Жанр: Фантастика
Княжья доля
...е-то там, последней ночью, так земля и налипла тебе на руки да под
ногти залезла. И не только. Ты на ноги свои погляди, - предложил Константин.
- А чего ноги-то? - уже присмирев, пытался еще барахтаться Виляй.
- Того у тебя ноги, - передразнил его Константин. - Грязные они. Вон обе коленки в
глине измазаны. Видать, копал второпях да в темноте, а затем землю выгребал, стоя на коленях.
Плохо почистился.
Виляй уныло оглядел колени и выдал последнюю жалкую попытку оправдания:
- Это я измазался, когда молился.
- Да ты ж, свинья, за всю дорожку и перстов-то ни разу ко лбу не поднес, - возмутился
доселе помалкивающий Ярема и от всей души приложился своим крепким кулачищем, угодив
аккурат в самую середину узкого лба Виляя. Тот как-то по-детски ойкнул и свалился к ногам
Константина. Князь лишь весело улыбнулся, довольный донельзя, что удалось так хорошо все
закончить, однако счел нужным все-таки предупредить обоих обворованных:
- Он, конечно, дрянь человек, но забивать его не стоит. Покойник вам место, где гривны
припрятал, никогда не покажет.
Ярема вздохнул досадливо и, легко ухватив лежащего без чувств Виляя за ворот расшитой
красным затейливым узором рубахи, непринужденно, без особых усилий потащил его за собой,
направляясь к городским воротам. Следом за ним направился и Ермила, ворча на ходу:
- Вишь ты, хоть раз да приложился, а я так и того не успел. Эхма, досада какая.
Улыбаясь, Константин крикнул вслед:
- Эй, добры молодцы! А как же суд княжий?
Оба разом остановились, переглянулись и оторопело уставились на князя. Тот же кивнул
Сильвестру, и старик, приосанившись, огласил приговор. Согласно ему надлежало все серебро
Виляево поделить на две равные части. Одну отдать князю за суд правый... При этом оба
мужика согласно закивали своими бородами, суля в один голос, что беспременно выполнят.
- Вторую же часть, - вещал вирник, - надлежит разделить промеж Яремы и Ермила
строго по чести.
Тут оба вновь переглянулись, буркнули что-то друг другу вполголоса, и Ярема обратился
к князю с неожиданной просьбой:
- Нам в его гривнах поганых нуждишки нет. Так ты лучше, княже, всю его долю себе
забери.
- Негоже как-то будет, - усомнился Константин.
- Куда как гоже, - возразил Ермила. - Ежели бы не твоя мудрость, княже, он бы, гад
болотный, все гривны наши до единой себе за пазуху бы положил. А так мы свое выручили, а
чужого нам не надобно. Ему же половину оставлять, собаке эдакой, тоже нельзя. Это же Иуда,
коли он своих так безбожно обчистил.
И вновь удачная мыслишка осенила Константина.
- Пусть так, - махнул он рукой, соглашаясь. - Но половину эту, коль мой судья сказал,
что ее по праву гостям торговым надлежит отдать, мы, без резы вовсе, вручим на год Тимофею
Малому. Пусть неправедные деньги честному человеку помогут из беды выйти.
- Тоже славно, - одобрил решение Константина Ярема. - А мы с ним и с гривнами
мигом обернемся, - заверил он князя, не выпуская шиворота Виляя из могучих мозолистых
рук, еще раз низко, до земли, склонился вместе с Ермилой перед князем, благодаря его за столь
славный и скорый суд, и направился к городским воротам.
Константин, продолжая улыбаться, медленно взошел на помост, тяжело уселся в кресло
- жарковато было в нарядном строгом облачении - и повелительно махнул биричу.
Тот уже давно ожидал этой бессловесной команды и вновь радостно взревел, мигом
распугав ворон, тут же опять испуганно взлетевших со старенькой церквушки:
- Есть ли еще охочие на княжий суд?!
Первый его выкрик, невзирая на зычную громогласность, едва-едва пересилил довольный
гомон толпы, вслух обсуждавшей мудрость нынешних княжеских судебных решений и
восхищавшейся ими.
Второй выкрик почти достиг цели, утихомиривая ликующий народ, а третий прозвучал
уже в почти полной тишине.
Люди затаили дыхание, надеясь, что найдется еще кто-нибудь, желающий испытать на
себе справедливость высочайшего судьи, но желающих больше не было. Бирич после
непродолжительной паузы повернулся к князю и виновато, будто сделал какую-то промашку,
развел могучими руками.
- А почему дел так мало было? - поинтересовался Константин у вирника.
- Да вишь ли, княже, - задумчиво произнес тот, колеблясь, говорить ли всю правду.
Однако общий порыв ликования как бы содрал с его души железную броню цинизма, а если и
нет, то во всяком случае изрядно ее помял, и вирник, решив, что коли князь нынче пребывает в
таком благодушном настроении, то этим не грех и воспользоваться и как-то осторожно, но
сказать хотя бы часть правды. - Сегодня ты судил по справедливости, вот народ и ликует без
меры, а прежде ты свой суд вершил... - тут он замялся, но Константин сам пришел ему на
выручку:
- Не по правде, хочешь сказать?
Вирник опасливо посмотрел на князя и, еще колеблясь, лукаво заметил:
- Да нет, по правде, конечно, только правда она разная бывает.
- И по какой же я судил? - не отставал Константин.
- Да все больше по боярской. Вот охотников идти на твой суд и поубавилось. А ныне ты
по их правде суд вершил, по холопьей. - Он кивнул на толпу, не уходящую до сих пор, словно
ожидавшую еще какого зрелища.
- А тебе какая правда по душе? - пытливо поинтересовался Константин. - Их,
холопья, или боярская? - и приободрил, видя, что тот колеблется в раздумье: - Ты не бойся
- говори. Я не обижусь и опалу не наложу.
- Да мне более всего... - замялся вирник.
- Ну-ну?
- Русская Правда, княже, - наконец отчаянно выпалил вирник. - Чтоб по покону все
было. Если боярин виновен - его карай, коли смерд - и ему не спускай.
- Вон как, - задумчиво протянул Константин. - А что же ты вместе со всеми меня
славил? Я же сегодня по холопской правде суд вершил.
- Нет, княже, - окончательно осмелел вирник, удивляясь в глубине души тому, что он
решился возразить взбалмошному, неуравновешенному, а порою и просто бешеному князю. -
Ныне ты по Русской Правде судил. В точности так, как в ней сказано. А что она ныне
холопской оказалась, так ведь выпало так, да и... - он запнулся, но все-таки решил договорить
до конца то, что у него наболело. - Сплошь да рядом не боярина утесняют, - он даже
ухмыльнулся, представив себе плачущего от обиды Житобуда или Завида, - а смерда, да
закупа, да холопа обельного, который и вовсе бессловесен. Хотя и всякое бывает, -
поправился он тут же, чтобы быть до конца беспристрастным.
Константин усмехнулся и направился к коню. В это время, вынырнув из толпы, к нему
приблизился Вячеслав. Оглянувшись и заметив, что на несколько шагов вокруг никого нет, он
демонстративно поклонился и восхищенно протянул:
- Ну, ты, княже, силен. Молоток, одним словом. Все по-честному. Я в восторге, да и
народ тоже.
- Спасибо, - поблагодарил Константин.
- А с последним делом вообще высший класс получился. Прямо как в кино. Вот уж не
подумал бы, что ты такой головастый.
- Ну тут не совсем моя работа, - решил быть до конца честным Константин.
- А чья?
- Александра Иваныча, - улыбнулся Константин и, видя недоумевающее лицо Славки,
пояснил: - Куприна, балда. Классику читать нужно. Это я из его "Суламифи" взял. Подошло
как нельзя лучше.
- Так ты не сам все это придумал, - разочарованно протянул Славка.
- Грамотно и в нужный момент применить теорию на практике тоже уметь надо, -
возмутился Константин таким пренебрежением и, уже взобравшись кое-как на коня, проворчал
недовольно под нос: - Действительно лучше, когда блюдо подано, а рецепт приготовления для
всех тайной остается. Так-то оно покрасивее будет, - и, заметив неподалеку вирника, вновь
обратился к нему: - Ну что, значит, будем по Русской Правде суд вершить? Чтоб над
людишками князь был владыкой, а над ним - покон, так?
- Истинно говоришь, - низко склонился перед ним вирник. Вот радость-то. И не чаял,
не гадал, даже в помыслах не держал он таких слов, которые изрек сейчас Константин. Видать,
не целиком он в батюшку своего буйного пошел, не иначе как кровь тихой княгини-матушки,
незлобивой да рассудительной, в нем забродила. Дай-то Бог, дай-то Бог.
- А ты, вирник, почему на коня не садишься, - осведомился Константин, когда тот
только разогнул спину.
- Да я, княже, рядышком тут живу. Вон и домишко мой, - недоумевая, показал он на
видневшийся чуть дальше церкви в узком переулочке невысокий серенький дом, затаившийся
за сплошным дубовым частоколом.
- А на пир княжий?
- Коли повелишь, княже, сей миг примчусь, - совсем растерялся вирник.
- Коли повелишь, - протянул, передразнивая его, князь и упрекнул: - Вон бояре мои
совсем не гордые. Без повеления едут. А ты только по особому приглашению готов
пожаловать?
- Так то бояре, княже. Тебе с ними думу думать, совет держать, - пожал плечами
вирник. - А я кто?
- А ты выше - блюститель покона и... Правды Русской, - отрезал Константин и
распорядился: - Жду на пиру тебя ныне! И не только ныне, но и впредь, без особого
приглашения. - Огрев коня плетью, он помчался в сторону своего двора. За ним устремилась
кавалькада невеселых бояр и молодых задиристых гридней, любой из которых раньше мог
практически безнаказанно оскорбить вирника, унизить его, обозвать нехорошим словом. До
сегодняшнего дня. Ныне же, чувствовал старый судья, начиналось для него что-то совсем
другое. И даже всадники, в иное время не больно-то обращавшие внимание на такую мелочь,
могли толкнуть его конем, чтоб не стоял посреди дороги, не мешал проезду, теперь объезжали
его сторожко, опасаясь, как бы не задеть.
- В чести ты сегодня? - осведомился последний всадник из свиты, специально
осадивший своего жеребца возле растерянного вирника и оказавшийся боярином Онуфрием,
набольшим изо всех. - Гляди ж, нос не задери, - ухмыльнулся он криво и буркнул: - Это я
пред князем за тебя хлопотал, ведай и помни.
- Благодарствую, боярин, - угодливо согнулся в поклоне вирник, но едва тот проехал,
задумчиво пробормотал: - Так я тебе и поверил, благодетель.
Он презрительно хмыкнул, уже успев понять то главное, чего еще не понял Онуфрий.
Дело не в том, что Константин вирника на пир свой пригласил, а совсем в другом. Ныне князь
впервые за долгие годы по правде судил, по самой что ни на есть, невзирая на то, кто перед ним
стоит, и взыскивая с виноватых по покону.
И старый Сильвестр чуть ли не рысью, улыбаясь на ходу, припустился к своему дому, но
скоро опомнился и, едва удерживаясь от того, чтобы вновь не перейти на бег, заставил себя
двигаться чинно и неспешно, именно так, как надлежало, на его взгляд, шествовать блюстителю
Русской Правды.
Жаден же князь Константин бысть без меры. Последние куны у Орины, вдовицы сирой,
отбираша без жалости и тако же стыд потеряша вовсе - вместо суда повелеша гостям
торговым загадки разгадывати, что и вовсе соромно.
А дабы смерды да холопы лик от безбожника не отринули, учал князь Константин им
потакати да, суд ведя, в их пользу все решати. И было сие не оттого, что он возлюбиша их
вельми аки братию молодшую, но в согласии с помыслами злобными, а посему оные деяния в
заслугу ему, како христианину доброму, честь нельзя.
Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 гола.
Издание Российской академии наук. СПб., 1817
И не токмо возверташа всю задницю Орине, вдовице убогай, боярином Житобудом
отъятую, а повелеша в одежи княжие нарядити, а на глас женки оной о доле княжой, подъяв
порты детишек, коих Беляной да Беленой кликали, тако казал - яз грешный и рубищем их
упокоюсь.
А спор трех гостей торговых, кои не ведали, кто один из их на ночлеге утянул все гривны
из калиты общей, тако разрешиша.
Поведаши им загадку и вопросиша - кто лучше всех поступиша в оном деле. Дело ж тако
было: дева слово честное жениху даша, будто в замужеству ни с кем иным не пойдет, а жених
уехавши на десять годов в град далекий, и дабы слово свое соблюсти и сызнова замуж пойти,
дева оная в град сей пошла, а на пути возвратном татя встретила, кой не надругался над ей, а
проведав, почто дева в град иде, отпустиша ея с честию превеликай. И один из гостей торговых
сказаша, что лучше всех тать бысть, и немедля князь Константин перстом указаша на оного и
повелеша ему все гривны двум остатним гостям выдать сей же час, и тот, убояшися гнева
княжего, вмиг повинишися в содеянном, оные гривны отдаша. Константин же князь гривны
оные, у злодея отъятые, не в казну свою прибраша, но вовсе без резы гостю торговому вручиша,
кой от ушкуйников новогородских обиду прияша безвинно.
И иде к нему сирые и убогие, вопия о неправедных боярах и веруя во князя, кой едина
надежа и заступа бысть. И князь Константин мудро судиша по покону истиннаму, не глядючи,
кто в рубище грязном пред ним предсташа, а кто в одеже новой. И бысть пред светлым ликом
милостивца едина истина. В сиянии оной и твориша он свой суд правый. И ликоваша люд
простой, глаголя: "Вот князь наш. Люб он нам, и слово его любо, ибо по покону оное речет и
нужду нашу всю ведает доподлинно".
Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 гола.
Издание Российской академии наук. СПб., 1760
Что же касается народных сказаний о том, как он был милостив к сирым и убогим,
включая рассказ о бедной женщине с двумя детьми, которой Константин вернул нехитрое
имущество, отнятое злым боярином после смерти ее мужа, а еще накормил и приодел, то тут
все очень спорно. Спорно, невзирая на упоминание в тексте конкретных имен, как-то: Орина -
мать, Беляна и Белена - дети, боярин Житобуд и т.д. На мой взгляд, это является лишь
красивой легендой, сказкой, но не более.
К тому же дошла она до нас только в одной летописи, да еще в виде песни гусляра,
который был вхож к тому князю, пользовался его благосклонностью и, соответственно, ничего
плохого про него никогда бы не сочинил.
Из той же песни узнаем мы ряд и вовсе совершенно неправдоподобных преданий о том,
как князь мастерски сумел найти вора среди трех купцов, загадав им всем хитрую загадку, и
много-много других из того же числа.
Думается, что ни один из здравомыслящих историков не поверит ни одной из этих легенд,
пусть и красивых. Единственное, что здесь непонятно, так это то обстоятельство, каким именно
образом они попали сразу в несколько летописей, причем в подробном изложении, включая и
те, которым, в общем-то, можно верить, поскольку в остальных местах с общеизвестными
фактами они практически не расходятся, разве что комментируя их с разных позиций.
Легенды же эти о необычайной справедливости и доброте князя Константина к простому
люду говорят, по моему мнению, лишь о большой любви народа к своему князю и о
восхищении его умом и мудростью. Да еще, пожалуй, о неосознанном стремлении широких
масс приписать все самые, без сомнения, талантливые решения судей того времени, включая
главного судью Сильвестра, одному человеку.
В доказательство того, что князь и впрямь выносил порою решения в пользу простого
люда, а также утесняемых боярами купцов, у нас есть подлинные архивные записи. Но, с
другой стороны, имеются и другие данные, гласящие совершенно о противоположном, о
судебных ошибках и вовсе явной несправедливости в пользу бояр, причем судебные заседания
вел именно князь и он же выносил решение.
Правда, датированы они более ранним временем, поэтому можно с уверенностью
полагать, что у Константина просто поменялся вирник, который и подсказывал князю,
облаченному в тогу Фемиды, то или иное решение.
Впрочем, надо отдать должное Константину. Законам он и впрямь уделял большое
внимание, и, пожалуй, ни одно изменение в них, ни одно новшество не проходило без его
пристального взгляда. И даже смерть главного вирника, то есть судьи Сильвестра, которому, по
всей видимости, и принадлежит главная и основная заслуга во всем, что касается судебных
вопросов, а также самих законов, уже не смогла, к счастью, остановить или как-то
притормозить этот благодатный процесс.
Албул О.А. Наиболее полная история
российской государственности.
Т.2. С.86-87. СПб., 1830
Глава 20
МАХНЕМ НЕ ГЛЯДЯ?
Вдвойне приятно обманывать обманщика.
Ж. Лафонтен
Ох и невесело сиделось боярам ноне в княжьей гриднице. Веселиться-то было не с чего.
Мосяга домишко купецкий вспоминал, который между пальцев проплыл, Житобуд с тоской
думал, что завтра придется упрямой вдове всю скотину отдавать, а Завид и вовсе в печали был,
почти физически ощущая, как гривна за гривной - и так все тридцать штук - выпрыгивают из
его рук и разбегаются кто куда. Большая часть к князю в закрома, а меньшая - к подлому
Охриму, вчера еще закупу, а ныне вольному смерду.
Даже песни гусляра не веселили, хотя тот сегодня, против обыкновения, пока не позволил
себе ни единого критического слова в отношении не только князя, но и бояр. Глаза гусляра
светились радостно, и он охотно выполнял все пожелания Константина, уважительно
выслушивая их, помногу задумываясь и стараясь угодить, чего за ним ранее никогда не
водилось.
- Ишь как присмирел, - кивая на него, отметил такой крутой поворот в поведении певца
Онуфрий. - А если еще в твоем порубе, княже, посидит, так и вовсе станет, как глина
податливая. И из песен тоже задиристость-то повыбрасывает, споет что нам угодно да как
угодно.
Гусляр, до того в задумчивости легонько перебиравший струны, услыхав речь Онуфрия,
зло вспыхнул, гордо выпрямился, но Константин не дал разразиться неизбежному скандалу и,
упредив вероятный дерзкий ответ Стожара, властно осадил его, махнув рукой, и сам,
обернувшись к боярину, ответил вместо певца:
- Как думаешь, Онуфрий, долго ли о тебе память жить будет после кончины твоей?
- Ну, сколько род мой жить будет, столько и память, - неуверенно протянул боярин.
Последние месяцы, начиная с той самой зимней поездки в Переяславль к Ингварю Игоревичу,
Онуфрий ловил себя на неприятной мысли, что он сам хоть и умен, а вот князя понимать
перестал. Ранее тот перед ним как на ладони был, и поведение его предсказывалось с легкостью
неописуемой. Ежели что неприятное в лоб сказать, то князь в гнев впадет, опалу на какогонибудь
мешающего боярина наложит, как это с прямодушным Ратьшей получилось. А ежели
польстить с умом, то можно и подарок хороший заполучить. С зимы же все испортилось,
наперекосяк пошло.
По первости думал боярин, что ведьмачка князя околдовала, но потом понял - глубже
искать надо. Предполагал он еще, что Купава - ишь старая любовь вернулась - нашептывает
по ночам тихонько скверну разную Константину на ухо. Она, известное дело, холопка, вот и
печется о подлых смердах. Но потом понял Онуфрий, что и не в ней дело, ох, не в ней, иначе
зачем бы князь Ратьшу вызвал. Хорошо еще, что тот с приездом задерживается по причине
болезни. Вот бы Господь смилостивился, да и вовсе старого ворчуна к себе прибрал.
А может, из бояр кто тайные козни учиняет? Он подозрительно оглядел всех
присутствующих - кто именно? Завид? Он ведь в точности своему имени соответствует. Для
него и лошаденка чужая завсегда выносливее, и терем другого боярина красивее, и угодья у
него самого хуже, чем у всех прочих. Да нет, иначе князь сегодня не взыскал бы с него аж
тридцать гривен. Искать надо среди тех, кого Константин на суде своем не помянул. Тогда один
Куней и остается. Неужто он?
- А ты уверен в этом? - где-то вдалеке послышался голос князя. Онуфрий чуть
нахмурился, затем облегченно вздохнул, вспомнил, о чем шла у них речь, и степенно отвечал:
- Иначе и быть не может.
- Ну, тогда назови своего пращура в шестом колене, - не отставал князь.
Боярин усмехнулся, мол, запросто, потом озадаченно почесал в затылке, крякнул
огорченно и виновато развел руками:
- Воля твоя, княже, ан запамятовал я.
- Вот, - назидательно поднял вверх указательный палец Константин. - Так и ты.
Внуки еще вспомянут о деде, а уж после все - как и не жил ты, боярин, на белом свете, меды
сладкие не пил, по земле не ходил, на пирах у меня не сиживал. А его слава, его песни, - он
показал на гусляра, - не только внуков наших, века переживет, потому как народ петь их будет
да его самого добрым словом поминать.
- Ну и возвысил ты его, княже, без меры, - не удержался, возразил обидчиво Онуфрий.
- И в меру, и по заслугам, - не согласился Константин. - Ибо он правду поет. И о тебе,
и обо мне. И когда потомки твои уже забудут, что ты был и жил, другой гусляр им напомнит,
споет что-нибудь о твоих деяниях.
- Это о каких же? - нахмурился боярин.
- А какие были у тебя в жизни, о таких и споет, - насмешливо заметил Константин.
- Это как же, что сам захочет? - возмутился боярин.
- Именно так, - подтвердил князь. - И слова его тебе не остановить, не пресечь. Коли
что легло в строку песенную - все. Это как печать будет, на всю жизнь и даже после смерти.
Кому золотая, кому серебряная, кому из деревяшки простой, а кому... каинова, - веско
подытожил Константин, вспомнив слова Доброгневы, и внимательно посмотрел в глаза
боярину. И сразу же, судя по тому, как они тревожно забегали, заметались, понял - права была
ведьмачка, ох как права, но дальше эту тему развивать не стал, решив не торопить событий.
"Разве что сам князь Глеб выдал, - растерянно подумал Онуфрий. - Ишь как зыркает
Константин - то ли знает все, то ли чует просто. Да нет, не должно. Не будет Глеб своего
верного слугу выдавать. Ему это ни к чему. Нужен я ему, и еще долго у него во мне нуждишка
будет - уж я постараюсь. Тогда кто-то из бояр, но кто? Куней не мог - он всегда подпевал
мне в голос. Знает, пока едины мы - силой останемся. А может, князь хитро сделал? Легонько
наказал своего наушника, дабы у меня и помыслов про него не было. Тогда кто же? Сегодня,
пожалуй, легче всех Житобуд отделался, да и то придрался к нему князь. Оно ведь и впрямь
никогда такого не бывало, чтоб у боярского смерда по его смерти все князю отходило.
Наверное, хоть как-то да надо было его ущемить, дабы видимость соблюсти. Ну точно, он. Ай
да Житобуд. Хитер, бес, но ведь и я не промах", - помыслил он с удовлетворением.
- А что, княже, не повелишь ли гусляру, коль решил его в почете держать, что-нибудь
веселое спеть, а то вон лики у всех хмурые больно. Будто не пируем, а на тризне сидим.
- Так оно и есть, - мрачно откликнулся Завид. - Тризна она и есть по моим трем
десяткам гривен, да еще сколько за лечение с меня возьмут - не ведаю. Сплошной разор. Тебе,
княже, легко речь вести, сундуки-то, поди, в скотницах от злата ломятся.
- Ну да ладно, - поднялся со своего стольца князь и, окинув лукавым взглядом
сумрачных бояр, провозгласил: - Ныне обещался я свому слуге верному восполнить утрату, а
княжье слово верное.
Завид встрепенулся, да и остальные бояре, включая Онуфрия, насторожились - как бы
милость княжья мимо не прошла, золотым дождем на одного Завида излившись.
- И вот тебе мое слово, Завид. Решил я, гривны твои взяв левой рукой, правой еще
больше тебя наделить. Кто, как не ты, вместе еще с батюшкой моим в походы хаживал? -
рискнул предположить Константин. Судя по возрасту Завида, такое вполне могло иметь место.
- Известно, - подтвердил тот, светлея лицом.
- Кто живота не щадил за князя своего на сечи лютой?
- Бывало такое, - аж подбоченился Завид.
- Тут подарок богатый нужен, - огляделся князь, задумчиво глядя на пустые
бревенчатые стены, и, не найдя ничего ценного, бесшабашно махнул рукой: - А-а, знай мою
доброту. Всю скотницу княжью тебе ныне...
Он не успел договорить. Прямо на глазах стремительно багровея лицом, боярин
всхрапнул и рухнул, угодив бородой в стоящее перед ним блюдо с заливною рыбой.
Поднялась суматоха. Все разом повыскакивали с мест и кинулись к Завиду. Кое-как слуги
отволокли грузного боярина во двор, на свежий воздух, куда высыпали и переполошенные
гости.
- С радости это у него, - перешептывались бояре. - Ишь дураку счастье привалило, а
он, вместо того чтоб в ноги князю кинуться, мешком свалился.
- Да с какой радости, - перебил их Житобуд.
Живот страшно мешал ему, но он, невзирая на все неудобства, старательно
прислушивался к нечленораздельному бульканию Завида и, наконец облегченно разогнувшись,
сокрушенно заявил Константину:
- Не берет он, княже, подарок твой. Говорит, недостоин, дескать, такой милости.
Услыхав такие кощунственные слова, Завид, хоть и находился в полубессознательном
состоянии, однако напрягся, из последних сил приподнялся на руки и хрипло, с тоской в голосе,
выдохнул:
- Княже... Не...
Он хотел сказать: "Не верь подлому Житобуду", но силы кончились, и он вновь откинулся
навзничь, на этот раз отключившись полностью от всего происходящего.
Боярин Житобуд, оторопевший и никак не ожидавший такой прыти от полумертвого
Завида, облегченно перевел дух и огорченно развел руками.
- А я что говорил, княже? Не захотел Завид дара твоего принять. Ну да ты не печалуйся.
Или у тебя и без него слуг верных нет?!. Меня тоже взять - я и с батюшкой твоим на сечу
ходил, а один раз, - вдохновенно врал он, на ходу изощряясь в выдумке, - от верной смерти
князя Володимера Глебовича спас. Щитом закрыл. Чуть вороги мне руку вместе с щитом не
срубили, однако ж удержал, оборонил родителя твоего, царствие ему небесное. По сию пору к
непогоде плечо ноет - память осталась с того боя.
Что он брешет, Константин понял сразу, но решил не прерывать игру. Если уж рыба так
охотно идет на крючок, пытаясь по своей дури и жадности хапнуть жирного червя, - значит,
так тому и быть.
- Ну, тут подумать надо, - протянул он в нерешительности и осторожно стал
подниматься вверх по ступенькам на высокое крыльцо. Метнувшись к князю и растолкав всех
прочих бояр, успевших лишь подивиться такой прыти и стремительности тучного и немолодого
Житобуда, боярин подставил князю свое плечо для опоры и бережно приобнял его за талию
рукой, будто красну девицу.
- Или недостоин? - сопя и пыхтя, канючил он, бредя в обнимку с князем в гридницу. -
Или в опале я? Или хоть слово худое молвил когда-нибудь?
- Да нет, - все так же нерешительно отвечал князь и, пробравшись на свое место, вдруг
махнул рукой: - Ну да ладно. Быть посему. Да только слыхал я, что у тебя и у самого богатств
не счесть. Будто скотница вся битком златом-серебром забита, да жемчугами, да яхонтами, да
кам
...Поділитися у соцмережах
