Жанр: Фантастика
Княжья доля
...онних
глаз и ушей НИИ. Проблему свою он почти решил, то есть довел дело уже до
экспериментальной стадии, а попутно нашел ключ еще к нескольким задачам, считавшимся
безнадежными, за что был в виде исключения удостоен - без написания и защиты
кандидатской - научного звания.
В институте его безмерно уважали коллеги за простоту, искренность, отзывчивый добрый
нрав, а за легкость, с какой он в своих научных работах допускал в качестве соавторов
начальство, - и все руководство института.
Впрочем, уважение не мешало коллегам называть юного изобретателя ласково и совсем
по-мальчишечьи - Минька. Виной тому, помимо легкого характера, был и внешний вид
Мокшева, которому больше двадцати лет ну никак нельзя было дать. Мало того что парень
никак не был похож на кандидата наук, так он не вытягивал даже на свои паспортные двадцать
три года. А поэтому Михаилом Юрьевичем его величало только руководство, да и то лишь на
производственных совещаниях.
На сей раз его круглое веснушчатое лицо, обычно излучающее веселый оптимизм, слегка
портили две продольные складки на переносице, аккурат между нахмуренных бровей. Виной
тому было не очень приятное для Мокшева обстоятельство. Он проигрывал спор, а этого очень
не любил.
Его собеседником был обычный православный священник. Звали его отцом Николаем. Он
также был грустен, но по другой причине. Священника удручало столь резкое отрицание,
казалось бы, простейших истин, демонстрируемых молодому спутнику. Сейчас священник
искренне пытался, насколько это возможно, пусть не изгнать, но хотя бы потревожить,
заставить забеспокоиться зловредного беса неверия в Бога, уютно устроившегося в заблудшей
душе Мокшева.
Отец Николай вообще был искренним человеком, хотя ему и довелось немало пережить за
это. "Язык твой не просто враг твой. Он первейший и самый лютый враг", - говорила ему
покойная ныне супруга, с которой он дотянул почти до серебряной свадьбы, после чего попадья
тихо угасла, так же неслышно, как и жила. Сам отец Николай был детдомовским, детей у них не
было, и после утери единственного близкого человека ему в жизни осталась лишь работа.
Смиренно нес он людям в своей сельской церквушке слово Божье и старался для своих
прихожан как только мог, вплоть до того, что не считал зазорным заглянуть после вечерни к
какой-нибудь одинокой старушке и помочь ей по хозяйству. От его печального укоризненного
взгляда утихали даже самые отъявленные буяны и драчуны. При этом отец Николай не
произносил ни слова, но тем красноречивее был крик души, рвущийся из его добрых, все
понимающих и всепрощающих глаз: "Люди! Что же вы творите? Опомнитесь!"
И когда в очередной раз загулявший запойный пьяница Федька Костров, прозванный в
деревне за буйство во хмелю, большую черную бороду и некоторое созвучие в имени и
фамилии Фиделем Кастро, начинал гонять свою жену и детей, соседи бежали не к участковому,
а к отцу Николаю. Федька уже через пять минут после появления "бати", невзирая на свой
глубокий и дремучий атеизм, начинал рыдать у него на плече, жаловаться на свою загубленную
невесть кем жисть, исповедоваться в том, какой он, Костров, есть безнадежный подлец, а еще
через десять мирно шел спать.
Повышение в церковном чине отцу Николаю не светило ни сейчас, ни потом, поскольку
его взгляды на тактику и стратегию Церкви и ее священнослужителей резко расходились с
начальственными, а высказывать их он не стеснялся, если его о том спрашивали. Кроме того, он
считал тайну исповеди священной, и, невзирая на то, что изливавшие ему души прихожане
отнюдь не помышляли о государственных переворотах или диссидентстве, комитету
госбезопасности такое непослушание молодого священника все равно не нравилось. Сильных
неприятностей комитет отцу Николаю не доставлял, но на карьере уже по одной этой причине
можно было ставить большой жирный крест. В конечном итоге обеими сторонами - и им, и
высшими церковными иерархами - была принята примирительная тактика. Его не выдвигали
на более богатый приход и хотя всегда хвалили, но никогда не поставили бы даже протоиереем,
не говоря уж о прочем. Он же честно и добросовестно исполнял свои обязанности, не стремясь
к публичному изложению личных взглядов и к демонстративному показу несогласия с
церковным руководством.
Не раз он подумывал о монастыре, где было бы так замечательно уединиться в келье,
дабы никто не мешал его жарким молитвам. Однако, представив, что может без него статься с
той же семьей Кострова в момент, когда буйный хозяин уйдет в очередной шумный запой, с
тихой Марией Митрофановной, которая останется без дров на зиму, и еще массу бед, могущих
произойти в случае его отсутствия, всегда наотрез отказывался. При этом он приговаривал, что
негоже пастырю спасать свою душу за счет душ своей паствы, что у каждого человека на земле
свой тяжкий крест и надо достойно нести его по жизни, не увиливая и не перекладывая своей
ноши на чужие плечи.
Кстати, и дачники, регулярно наезжавшие в эту глухую деревушку в большом количестве,
предпочитали отдых именно в ней как раз благодаря тому, что жители ее были и
доброжелательнее, и вежливее, и сердечнее, чем где бы то ни было. В других местах и леса
были красивее, и река поближе, ан нет - стремились именно сюда и уезжали, отдохнувшие не
только телом, но и душой. А в момент отъезда многим казалось, что они познали для себя нечто
настолько важное, по сравнению с чем меркнет обладание всеми благами большого города.
Истом они уезжали и, погрузившись по уши в трясину шумных городских улиц,
обывательских разговоров и судорожной гонки за престижными вещами, уже через пару
месяцев начинали сознавать, что все приобретенное ими за лето в той тихой деревушке они уже
потеряли. Как, когда - неизвестно, как непонятно и то, что это вообще было, но от осознания
этой потери на душе становилось очень горько и грустно, и они... с нетерпением ждали
следующего летнего отпуска, дабы вновь приехать туда и приобщиться к чему-то высокому,
светлому и чистому, которое мягко коснулось их нежной материнской рукой.
Понять человека, постараться, чтобы он излил тебе свою душу, очистив ее от
многолетнего слоя всей дряни и грязи, которая скапливается в людских сердцах, - вот главная
задача, которую, по мнению отца Николая, надлежало решать любому священнослужителю в
беседах с мирянами. Ему это почти всегда удавалось, но сегодняшний разговор был совсем
другой направленности. К тому же и управлял ходом беседы не он сам, а этот юный паренек, с
пылом и жаром горячей молодости нападая на непреложные истины, которые отец Николай
пытался защитить в меру сил.
- Итак, вы категорически утверждаете, что Бога нет. А как же жизнь на нашей планете?
Кто ее зародил?
Мокшев пренебрежительно фыркнул:
- Академик Опарин в своих опытах блестяще доказал, что при создании в
экспериментальных условиях микроклимата того времени, температуры и прочего запросто
можно из неорганики создать органику. И между прочим, создал. - Он торжествующе поднял
указательный палец вверх, но священник и не думал сдаваться.
- Я читал об его опытах и результатах, полученных им. Но вы вдумайтесь в суть - он
лишь создал из одного мертвого другое, столь же безжизненное. А вот живое ему создать - я
убежден - не удалось и никогда не удастся.
Мокшев на секунду смешался, но почти тут же нашелся:
- Тогда космос. Насколько я знаю, различные кометы и метеориты содержат в себе
микроорганизмы, которые при благоприятных условиях выходят из спячки и начинают жить и
развиваться. Да и вообще вся логика развития цивилизации отрицает Божье существование и на
земле, и на небесах. Дарвина надо читать, гражданин священнослужитель.
- Стало быть, ты тоже верующий, - констатировал священник.
- Я же сказал, что нет! - отрубил Минька.
- А вот и да, - возразил отец Николай. - И все отличие между нами лишь в том, что я
верю в Бога, а ты веришь в то, что его нет.
- Ну-у, - протянул Мокшев, не зная, чем парировать последнее утверждение, и, пытаясь
протянуть время, рассеянно глянул на свои подарочные "Командирские" часы, после чего
хлопнул себя ладонью по лбу и простонал: - Батя, мы же на поезд опаздываем. Нам еще до
станции пилить и пилить, а до прибытия поезда всего двадцать минут осталось! Жмём!
- Тогда вот что. - Отец Николай достал из внутреннего кармана пиджака паспорт
вместе с вложенными туда купюрами. - Беги один, сын мой, и возьми билеты на двоих, а я к
тому времени подойду к вокзалу.
- А успеешь? - усомнился Минька, оглядывая критическим взором своего пожилого
собеседника с изрядной сединой в бороде и явно не атлетической фигурой.
- Не сомневайся, - кивнул утвердительно головой отец Николай, - успею. Бегом -
тут я, пожалуй, староват, а быстрым шагом еще могу.
- Ну, гляди, - ехидно прищурил левый глаз Мокшев. - Если не придешь вовремя, то
первому встречному твой паспорт с билетом оставлю, и поминай, как звали. Тебе же искать.
- Лишь бы билеты были, - вздохнул священник и поторопил Миньку: - А ты беги, не
мешкай. - И перекрестил спину убегающего Мокшева, как бы давая ему свое последнее
благословение.
Спортивными достижениями новоявленный бегун никогда не блистал, тем более в легкой
атлетике, но тут припустил со всех ног. Обычно он выходил из дома и шел на вокзал не спеша,
по пути прощаясь с любимым городом, маленьким райцентром на Рязанщине. Здесь все было
мило его сердцу - родная сто восьмая школа, березки вдоль нее, вымахавшие на добрый
десяток метров за то время, что он учился, их сажали ребята постарше вместе с его сестрой
Людой. Каждый поворот, любой переулок ему был знаком, включая жителей тех домов, мимо
которых он сейчас пробегал. Здесь - беглый взгляд направо - он жег когда-то вместе с
ребятами костер, чуть дальше играл в прятки, через ограду лазил в больницу, обрывая не
совсем спелую иргу, в обилии росшую там вдоль аллеек и лужаек.
А вот и книжный магазинчик, куда он в свое время частенько захаживал к радушной тете
Нине за новыми учебниками. Он свернул с Новоряжской на Первомайскую, ведущую прямо к
вокзалу. Освещение на ней было чуть хуже, не все фонари горели, зато бежать стало легче,
потому что улица делала солидный уклон, как бы приглашая всех жителей города к вокзалу, в
который она почти упиралась.
Впрочем, именно сейчас любоваться тихими прелестями своей маленькой родины ему
было некогда, и он вновь увеличил скорость, припустив со всей мочи. Как выяснилось спустя
двадцать минут, вовремя успели оба, и сейчас они стояли в ожидании поезда, который устало
подошел к перрону, из последних сил протянул состав вдоль тускло освещенной платформы и,
будто окончательно выдохнувшись, остановился.
Нужный им вагон оказался почти рядышком, но на нетерпеливый стук в дверь никто не
откликнулся. Да и вообще этот вагон создавал какое-то неуютное ощущение, хотя внешне
почти ничем не отличался от своих железных соседей. Почти, да не совсем. У тех внутри
чувствовалось какое-то еле уловимое шевеление, движение, ощущалась какая-то жизнь, а этот
был словно мертвый - ни малейшего движения, ни намека на хоть какое-нибудь шевеление.
Даже окно в тамбурной двери этого вагона резко отличалось от других. Подернутое густой
белой пеленой, будто саваном, оно надежно скрывало все, что происходило внутри.
Настойчивый повторный стук также был проигнорирован, хотя Минька кулаков уже не
жалел.
- Да никого там нет. Дрыхнут, поди, заразы, - и тут Мокшев запустил такую
заковыристую тираду в адрес нерадивых проводниц, что даже сам восхитился изреченному
экспромту. - Давайте в соседний вагон, пока дверь открыта, а проводника нет, - предложил
он священнику. - А там уж пройдем и в свой. - И он тут же шустро устремился вперед.
Священник молчаливо старался не отставать от своего молодого попутчика, который
вдруг неожиданно затормозил и недоуменно обернулся назад.
- Да тут пожар, батя, - озадаченно присвистнул Минька, уже вошедший в
межтамбурный проход. - Дымище ужас какой густой и...
Свое описание пожара он не окончил, поскольку заметил впереди безжизненно
оседающее тело человека, еле видимое в густых белых клубах дыма, и рванулся на помощь.
Вязкие, подобно тугой резине, белые языки тут же охватили его тело, препятствуя
продвижению, но Минька упрямо лез вперед и почти добрался до человека, погибающего, как
он подумал, от удушья. Однако запасы воздуха в груди подошли к концу, а вздохнуть свежего
Мокшеву почему-то никак не удавалось, и он начал терять сознание, уже понимая, что здесь
что-то не так, причем далеко не так, но уже не в силах ничего сделать. "Как это глупо, -
подумалось ему в последний миг, и тут же мелькнуло иное: - Хорошо бы было
проанализировать этот дымок в нашей лаборатории. Это что же такое при сгорании придает
дыму эффект вязкости?"
Отец Николай, видя столь неправдоподобную картину, сперва с ужасом отшатнулся,
растерянно перекрестился, затем осенил крестом белые клубы дыма, в которых медленно, как
при замедленной съемке, ворочался его недавний собеседник, но потом отважно шагнул вперед.
Поначалу он уже предвкушал, как будет спустя полчаса изрекать неразумному отроку о том,
что сие знамение было не чем иным, как карой Господней за кощунственное неверие. Однако
длилось это всего несколько секунд. Почти тут же он с ужасом понял, что дело худо и на самом
деле это испытание Господь послал не иначе как ему самому. "Что ж за дым такой бесовский?"
- мелькнуло у него в голове, когда он окончательно изнемог в тщетных попытках поднять
руки, чтобы подхватить безвольно падающего Миньку. Дабы собраться с духом, он начал было
читать молитву, однако сумел одолеть всего три слова:
- Отче наш! Иже.
Сознание его постепенно меркло, а вместо дальнейших слов молитвы почему-то лезло на
язык некое мерзкое ругательство, которое отец Николай последний раз изрек лет десять назад.
"Иду на суд твой, Господи", - искоркой мелькнула в мозгу последняя мысль, и он
отключился.
Будто окончательно наевшись своей последней жертвой в лице отца Николая, дым почти
сразу начал рассеиваться и спустя всего минуту исчез окончательно, но, странное дело, не
оставил после себя на грязном полу заплеванного тамбура ни одного тела, словно он их
проглотил, подобно какому-нибудь огромному доисторическому чудищу, и даже успел
переварить.
Проводнику Фариду, выскочившему с бутылкой в тамбур, оставалось только изумленно
развести руками, пару раз безнадежно крикнуть: "Славка, ты где?" - и, махнув рукой на
несостоявшуюся сделку, идти спать в служебное купе.
Глава 14
ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ
Ты в этом веке одинок.
Я тоже одинокий странник.
Конечно, наша встреча - праздник.
Жаль, праздник не положишь впрок.
Л.Ядринцев
Какое-то время, пока все гости молча насыщались, а при виде богатого разнообразия
щедро разложенной на столе снеди довольно-таки быстро утих даже неугомонный Минька,
Константин молча разглядывал пестрое сборище, испытывая при этом некоторое
разочарование. Всем присутствующим предстояло стать его верными помощниками в тех
нелегких начинаниях, которые он наметил перед собой, а много ли будет с них толку?
Один даже на добрый десяток лет старше самого Константина, но что он может, что он
знает? В семинарии его учили только тому, как правильно молиться, в какой
последовательности совершать богослужения и прочему в этом же духе. Может быть, дела
духовные и важны, но сейчас Константина больше бы устроило, если бы он был специалистом
в чем-нибудь более приземленном, мирском.
Второй молод, из него, наверное, можно будет вытянуть хоть что-то полезное.
Собственный спецназ в дружине никогда не помешает. Но, с другой стороны, нынешние вояки
примут его как своего, лишь после того как он на деле покажет себя одним из лучших, если не
самым лучшим. Увы, но сейчас ему по всем основным дисциплинам сплошные неуды светят.
Обращение с лошадью - два, стрельба из лука - кол, искусство владения мечом - опять пара
и т.д. и т.п.
Надо заметить, что школьная терминология, как правило, всплывала в сознании
Константина именно в моменты рассуждения и анализа происходящих событий. Это ему
помогало привести мысли в порядок и даже в самых сложных ситуациях прийти к самому
оптимальному решению. Вот и сейчас он мыслил, используя привычные термины. "Ну,
приставлю я к нему толковых репетиторов, ну, подучат они его малость, но выше четверки он
ни по одной позиции не продвинется, хотя, с другой стороны, человек он военный, по духу ему
все это близко должно быть, так что как знать, как знать. Но опять же характер уж больно
непростой, чересчур ершистый. И как он в армии с таким характером ухитрился оказаться?"
Константин еще некоторое время разглядывал светло-русого Вячеслава, который как раз в это
время в задумчивости почесывал свой тонкий, породистый, с заметной горбинкой посередине
нос, не зная, что бы такого ухватить повкуснее, и пришел к окончательному выводу, что этот
хлопчик, пожалуй, сможет ему кое в чем подсобить.
Затем он перевел свой взгляд на малолетнего изобретателя, хотя как раз на него и
смотреть-то особо не хотелось. Разве что полюбоваться непомерно здоровым аппетитом -
никак молодой организм сил для роста требует. Даже юным назвать мальчишку язык не
поворачивался, потому как до юного ему было расти и расти. Слегка курносое лицо обычного
тринадцатилетнего пацана было щедро усеяно веселыми звонкими веснушками, карие глаза
лучились от нескрываемого удовольствия, которое он был не в силах сдержать.
"Хорошо бы выяснить, насколько он свои таланты преувеличил, - подумал Константин.
- Молодому всегда легче освоиться в чужом мире. Авось и впрямь на что-нибудь сгодится,
когда пообвыкнется. Но ведь изобретатель в двадцатом веке непременно в лаборатории
работает, а это означает, что в его распоряжении огромная куча современных приборов и
здоровущий штат помощников и единомышленников. Так что в этом веке пользы от него все
равно ни на грош".
Окончательный итог был неутешителен. Всем троим пока следовало поставить железную
двойку, исправить которую впоследствии мог лишь один Славка, да и тот максимум до четырех
баллов дотянет, не выше, к тому же когда это еще будет.
"Однако тот, кто затеял сюда мой приезд, вряд ли хоть чуточку позаботился о
практической пользе от моих будущих помощников, - с грустью подумал Костя. - Такое
ощущение, будто первых попавшихся сорвали и сунули сюда не глядя. Впрочем, - тут же
упрекнул он сам себя за чрезмерный снобизм, - их ведь и вовсе могло не быть. В одиночку же
весь груз проблем тащить, как ни крути, намного тяжелее. Да и сам-то ты, братец, - буркнул
он, обращаясь к себе. - Чем ты лучше их? Не рано ли возгордился? Они, стало быть,
двоечники и разгильдяи, а ты весь такой из себя положительный, что прямо хоть сейчас на
доску средневекового почета. За меч худо-бедно тройку еще можно выставить, за лошадь тоже,
но уже с огромной натяжкой. Остальное - сплошные неуды, как и у них. Разве что знание
истории на четыре балла потянет. А теперь суммируем и, в связи с огромной кучей двоек,
получаем общий неутешительный итог. Получается, что ты, дядя, такой же никчемный, как и
остальные трое. Вот компашка подобралась", - Константин горестно вздохнул и, видимо, от
великой печали ожесточенно впился зубами в последнюю уцелевшую поросячью ножку.
Нежная молоденькая свининка слегка поубавила пессимизма и немного приподняла
настроение. А после того как он ополовинил кубок с медовухой, ситуация и вовсе перестала
казаться такой уж плачевной и даже начала рисоваться с большим количеством плюсов, чем
минусов. Одна беда - первые, в отличие от последних, были какие-то тайные и, подобно
хитрой мудрой рыбе, кружили где-то на глубине, не спеша высовываться наружу. Но
Константин знал на этот счет универсальную наживку, гласящую, что истина в вине, с
конкретным указанием, что искать ее следует именно на дне стакана, которую тут же и
применил, опустошив свой кубок досуха.
- Вот это по-нашему, по-бразильски, - одобрил сей мужественный поступок Вячеслав,
тут же совершив аналогичное действо со своим сосудом.
Серьезный разговор начался, едва насытился Минька. Причем начал его он сам, еще
продолжая вовсю жевать.
- А когда мы отсюда назад? - поинтересовался он как бы между прочим, очевидно
считая, что только за этим его сотрапезники проезжали через лес, и, по всей вероятности,
принимая их за руководителей какого-то странного, но жутко интересного эксперимента.
Николай, сдержанно жевавший и вообще державшийся несколько напряженно, тут же
бросил быстрый настороженный взгляд на князя, но не проронил ни слова.
- Назад, это в двадцатый век? - уточнил Константин.
- А куда же еще? - фыркнул Минька, чуть не поперхнувшись.
- Ты прожуй, прожуй вначале, - миролюбиво заметил Слава, снисходительно
поглядывая на мальчонку и внутренне сочувствуя ему. Его разочарование было уже позади, а
вот маленькому обжоре еще только предстояло услышать неприятное известие.
Минька согласно закивал, но тут же протянул руку к розовой нежной буженине и, ухватив
кусок поувесистее, жадно запихал его весь целиком в рот. Константин аж головой покачал,
удивляясь, и, оставив тему о возвращении, поинтересовался:
- А ты там про изобретения хвалился. Это что, в школе чего-то успел сотворить?
- Да нет, - невнятно, с набитым ртом, ответил Минька. - Я по профессии сам
изобретатель. Работаю, точнее, работал, - поправился он, - пока сюда не попал, в одном
закрытом НИИ в области стрелкового оружия.
- Ого, - присвистнул Славка. - Ты что, гений, что ли? В тринадцать-то лет и уже в
НИИ.
- Да какое там тринадцать. Это здесь мне почему-то столько стало. А так уже двадцать
три грохнуло... месяц назад.
- Вот оно как, - задумчиво протянул Костя. Что-то щелкнуло у него в голове, появилась
тоненькая ниточка - догадка, и он аккуратно потянул ее, осведомившись у Николая: - А тебе
там сколько лет было?
- Сорок восемь в октябре исполнилось, - сдержанно ответил тот.
- Так-так. - Константин сделал паузу и уверенно подвел итог: - Стало быть, мы все
оказались здесь моложе ровно на десять лет.
- Ну и что? - не понял Славка.
- Получается, что нам здесь как минимум еще десять лет торчать, не меньше, - пояснил
Константин. - Пока вновь до своего возраста не дошлепаем, нас отсюда никто не вытащит.
- Это что же, - отчаянно завопил Минька. - Выходит, вы не за мной приехали?
- Выходит, что так, - пожал смущенно плечами Константин. - Извини, парень, но нас
и самих сюда точно так же, как и тебя, закинули. И тоже особо не спрашивали. Кроме меня,
правда, - поправился он тут же.
- Так вы не ученые? - упрямо не хотел сознавать уже очевидный факт Минька.
- Я учитель истории, а он, - Константин кивнул в сторону Славки, - капитан
внутренних войск. Спецназ. Без пяти минут, как я понял, майор. Мне вот больше повезло:
князем сделали. А Вячеславу и голодать, и бедовать довелось, как и тебе. Только в соседней
деревне. Кстати, - Костя оживился, новая мысль смутно шевельнулась у него в голове. - А
что последнее тебе запомнилось, Слава?
- Я же говорил, белый дым в соседнем тамбуре. Густой, как кисель. И вроде кто-то
барахтается в нем. Ну, я дернулся на выручку и сам увяз.
- А ты? - Константин обернулся к Миньке.
- И у меня тоже, - протянул тот и даже отложил в сторону заднюю ножку поросенка. -
Но я вообще-то только собирался ехать, - сразу уточнил он. - Дернулись в вагон - никто не
открывает. Мы в другой. Я дверь толкнул - открылась. Залез, а там из тамбура соседнего дым
валит. Тоже густой и белый. Ну, я туда и сразу завяз. Главное - даже сообразить ничего не
успел. Некогда было. Стоянка-то всего пять минут в Ряжске.
- Где?! - в один голос воскликнул Славка с Костей.
- В Ряжске, - повторил Минька и сам, в свою очередь, непонимающе уставился на
обоих. - А что?..
- А поезд, конечно, был Адлер - Нижний Новгород, - И Константин, не дожидаясь
ответа, сам заранее утвердительно кивнул и повернулся к молчащему Николаю: - Ну а тебя
как к нам занесло?
- Так ведь он, - последовал кивок в сторону Миньки, - все уже рассказал. Добавлю
только, что отрок сей всю дорогу со мной шел. Мы с ним дискуссию вели относительно
существования Божьего. Когда же он в тамбур треклятый отправился и задергался там, как
карась на сковороде, то я посчитал, что негоже в стороне оставаться, ежели душа христианская
гибнет. Вот и шагнул следом. Более ничего не припомню.
- Ну да, - все еще ничего не понимая, подтвердил Минька, - скорее всего, так оно и
было. А в чем дело-то?
- Да в том, - грустно улыбнулся Константин, - что это я барахтался в том тамбуре.
Следом ринулся Вячеслав, а уж потом ты и Николай. То есть почти одновременно. Остается
только спросить: был ли кто рядом с вами? Это я к тому, - пояснил он свою мысль, - что,
может быть, и пятый десантник из двадцатого века где-то рядом с нами бродит. А там, как
знать, и шестой объявится, а?
- Тамбур был пустой. Время позднее, и кроме меня, в Ряжске никто выходить не
собирался, - четко доложил Вячеслав.
- На перроне тоже не было никого, - задумчиво протянул Минька. - Разве что
дежурная по вокзалу. Но она стояла где-то за пять вагонов до нас и в нашу сторону идти явно
не собиралась. Хотя... Да нет, вряд ли.
- Итак, - подытожил Константин. - Нас здесь четверо, хотя возможность появления
пятого я все равно допускаю.
- Пути Господни неисповедимы, - вздохнул сокрушенно Николай и добавил: - Но не
дай Боже никакому пятому испить чашу сию, коя нам досталась.
- И досталась на ближайшие десять лет, - заметил Константин и уточнил: - Это как
минимум. А если по максимуму, то на все оставшиеся годы.
- Так вы что же, полагаете, что?.. - начал было Минька.
- Да тут и полагать нечего, - перебил его Константин и широким жестом обвел горницу
со всем ее содержимым, подрагивающим в неровном тусклом свете восковых свечей.
Здоровенная печь, грубые деревянные лавки вдоль бревенчатых стен, огромный стол с
изобилием снеди и тусклые доски образов, висящих в углу, под самым потолком и с
молчаливым осуждением мрачно взирающих на участников пиршества.
- Вот оно, нынешнее наше жит
...Поділитися у соцмережах
