Жанр: Фантастика
Энциклопедия мифов. том 1-2.
...и во сне, а где-то на полпути между тем и другим.
Что будет, если я сделаю автопортрет? Возьму в руки чудесный Сашкин Nikon,
подойду к зеркалу и - щелк! Что, хотел бы я знать, откроется мне в этот миг? И не окажется
ли, что я нашел самый простой способ раз и навсегда поменяться местами с собственным
двойником, которым, помнится, с энтузиазмом стращал меня старый оборотень Франк,
суровый предводитель моих кошмаров, похититель красавиц, астролог-любитель, из дома,
построенного на перекрестке миров?
О, господи.
Нет.
Ни за что!
Лишь бы не сделать это нечаянно, по рассеянности, или по пьяному делу... впрочем, я
ведь не пью совсем... А если мне приснится, что я стою у зеркала с фотоаппаратом? И если
во сне я окажусь безрассуднее, чем наяву? Что тогда?
А вот не знаю.
Мужество покидает меня, оно пулей вылетает из помещения, вульгарно хлопает
дверью, даже прощальной записки не оставляет, сволочь. И как я теперь без него буду
обходиться?
Да никак не буду. Просто попробую еще немного поспать. Хотя бы часок, а лучше -
два. Утро - вообще не мое время. По утрам я нервен, уязвим, тревожен и недоволен судьбой.
Звонок в дверь кажется мне вестником микрокатастрофы, вроде визита участкового, а шорох
в ванной - свидетельством присутствия в доме, как минимум, маньяка-убийцы. Отлично
понимаю, что все это глупость, бред и любительская паранойя, но ничего не могу поделать.
Будь моя воля, общался бы с собой только после полудня, не раньше.
Дрыхни, сука! - приказываю себе таким страшным голосом, что сердце уходит в пятки.
Как ни странно, это действует, и я сплю до одиннадцати утра. Когда я у нас в
последний раз просыпал работу? Нынешнюю, кажется, и вовсе никогда. Ну вот, наконец-то
свершилось.
Все к лучшему, - удовлетворенно заключаю, стоя под душем. У Ираиды есть ключ от
склада и соответствующие полномочия, так что, будем надеяться, торговцы мои недолго
страдали в разлуке с товаром. Зато я выспался. Сегодня мне предстоит долгая бессонная
ночь, полная, к тому же, тяжких умственных усилий. Не просто ведь водку пьянствовать
собрались, а сочинять трогательную биографию нашему покойничку, еще одному моему
двойнику.
Стоп. Еще одному?
Ну да.
Смеситель работает скверно, вода то слишком горячая, то слишком холодная, надо бы
ее отрегулировать, но я временно утратил счастливую способность обращать внимание на
такие мелочи. Стою, голый, мокрый дурак, с просветленным лицом, по лбу себя стучу
демонстративно, словно для скрытой камеры стараюсь. Впору в подъезд с криком "Эврика"
выскочить.
Потому что меня, и правда, осенила одна идея. Куда более дикая, чем заключение
древнего грека Пифагора о теле, помещенном в жидкость, но и куда более актуальная - не
для бурно прогрессирующего человечества, конечно, а лишь для меня, любимого. Возможно,
она сулит избавление от некоей гипотетической напасти, суть которой до сих пор
представляется мне тёмной и невнятной, и от этого еще более пугающей.
Франк говорил, что меня, дескать, выдумали. Вернее, все еще выдумывают. Процесс
сей, если я правильно понял путаные объяснения Франка, пока не завершен.
Вот и отлично.
У меня есть шанс опередить этих "выдумщиков", кем бы они ни были. Я выдумаю себя
первым. Выдумаю - и тут же торжественно похороню, сообщив об этом прискорбном
событии нескольким сотням случайных свидетелей - для начала. Мои "злые гении" могут
съесть свои шляпы, ежели, конечно у них таковые имеются, что, откровенно говоря,
сомнительно... Пусть себе стараются, сочиняют похождения несвежего покойника. Все это
будут лишь дополнительные детали биографии, в финале которой я собственными руками
водружу надгробную плиту - сегодня же! С бредовой опасностью следует бороться только
бредовыми методами, не так ли?
Разум мой в смятении, он робко сообщает мне, своему господину и повелителю, что
никогда прежде я не был столь прекрасно подготовлен к примерке смирительной рубашки.
Но мне плевать, пусть себе хипешит. Нутром я чую, что нащупал правильное решение.
Остается воплотить его в жизнь, не совершив ни единой ошибки. Это, конечно, почти
невозможно: я не знаю правил этой игры, следовательно, не могу определить, что является
верным решением, а что - ошибкой. Значит, придется угадывать. Была такая телепередача в
годы моего детства: "Угадай и нарисуй", а я так и не собрался принять в ней участие. Ну вот,
заодно и...
"Клинический придурок, - говорит мое отражение, опасливо взирая на меня из
глубины запотевшего зеркала. - Психопат несчастный". Я тоненько, по-детски, хихикаю:
вероятно, это и есть внутренний конфликт. Настоящий, как в кино-не-для-всех. Ах!
Чувствую себя слепым канатоходцем, который только-только приготовился сделать
первый шаг по проволоке, натянутой не то над бездной, не то над разноцветным батутом - я
ведь не знаю даже, приведет ли возможное падение к моей гибели, или дело ограничится
взрывом хохота в зрительном зале. Впрочем, я вообще ничего не знаю.
Но, по крайней мере, я, кажется, нащупал эту чёртову проволоку, по которой мне
предстоит пройти.
И это лучше, чем ничего.
Глава 116. Ифа
В мифологии Йоруба божество гадания, мудрости, судьбы. "..." Жрецы
Ифа считались главнейшими среди других.
Перед тем, кто оказался в зимнем лесу, мир предстает облаченным в парадный фрак.
Элегантный и высокомерный, как истинный денди, он чёрен и бел, прекрасен и равнодушен,
ироничен, но вовсе не снисходителен. Скорее, откровенно безжалостен.
Да, и еще он холоден.
Даже слишком холоден, на мой вкус.
После того, как мы свернули с плохо освещенного заснеженного шоссе на
проселочную дорогу, я окончательно ошалел. Вот уж не подозревал, что цивилизация
заканчивается в полутора десятках километров от Москвы. Но Венина горчично-желтая
"Нива"-мутант, пережившая на своем веку немало личных технических микрореволюций,
вопреки моим смутным опасениям, не застряла в сугробе, не забуксовала, не заглохла и
вообще вела себя молодцом. Да и водитель, судя по всему, имел изрядный опыт ночных
марш-бросков по зимнему лесу. И все же, я не слишком верил в благополучный исход нашей
экспедиции до тех пор, пока мы, наконец, не въехали в дачный поселок и почти сразу же
остановились у высокого деревянного забора.
- Моя хата - с краю, - гордо сообщил Веня, по-хозяйски гремя ключами. - И сейчас
будет нам счастье.
Я, честно говоря, сомневался, что оное счастье наступит раньше, чем через час -
полтора. Наверняка нам придется топить печку, и хорошо еще, если дрова лежат в сенях, а не
погребены под одним из сугробов.
Однако действительность оказалась добрее. Ворота - нараспашку. Окна двухэтажного
бревенчатого дома, мерцали тусклым светом, дверь была заперта изнутри на щеколду, а
открыл ее нам приземистый буйнобородый дедок, морщинистый, как печеное яблочко,
источающий сивушные ароматы, но весьма бодрый, даже жизнерадостный - ходячая
реклама деревенского самогона, да и только.
- Печку растопил, лампочку вкрутил, - деловито доложил он. - Там еще окно было
битое, так я его фанерой заколотил, чтобы вам не надуло.
- Месяц назад все окна, вроде, были целы, - меланхолично заметил Вениамин. - Ну да
ладно, хорошо хоть дом не спалили... С наступающим, Ван Саныч, спасибо, что не похерили
мою просьбу. И я вашу не похерил, все по справедливости.
Он вручил старику туго набитый пакет; характерное позвякивание позволяло
надеяться, что диапазон телесных ароматов Ван Саныча этой ночью будет существенно
расширен и обогащен новыми нюансами.
- Ну ты крутой, Борисыч! - восхитился дедок, разглядывая содержимое пакета. - Ну,
уважил!.. Так я пойду?
- Ага, - с энтузиазмом подтвердил Веня. И обернулся ко мне: - А ты чего на пороге
стоишь? Иди, грейся. Ты мне нужен живым.
- Неправда твоя, - смеюсь. - Мёртвым я тебе нужен, мёртвым. Сам же говорил...
- А, ну да. Ладно, будем считать, что ты мне нужен и живым и мёртвым одновременно.
Заходи в дом. Я сейчас машину загоню в сарай и тоже приду.
В доме было не так уж и тепло: то ли совсем недавно затопили, то ли просто щелей
много, то ли окно, кое-как заколоченное фанерой, давало о себе знать. На подоконнике
горела керосиновая лампа, над столом - бледная сороковаттка без абажура. В сумме
получалось неяркое и не слишком уютное освещение. Зато печь настоящая, русская, прежде
я такую только в кино видел. Возле нее я и устроился. Конечности так окоченели, что впору
было возомнить себя саламандрой и в пламя сунуться.
Веня появился минут через пять. Огляделся по сторонам, нахмурился, пошарил по
полкам, достал пачку толстых стеариновых свечей, вручил их мне.
- Давай, устанавливай освещение. Вон в том ящике лежит пустая тара, можешь
использовать ее в качестве канделябров... А то интерьер какой-то депрессивный. В такой
обстановке вполне можно к утру повеситься, ага?
- Есть такое дело, - говорю, извлекая из кармана зажигалку. - А этот дед кто?
Домовой?
Ловлю себя на том, что положительный ответ показался бы мне не шуткой, а
констатацией вполне заурядного факта: ну да, пожилой, пьющий домовой присматривает за
домом в отсутствие хозяина - а как иначе-то?.. Следует признать, что мои представления о
мироустройстве за последние полгода претерпели кардинальные изменения. Вероятно,
необратимые. Но реальность пока не спешит под меня подстраиваться. Ставит меня на
место, с Вениной помощью.
- Сторож он местный. Живет всю зиму по соседству, иногда обходит наши участки.
Владелец единственного телефонного аппарата в посёлке. Ну, чтобы ментам звонить, или
пожарным, если что. И нам, домовладельцам спокойнее: какая никакая, а все-таки связь. Я
вот сегодня с утра Ван Санычу позвонил, попросил печку растопить. Растопил, молодец... А
было бы еще чего надо, он бы запросто организовал. Например, соседской банькой
попользоваться. У меня-то своей нет, но Ван Саныч, старый партизан, может провести на
чужую территорию... Кстати, он таки да партизан, натуральный, полвойны в лесу просидел и
даже однажды геройски взорвал какую-то вражескую тарантайку, чем, несомненно,
предрешил исход Второй Мировой. Ушлый дед, он даже блядей вполне способен найти в
ближайшей деревне. Правда, каких - это отдельная тема. Не буду тебя на ночь глядя пугать,
скажу только, что есть женщины в русских селеньях...
- Не сомневаюсь. Я по этим самым селеньям свадьбы снимал, представляю, о чем речь.
- Не представляешь. Местные ночные бабочки - это нечто из ряда вон выходящее... А
вот свечи по подоконникам расставлять - это ты хорошо придумал, окружим себя огнем со
всех сторон. Продолжай в том же духе. Только половину про запас оставь, ночь - дело
долгое.
Пока я возился с иллюминацией, Веня накрывал на стол. Через десять минут
обстановка вполне тянула на праздничную, а я сам не заметил, как согрелся. Жизнь моя
временно стала простой и прекрасной штукой: Новый год, загородный дом, теплая печка,
пляшущие тени на стенах, деликатесы на столе, первый глоток рома и мягкое, веселое пламя
в желудке.
- Хорошо, чёрт побери, - говорю удивленно. - Как же мало мне надо для счастья!
- Всем для счастья надо мало, - меланхолично ответствует Веня. - При этом у каждого
имеется в наличии очень много всякого, разного. Но всегда чего-то не того.
Поначалу мы просто жуем, болтаем о ерунде. О том, например, как здорово оказаться
на краю света без радио и телевизора, этой информационной пуповины, связывающей нас с
хворой утробой суррогатной мамаши-цивилизации. Пусть привыкает к мысли, что мы не
станем утешением ее старости. Во всяком случае, не раньше, чем вернемся обратно, на
"большую землю", к своим информационным кормушкам.
Это, по большей части, Венин страстный монолог, я лишь одобрительно похрюкиваю.
Чувак, возможно, впервые в жизни Новый год без боя курантов встречает. В диковинку ему.
Мне-то не привыкать, я у нас практически монах-пустынник, принявший информационную
аскезу. Дикарь невинный.
- А ты ведь всегда так живешь, да?
Ну вот, наконец-то, дошло до него.
- Я у тебя дома ящика не заметил, хотя, извини уж за откровенность, ты сейчас вполне
можешь позволить себе такие покупки.
- Могу, да. А почему именно сейчас? Всегда мог... Просто у меня, наверное, нет
привычки покупать телевизоры. И привычки обладать телевизорами. Слишком тяжелый
предмет. Мне как-то спокойнее живется, если я знаю, что могу унести свое имущество без
посторонней помощи, за один приём...
- Ну, с другой стороны, не проще ли приучить себя к мысли, что имущество можно
использовать в свое удовольствие и бросить, когда придет охота сняться с места.
- Да, действительно. Мне как-то в голову не приходило, что можно и так... Значит,
куплю магнитофон. Надо же на чем-то "Лестницу в небо" слушать, если уж я ее нашел... А
телевизор мне все равно не нужен. Я его и в гостях-то смотреть никогда не мог. Впрочем,
меня и радио раздражает. Вон, все говорят: "Эхо Москвы", "Эхо Москвы", дескать, такая
крутая новая прогрессивная радиостанция, а я на складе его пару дней послушал - всё равно
скучно. Обычный человеческий трёп, как в метро, или в кафе. Ну, так я могу пойти в кафе,
или спуститься в метро, и получить оригинал вместо копии, так?
- А как же свежие новости?
- Свежая новость - это то, что случилось со мной. И уж об этом я, пожалуй, узнаю
первым, без посредничества информационных служб.
- Ну да, - смеется Веня. - Какое тебе дело до общественных копошений, ты у нас
оверсайдер.
- Чего-чего-сайдер? - переспрашиваю растерянно.
- Оверсайдер. Oversider. Английский знаешь ведь?
- Немножко.
- Ну вот, смотри: людей, по крайней мере, всех, с кем я знаком, можно разделить на
инсайдеров и аутсайдеров; тех, кто находится в самой гуще событий, и тех, кто пялится на
оную гущу, соблюдая известную дистанцию, и интерпретирует происходящее на основе
неполной, часто недостоверной, информации. Это просто?
- Даже слишком.
- Ничего, так и надо, чтобы "слишком". Теория, которую нельзя доступно изложить за
полторы минуты, на мой вкус, ничего не стоит.
- Твой вкус, - говорю, - надо бы насильственно прививать всему мыслящему
населению планеты. А то наплодили, понимаешь, кошмары многотомные...
- Ага. Но не сбивай меня с толку... В общем, называя тебя "оверсайдером", я имел в
виду, что дистанция между тобой и всем остальным настолько велика, словно ты из
иллюминатора космического корабля за нами подглядываешь. Без особого, впрочем,
интереса...
- Ну уж - без интереса!
- Скажешь, нет?
- Нет, - для пущей убедительности мотаю головой.
- Ну, как же? Сам только что сказал: новость - это то, что произошло с тобой.
Телевизор не смотришь, радио тебе скучно слушать, готов спорить на пол-лимона, что ты и
газет не читаешь.
- И что с того? Кому интересны газеты?
- Вообще-то, практически всем... Господи, да ты хоть знаешь, что живешь в стране с
самым политизированным населением?
- Да? - удивляюсь вежливо. - С каких же это пор?
- Ты меня в могилу загонишь. Слышал такое слово: "perestroika"? Фамилия "Горбачёв"
тебе говорит хоть что-то? Кто такой Ельцин знаешь?
- Да знаю я, знаю твоего Ельцина, - зеваю. - Президента называецца, чукча умный,
чукча не дурак... Он еще на танке тусовался во время путча, Ельцин твой; правда, я так и не
понял, зачем. А, кстати, зачем?
- О! А вот что ты, к примеру, в августе девяносто первого делал? - вдруг оживляется
Веня. - Проспал ведь все, небось, а?
- Я бы и рад был проспать, да не дали. У меня дома все городские Нострадамусы трое
суток бухали. Сначала пророчили, будто ждет нас всех дорога на Колыму и прочий тридцать
седьмой год; потом, когда стало ясно, что путчу полный но пасаран пришел, приободрились
и посулили друг другу немедленное наступление развитого капитализма не позже, чем к
началу сентября... Пророков из них не вышло, а вот здоровье мне подорвали. Я-то понимал,
что бояться, теоретически говоря, нечего: ясно ведь, что существует почти бесконечное
количество способов отнять у человека жизнь, имущество и свободу передвижения, а
государственные репрессии - всего лишь несколько дополнительных пунктов в длинном
списке теоретически возможных несчастий... Но как представил себе, что сейчас опять весь
этот тоскливый совок начнется, стало мне тошно - это не метафора, к сожалению. Каждые
полчаса в уборную бегал наизнанку выворачиваться, жрать ничего не мог, да и напиться не
получалось. Что, к слову сказать, в сложившейся ситуации было особенно обидно.
- Ну, хоть ГКЧП тебя проняло, - с облегчением констатирует Веня.
- Да нет, не то чтобы проняло. Просто все вокруг с ума сходили, а сходить с ума было
принято у меня дома. Такая городская традиция, что-то вроде выставки цветов в первое
воскресенье сентября... Но путч, хвала аллаху, быстро закончился. С тех пор ничего такого,
ради чего стоит включить телевизор, кажется, не случалось... Или я что-то пропустил?
- Ох! Боюсь, ты пропустил целую жизнь.
- Жизнь? Не думаю. Разве что, чужие комментарии к ней. Ну так комментарии у меня
никогда особого интереса не вызывали... Знаешь, когда я по-настоящему понял, что началась
какая-то "перестройка"? Когда в городе, где я жил, стали открываться кооперативные кафе.
Сколько я денег просадил на кофе по-турецки и венгерский апельсиновый ликер "Вебер",
сулящий, согласно надписи на этикетке "истинное маслаждение"... И не только это. Из моей
жизни вдруг раз и навсегда исчез участковый: никого больше не интересовало, тунеядец я,
или честный труженик. С топором под мост не хожу - вот и ладно, вот и молодец... Еще,
помню, из магазинов исчез сахар, зато появилась пепси-кола. Хорошей музыки стало -
завались, потом вдруг книжки появились в изобилии, да еще и видео. Вот это казалось
настоящим чудом: посмотреть в гостях "Стенку", или "Ночного портье", или порнуху
немецкую. Поначалу ведь по барабану было, что смотреть, лишь бы каждый день что-то
новенькое... Вдруг выяснилось, что достать джинсы - больше не проблема, комиссионных
магазинов стало больше, чем покупателей, и продавались там только новые фирменные
шмотки. В одном из городских кинотеатров ввели ночные сеансы, так зал поначалу был
переполнен, словно никому с утра на работу не нужно идти. Родители моего приятеля,
старые "отказники", наконец, уехали в Штаты, а бывшая одноклассница Люська стала ездить
в Польшу, торговать какой-то бытовой техникой - это за границу-то, куда прежде раз в
жизни можно было попасть, да и то, если очень повезет. Зашла однажды ко мне, дома не
застала и оставила записку на долларовой купюре, представляешь? У меня был настоящий
культурный шок... Все это, конечно, мелочи, пустяки, частности, но они и есть реальность,
данная нам в ощущениях, разве нет?
- Так и есть. Но странно слышать это именно от тебя, - недоверчиво щурится Веня. Ты
- и вдруг участковый, ликер "Вебер", немецкая порнуха, даже некая бывшая одноклассница
нарисовалась... Хочешь убедить меня, будто жил прежде нормальной человеческой жизнью?
- Почему - "прежде"? Я и сейчас...
- Извини, Макс, но ты не похож на человека, которого интересуют все эти милые
пустяки, коим был посвящен твой прочувствованный монолог.
- Да? А на кого же я похож?
- Понятия не имею. Ты ставишь меня в тупик. Все эти гадания, переодевания,
прозрачный взор, таинственные намеки, ни слова о прошлом и никаких планов на будущее...
Тебе шутя удается все, за что ни возьмешься: книжками торговать - пожалуйста, вот вам
тройная норма выручки за полдня, а я пойду погуляю; лоточников строить - запросто, не
проходит и месяца, и вместо прежних вороватых алкашей в нашем распоряжении
вымуштрованная бригада практически непьющих скаутов; отправляю тебя на переговоры к
лютым мудакам, а назавтра выясняю, что мудаки очарованы до полной утери лютости и
готовы сплясать под твою дудку хоть фокстрот, хоть тарантеллу, чего изволите...
- Какой я, оказывается, классный, - говорю мечтательно. - Цены мне нет. Продолжай в
том же духе, Вениамин Борисыч, мне приятно. Давненько меня так не хвалили.
- Да погоди ты! Не хвалили его, видите ли, - досадливо морщится он. - Я тебя не
хвалю, я факты констатирую. И еще не закончил эту процедуру.
- Давай, - ухмыляюсь. - Процедура-то сладостная.
- Рад, что тебе нравится. Потому что я как раз собирался добавить, что на этом
идиллическом фоне твое искреннее равнодушие к происходящему выглядит довольно дико.
Телевизор, газеты - это ладно. Возможно, тут ты как раз прав, а мы все - жертвы
информационного голода, готовые теперь исступленно пожирать новости до полной утери
разума... Но все остальное, Макс!
- Что - остальное?
- Ну, например, ты ни разу не попросил меня показать тебе компьютер, - Веня похож
на обиженного ребенка. - Неужели тебе совсем не интересно? Ладно, предположим. Всему
человечеству интересно, а тебе - нет, бывает... Но тебе, кажется, вообще ничего не
интересно. Ни новое кино, ни музыка, ни клубы ночные - ты же не ходишь никуда, правда?
И люди тебе совсем не интересны. Ты ведь не только о себе ничего не рассказываешь, ты и
других не спрашиваешь ни о чем. А тех, кто и без расспросов готов все выболтать, не
слушаешь. Даже просто в гости тебя зазвать невозможно, это не я один проверял: всегда
наготове какая-нибудь отмазка. Зато и дома тебя застать непросто. Пока ты жил рядом со
складом, у тебя вечно окна темные были, и оттуда ни звука не доносилось. Раиса все
удивлялась, она у нас любопытная, а посему наблюдательная... В итоге, мы решили, что
после работы ты просто растворяешься в сумерках. А какие еще могут быть версии?
- Да уж, - вздыхаю. - Представляю, как все это выглядит со стороны. Я бы и сам на
вашем месте от любопытства погибал. Но тут нет никакой тайны, надеюсь, даже
медицинской. Просто переезд в Москву меня слегка контузил. Новая работа, новые люди,
новый образ жизни. Слишком много впечатлений, вот и стараюсь временно ограничить их
количество. Надеюсь, это скоро пройдет...
- И я тоже надеюсь, - ехидно говорит Веня.
Ехидно-то ехидно, но взор его полон печального сочувствия. Ни дать, ни взять,
исповедник, готовый выслушать любую ахинею и отпустить все грехи, даже грех безумия,
ежели таковой существует. Но я преодолеваю искушение.
- Давай-ка лучше заниматься нашим покойничком, а?
- Ага, - ухмыляется лукаво, - переводим стрелки? Фильтруем базар? Отмазываемся от
явки с повинной? Ладно, хрен с тобой, вернемся к покойничку. А то действительно,
собрались на креативное совещание, а сами жрать, да трепаться? Не-е-ет, жрать и трепаться
будем позже, когда напьемся до положения риз.
- Никогда, кстати, не понимал этого выражения. "До положения риз" - это как? В
каком положении обычно пребывают ризы? В горизонтальном?
- А фиг их знает... Ну что, давай для начала решать, был наш гений
старичком-боровичком, или юношей бледным? Как думаешь?
- Я думаю, что нам нужно поменьше думать.
- Пропаганду остановки внутреннего диалога разводишь? Хорошее дело, но несколько
несвоевременное.
- Да нет, какая тут, к чёрту, пропаганда... Давай попробую объяснить. Мне кажется, что
будет интереснее не придумать ему биографию, а составить ее при помощи множества
мелких гаданий. Пусть судьба, или как там эта могущественная субстанция называется по
научному, тоже примет участие в создании нашего героя. Мне кажется, так он получится
более... живым и достоверным, что ли.
- А что, - раздумчиво тянет Веня. - Предложение забавное, вполне в твоем духе. Но
так ты себе все это представляешь технически? Книжки будешь открывать? На втором этаже
есть небольшая библиотека, вернее, склад утиля, но что мы станем делать, если в ответ на
вопрос о возрасте получим фразу: "графиня изменившимся лицом бежит пруду"? Например.
Или у тебя таких проколов не бывает?
- Не знаю, может и бывает. Тут пока не попробуешь, не узнаешь... Но я немножко
иначе себе все представляю. Сначала пишем список: что нужно человеку для полноценной
биографии? Где родился, в каком возрасте и от чего умер. Профессию его мы и так знаем:
фотограф он у нас. Жил, по крайней мере, в последние годы, в том же городе, что и я, в
противном случае, как бы мы познакомились? Сестер, братьев, жен и детей у него стопудово
не было, потому что мы не сможем их предъявить. Все, да? Ну, можно еще выяснить, из
какой он семьи, какое образование получил, бедный был, или богатый, счастливый, или не
очень... Но это уже частности. На самом деле, для биографии требуется не так уж много
фактов. По крайней мере, в нашем случае, когда налицо результаты его жизнедеятельности.
- Согласен. Составляем список. Считай, составили уже. Что дальше?
- А дальше берем бумажки - скажем, по пять штук на рыло. Пишем каждый по пять
разных вариантов даты его появления на свет. Смешиваем все в кучу. Вытягиваем наугад.
Фиксируем результат. То же самое с местом рождения, папой-мамой, образованием,
причиной смерти. Ез?
- Почему бы и не ез, - легко соглашается Веня. - Осталось только найти в этом доме
бумагу. Думаешь, просто?
- Думаю, практически невозможно. Но ты справишься.
Я был прав: он нарыл в каких-то своих закромах огромный рулон оберточной бумаги, и
мы с энтузиазмом принялись драть его на клочки.
- Писать только год рождения, или дату полностью, с месяцем и числом? - деловито
осведомился Веня.
- Давай полностью. В наше время редко случается, что точная дата рождения
неизвестна. Понастроили, понимаешь, ЗАГСов на наши головы, никакой тебе
таинственности...
- А тянуть кто будет, ты, или я?
- Давай по очереди.
- Давай!
Через полчаса мы установили, что покойный автор "Едоков" родился 22 февраля 1962
года (мой вариант) в городе Ужгороде (опять мой), в семье военнослужащего (Венина
версия), закончил только среднюю школу (опять Веня) и умер от сердечного приступа (я
принимал судьбу вымышленного фотографа близко к сердцу, почти как собственную, а
потому приложил колоссальные усилия, вспоминая самые безболезненные и опрятные
способы умереть).
- Дело за малым, - оптимистически заявляет Вениамин. - Осталось дать ему имя.
Будем гадать?
- А может быть, он - мой тёзка? - предлагаю осторожно. - Все же я его прототип...
В глубине души я уверен, что это очень важно: дать вымышленному мертвецу мое и
...Закладка в соц.сетях
