиться может все что угодно и с кем
угодно. В том числе, и со мной. Почему бы нет? Случалось ведь до сих пор, то и дело...
Раз и навсегда утратив почву под ногами, я почему-то не пошел вразнос, а, напротив,
успокоился, обрел недоступную мне прежде ясность и даже трезвость рассудка. Человек, раз
и навсегда уверовавший, что единственный смысл его существования - надежда вернуться
когда-нибудь в дом, построенный на границе сбывшегося и несбывшегося, переступить
невидимый порог, по-хозяйски размахивая своей собственной связкой ключей от всех входов
и выходов, просто обязан оставаться в здравом уме и твердой памяти. Мании, галлюцинации
и прочий сложносочиненный бред - роскошь, которую я не могу себе позволить. Слишком
уж велика ставка.
Житейская удача не оставляет меня, но теперь я взираю на собственные микроуспехи и
микродостижения с некоторого расстояния, улыбаюсь ласково и снисходительно, как
взрослый, наблюдающий за копошащимся в песочнице малышом. Дескать, чем бы дитя ни
тешилось, лишь бы не забывало: это всего лишь игра, способ увлекательно провести день и
дождаться прихода ночи, когда начнется настоящая жизнь.
Именно так.
Моя система ценностей претерпела необратимые изменения. Былые приоритеты
получили команду "вольно", и разбрелись кто куда; возможно, побираются по вагонам
метро, бормоча нараспев, как мантру: "сами мы не местные"...
Жизнь наяву теперь имеет значение лишь потому, что всякий день завершается сном.
Мой распорядок дня - это просто перечень технических заданий.
Мне нужно работать, чтобы иметь возможность оплачивать свое пребывание в доме, по
коридорам которого слоняются в ожидании ночи сладчайшие из моих видений.
Я должен правильно питаться, потому что больной желудок может превратить в
кошмар долгую зимнюю ночь, предназначенную совсем для иных развлечений.
Я вынужден отказаться от алкоголя, поскольку опытным путем выяснил, что одна
безобидная пьянка способна на неделю оставить меня без сновидений (в лучшем случае, они
будут сумбурными и бессмысленными, как прежде). Из тех же соображений пришлось
отвыкать от кофе и учиться щедро разбавлять водой черный чай - кто бы мог подумать, что я
способен даже на это?!
Я много хожу пешком, в любую погоду, ибо обнаружил, что прогулки способствуют
хорошему сну; ежевечерне дрессирую тело при помощи диковинных упражнений,
беспорядочно понадерганных из брошюрок, посвященных восточным единоборствам и
даосским врачебным практикам; дышу диафрагмой и сверяю свою жизнь лишь с лунным
календарем: если уж считается, что именно это светило отвечает за сновидения, пусть
руководит и моим житием-бытием.
К слову сказать, оно неплохо справляется.
Я - лучше его: ты создал меня из огня, а его создал из глины.
Франк удобно устроился на диване. Налил в тонкий высокий стакан воды пополам с
птичьей кровью (иных напитков он не признавал), не спеша отпил глоток. Потянулся за
пультом, включил телевизор, настроил его на первый канал. Замелькали косые полосы, лицо
диктора вдруг вытянулось, сплющилось и взорвалось, изображение распалось на цветные
точки. Эта кутерьма продолжалась несколько секунд, потом на экране появилась новая
картинка. Макс собственной персоной, на трудовом посту, среди грубо сколоченных полок и
тюков с книгами. Франк одобрительно хмыкнул. Жив курилка! И ведь без визитов к врачам
обошлось, и без судорожных попыток найти утешение и защиту от "бесовских наваждений"
в какой-нибудь традиционной религии. Даже не напился не разу до вожделенного
умопомрачения, хотя, это уж, как говорится, сам бог велел - кремень-человек!
В последнее время фокус с телевизором стал любимым развлечением Франка. На его
экране телевизионные передачи то и дело перемежались "репортажами" о жизни и деяниях
Макса. Порой получалось настолько забавно, что Франк всерьез подумывал о пиратском
вторжении в телевизионный эфир. Ему это ничего не стоит, а любопытно ведь, как поведут
себя жители крупнейших государств мира, обнаружив на телеэкранах вместо вечернего
выпуска новостей изображение печального молодого человека, топчущегося под душем. Но
Франк пока держал себя в руках. Не до жиру. Нам бы день простоять, да ночь
продержаться, - весело думал он, - не спугнуть бы удачу, слишком уж славно все
складывается!
Разумеется, наблюдать за своим подопечным Франк мог и без помощи громоздкого
бытового прибора. А мог и вовсе не наблюдать: зачем? Вмешиваться в жизнь Макса он пока
не собирался. Пусть сам выкручивается, как может: мягкая, нежная глина, из которой
сотворен всякий человек, нуждается в длительном обжиге. И если хрупкая фигурка сразу
взорвется в печи, - что ж, все лучше, чем обнаружить тайный изъян, испытывая ее в деле.
Милосердный и внимательный (даже сверх меры) ко всем новичкам, Франк понимал,
что к преемнику своему должен быть безжалостен. Ключник - это знание в свое время
испугало Франка до судорог - обречен на одиночество, дружеское плечо ему не светит ни
при каких обстоятельствах. Его дело - предлагать помощь всем нуждающимся, а не ждать ее
от другого могущественного существа. Тем более что ни одно могущественное существо из
числа тех, чья помощь действительно пригодилась бы Ключникам, не обременено
гуманитарными инстинктами. И вообще ничем не обременено.
Тем временем, на выпуклом экране цветного телевизора Макс завершал свои
ежевечерние дела. Прятал бумаги в одни сейф, деньги - в другой. Переобувался, надевал
пальто. Словом, ничего интересного. И вдруг он приветливо улыбнулся Франку и спросил:
"Ну что, назначишь мне свидание?"
Такого нахальства Франк не ожидал. Да как же этот парень меня учуял? Быть того не
может! - скороговоркой твердил он себе.
"После Нового года, не раньше, - теперь с телеэкрана звучал озабоченный женский
голос. - Я четвертого января приезжаю, и тогда, возможно..."
Только тут Франк понял, в чем дело. Макс обращался не к нему, просто изображение
его собеседницы оставалось за пределами видимости. Вероятно, она просто находилась в
другом конце помещения.
Происшествие показалось Франку добрым знаком. Он любил чувствовать себя сбитым
с толку - редкий, изощренный, изысканный кайф! Может, и правда, пришло время назначить
мальчику новое свидание? - размышлял Франк. Рановато, конечно: в свое время я ждал куда
дольше, а ведь в моем роду были лисы и саламандры, тогда как Макс, при всех своих
достоинствах - всего лишь человеческий детеныш, жидкая кровь. Вот и двери мои не
захотели для него открываться, и вряд ли станут покладистее прежде, чем он сумеет
изменить свою природу... Но, с другой стороны, не оставлять же вовсе без внимания такое
совпадение!
- Ну и что мне с тобой делать? - насмешливо спросил Франк у телеэкрана.
"Мне-то все равно, - в тон ему ответило изображение. - Мне спешить некуда. Это ты у
нас все время спешишь".
- Ничего себе! - окончательно изумился Франк.
"Ничего себе!" - поддержала его невидимая собеседница Макса.
Франк махнул рукой и засмеялся. Ладно, - подумал он, - назначу я тебе свидание.
Убедил. Но смотри, не проворонь свою удачу. Следующего случая долго ждать придется.
Иггдрасиль "..." соединяет различные миры.
Иногда я беру такси и еду на Волгоградский проспект. Миновав толстые трубы
"фабрики облаков", расплачиваюсь с водителем, и по обледеневшей тропинке взбираюсь на
пологий холм. Бывает, мне приходится ждать, пока проедет длинный товарный состав, а
порой путь свободен. Переступаю через рельсы, пересекаю пустырь, а потом часами брожу
среди металлических заборов и обшарпанных стен заводских корпусов.
У моих прогулок нет прагматической цели. Я не живу несбыточными надеждами.
Знаю, что узкого неприметного лаза между первым и семнадцатым номерами больше нет и,
скорее всего, никогда не было: нумерация домов на нечетной стороне Остаповского проезда
обрела внутреннюю логику; пятерка, семерка и прочие цифры в должной
последовательности красуются на своих местах. Только тройка по-прежнему отсутствует, и
это кажется мне добрым знаком.
Я ни на что не рассчитываю. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто дом Франка
действительно привязан к определенному географическому адресу. Езжу в Остаповский
проезд лишь потому, что меня тянет сюда как магнитом. Но однажды, накануне Нового года,
обнаруживаю на своем пути кассету в пластмассовой коробочке, любовно заклеенной
картинками, вырезанными, очевидно, из какого-нибудь музыкального журнала. Led Zeppelin
в полном составе, на сцене и на лоне природы, а также гривастые головы Планта и Пейджа
соло, без коллег по рок-труду.
Кассета, к слову сказать, лежит не в сугробе и не в мусорной куче, а на рельсах, словно
Анна Каренина какая. Вернее, на одном рельсе, с которого предварительно смахнули снег.
Зачем? Чтобы пленка не намокла? Или чтобы в глаза бросалось? Оглядываюсь по сторонам в
поисках гипотетического хозяина моей находки - никого. Ничего удивительного, сколько
раз здесь гулял, а людей всего два раза видел, да и те где-то далеко бродили, на расстоянии
истошного вопля.
Сую добычу в карман, разворачиваюсь и иду обратно, на Волгоградку, ловить такси:
потребность гулять по Остаповскому проезду вдруг меня покинула. Почему - пока не
понимаю, но чую, что какая-то связь с кассетой тут должна быть. Словно бы нашел, наконец,
то, что давно искал, хотя, разумеется, не искал я эту кассету, на кой она мне сдалась? У меня
и магнитофона-то нет...
Зато он есть на работе. Славный, старенький Sharp, инвалид, но трудяга. На книжном
складе в Гнездниковском переулке сейчас, скорее всего, пусто. С Раисой я распрощался как
раз перед самым уходом, аж до четвертого января, прочие сотрудники ушли еще раньше. Вот
и славно. Посижу там, чаю попью, в новых книжках покопаюсь... Ну и кассету заодно
послушаю.
Стараюсь держать себя в руках, сурово напоминаю разгулявшемуся воображению, что
никто не обещал снабжать меня чудесными откровениями и волшебными талисманами. Но,
чего греха таить, подпрыгиваю от нетерпения на переднем сидении автомобиля. На заднем
же путешествует ёлка, час назад купленная в Люберцах подобравшим меня румяным
здоровяком. Тот доволен, хвалится житейской своей сметкой: дескать, в Москве ёлки стоят -
о-го-го! - а в области мужики за бутылку питьевого спирта "Роял" деревце отдают и
счастливы... Хвойный аромат щекочет ноздри и пробуждает надежду. Простой
ассоциативный ряд: ёлка, Новый год, подарки... Кассета с портретами Планта и Пейджа -
это, разумеется, новогодний подарок, чудесный привет из немыслимых потусторонних
краёв. Иначе быть не может. И поскольку я - не самый оголтелый фан Led Zeppelin, дело,
должно быть, не в самой кассете, а... В чем? Не знаю, но душа моя (или даже все три души,
Ка, Ах и Ба, обнаруженные в утробе человеческой дотошными древними египтянами)
приподнимается на цыпочки, трепещет благоговейно. Поэтому двор пересекаю бегом.
В офисе, к моему удивлению, горит свет, в углу, отведенном для кухонных нужд, сидит
Веня. Редкий гость, которого и в разгар рабочего дня сюда калачом не заманишь. Радуется
мне безмерно, включает электрический чайник, ставит на стол доску для игры в нарды,
извлекает из-под коробок с книгами иноземный коньяк. Что ж, сегодня, пожалуй, я
рюмку-другую выпью, и не из вежливости, как обычно, а с величайшим удовольствием. И в
шеш-беш сыграю, чего ж с хорошим человеком кубиками не пошвыряться? Но сначала
включу магнитофон, ибо я не железный, а от любопытства иногда умирают. По крайней
мере, отдельные легковозбудимые экземпляры, вроде меня. А свидетель в таком деле не
помеха, все равно ничего не поймет. Я и сам-то, скорее всего, ничего не пойму.
Нихерушеньки.
- "Лестница в небо", - с удовольствием констатирует Веня, когда раздаются первые
аккорды.
Ну да, такую мелодию грех не узнать, даже если все половозрелые медведи мира
почтили ваши уши церемониальной прогулкой.
- Откуда она у тебя? - Веня разглядывает коробочку. - У сироты, небось, отнял?
Вместе с конфетой?
- Что-то в таком роде, - соглашаюсь рассеянно.
Мне не до разговоров, у меня все мыслительные процессы проистекают сейчас в одном
направлении: силюсь понять, есть ли некий тайный смысл в моей находке, и если есть, то
какой? "Лестница в небо" - ничего себе метафора, конечно, кто же спорит? Но метафор мне
и без того хватает. Могу пожертвовать пару сотен на благотворительные нужды, от меня не
убудет...
- Нет, правда, где ты это взял?
- Нашел, - говорю. - Шел, шел и нашел. А что?
- Да так... Просто, если бы кассета была из твоей коллекции, я бы удивился. Не могу
себе представить, как ты вырезаешь эти картинки. И клеишь их аккуратно, одну за другой.
Да еще и стихи на обороте пишешь...
- А там еще и стихи есть? - удивляюсь. - Ну, это точно не я их писал.
- Конечно не ты. И даже не Роберт Плант, а простой русский мужик, Борис
Леонидович Пастернак, если я ничего не путаю. Вот, слушай:
Рассказали страшное,
Дали точный адрес.
Отпирают, спрашивают,
Движутся, как в театре.
Веня умолкает, довольный произведенным эффектом: я пялюсь на н
...Закладка в соц.сетях
