Жанр: Фантастика
Княжья доля
...ы он окончательно слег, а еще через два дня умер, оставив безутешную вдову и
трех малых сирот.
Помнится, Доброгнева попыталась было выйти из избушки, дабы объяснить этой
неразумной женщине, что их вины в этом нет. Ведь бабушка вовсе не опоила его по своей
дьявольской злобе адским зельем;, в котором не было ничего колдовского - простой корешок
солодки, чуток чистотела да еще с десяток других корешков, со всем тщанием истолченных и
вываренных в ключевой воде. А если бы она сама его приготовила? Ведь бабушка научила ее
уже многому, почти всему, что знала сама, а смышленой девахе, сызмальства отличавшейся
необычно цепкой памятью и сообразительностью, дважды повторять одно и то же нужды не
было. Так что ж тогда - она сама ведьмой стала бы? Просто смешно. Все это она и хотела
растолковать женщине, вопившей у их низенького покосившегося крылечка, свято веря, что
если разъяснить все толком, то человек непременно поймет и досадное недоразумение
прояснится ко всеобщему удовлетворению.
Однако едва она открыла дверь, как уже через секунду в нее полетел первый увесистый
комок глины, до крови разбивший нижнюю губу, а следом еще и еще, но уже не так удачно для
кидающей. Доброгнева, ошеломленная происходящим, продолжала стоять в дверях,
ошарашенная не столько болью, сколько обидой и непониманием происходящего, пока бабка,
увидев, что творится, с неожиданным проворством не бросилась к ней и не оттащила от входа,
успев перед самым носом женщины захлопнуть дверь и наглухо перекрыть ее тяжелым
железным засовом. Физическая боль прошла очень быстро, но ранка тем не менее заживала
необычайно долго - целых две недели. Как пояснила бабка, было это оттого, что удар нанесли
с ненавистью и проклятием, хотя и не по уму сказанным. Через месяц ранка все-таки зажила,
оставив в качестве напоминания о случившемся лишь крохотный рубчик возле левого уголка
рта, практически незаметный, если не присматриваться. А вот шрам на сердце, уродливый и
остро щемящий при каждой последующей обиде, оказался самым болезненным и трудно
заживающим.
"За что она меня? Что я ей сделала?" - эти вопросы, на которые так хотелось и не
получалось найти ответа, она часто задавала себе долгими бессонными ночами, лежа в
маленьком шалашике на мягком еловом лапнике. Туда они перешли жить уже на следующее
утро после случившегося и, как выяснилось всего через день, весьма вовремя. Разъяренная
толпа селян, пришедшая с топорами, косами и вилами, была очень недовольна, что старая
ведьма вместе со своим бесовским выкормышем ушли от справедливого возмездия, и с досады
устроила яркий костерчик из старенькой избушки, где мы так славно жилось добрый десяток
лет.
Худо-бедно, но к концу лета бабка ухитрилась найти не только новое укромное местечко
для жилья, но и излечить в небольшом сельце, стоящем верстах в пяти, хворого смерда,
имевшего до своей болезни славу первейшего мастера-древодела во всей округе. Еще
относительно молодой, только-только на четвертый десяток годков перевалило, он был к тому
времени уже в полной лежке. Невзирая на уговоры сельчан, считающих, что Бог дал - Бог и
взял, его отважная женка все-таки решилась на такой неслыханный по смелости поступок и
доверилась суровой старухе.
Как оказалось - не прогадала. Не прошло и трех седмиц , как болящий не только встал
с постели, но и после долгого перерыва впервые взял в руки топор, чтобы для начала хоть
подзаточить его. А еще спустя две седмицы Незван, как звали мастера, невзирая на все уговоры
жены, ушел с угрюмой бабкой в лес, дабы сдержать слово, даденное ей в тот день, когда
старуха только приступила к его лечению. Отговаривать его тогда собралась добрая половина
соседей, но для русского человека не сдержать клятвы всегда считалось чуть ли не восьмым
смертным грехом, и к зиме у Доброгневы появился новенький ладный теремок.
Построен он был в еще более глухом месте, о котором не знала ни одна живая душа,
кроме них самих. Незвана назад, к родной деревне, кружными петляющими тропками вывела
сама бабка, и обратно он пути уже никогда бы не нашел при всем желании. Сам домик был мал,
но очень уютен. Перед самим уходом мастера на крыше теремка появился небольшой веселый
конек, которым Незван словно расписался в том, что несколько торопливая, поскольку холода
уже подступали, но качественная работа - его рук дело, и он вовсе ее не стыдится.
На следующее лето он вновь обещался подсобить, ежели что, но бабке было не до того, а
когда через пару лет она все-таки забрела в то село, то мастера в нем уже не застала. Придирки
местного тиуна сделали свое черное дело, и поздней осенью Незван, расплатившись со всеми,
кому был должен, собрал нехитрые пожитки и, прихватив жену с сынишкой, подался куда-то на
север, где леса погуще, а тиуны подобрее.
Но никогда уже не забудет девочка, как враждебно косились на нее глупые бабы в том
селе, как недобро шептались они за ее спиной, как комки сухой земли, воровато брошенные ей
в спину со всеобщего молчаливого одобрения проказливыми мальчишками, больно били меж
лопаток, и казалось, что это острые стрелы зло вонзаются в ее худенькое тело.
А спустя время отошла в мир иной и бабка Доброгневы. Деваться девахе было некуда, и
она тоже занялась наиболее привычным для нее делом - лечить людей да пользовать скотину,
пока в один ясный зимний денек не раздался возле небольшой полянки, где стоял ее домик,
пьяный мужской гомон. Первая встреча с князем была не больно-то радостной. Мутные глаза с
сочащейся из них похотью, его наглые бесцеремонные объятия, а потом вовремя
подвернувшееся под руку увесистое полено...
Как знать, чем бы все закончилось для девушки, если бы наученная горьким опытом бабка
уже в первый год жизни в новом жилище не отрыла тайный лаз чуть ли не на три десятка
саженей , неприметно выходящий наружу близ толстенной ели. Рыли они его вместе с
внучкой аж до следующей зимы, но с делом справились хорошо. Лишь потому и удалось ей
уйти в тот день беспрепятственно.
А потом были скитания по лесу, когда ее травили, как дикого зверя, и, наконец-то повязав,
привезли в град Переяславль-Рязанский, небрежно кинув, как какую-то звериную шкуру, под
ноги несостоявшемуся насильнику. И уж совсем было настроилась Доброгнева на тяжкие муки
и неминуемую смерть, желая лишь продать свою жизнь как можно дороже, но тут князь повел
себя совершенно вопреки всяческим ее ожиданиям. И ведь тоже во хмелю был, пусть и не как
тогда, поменьше малость, а поведение его было столь отличным от увиденного в избушке, что
она попросту растерялась. Да мало того, он и разговаривал-то с нею очень дружелюбно, совсем
как древодел Незван - единственный изо всех людей, в коем она ни разу не почувствовала ни
страха, ни враждебности, ни злобы, ни ненависти к себе. Так у Незвана хоть причина была -
его родная бабка Доброгневы с того света вытащила, на ноги поставила. Тут понятно все -
простая человеческая благодарность. Князю же едва голову поленом не проломила, а он хоть
бы хны. Вроде бы и не обиделся совсем, даже в глубине души его обиды на себя она не
почувствовала.
И все-таки бежала тихонько из его покоев Доброгнева под утро, едва почуяв, что все в
тереме угомонились. Добрый-то он добрый, да уж больно разный. Нынче один, вчера другой
был, а завтра, стало быть, третий? А какой? Не угадать. Значит, лучше уйти подобру-поздорову.
А уж в лесу, когда повстречались, то она - спасибо Незвану за науку, это ведь он
стрелять из лука научил - хоть и подсобила князю, одного из татей завалив, но если бы
Константин ранен не был, то сроду не подошла бы. К тому же уверена была, что это на нее
облаву устроили. Досадно, видать, стало, что пташка ускользнула, а может, князь просто вновь
изменился, третьим каким-то стал.
В овраге лишь и поняла Доброгнева, какой он взаправдашний, настоящий. А уж потом,
когда князь и в бреду горячечном не о себе, а о ней думал, о ней говорил, ее спасал, объясняя,
как она здорово пришла ему на выручку, тут уж она и вовсе прикипела к нему сердцем.
Открылось оно широко и без оглядки, щедро отозвавшись на доброе слово. В такие небольшие
лета ход к нему завсегда отыскать можно. Не полностью оно еще броней неприступной
покрылось, не полностью к нему пути-дорожки позарастали.
Но и тогда еще сторожилась Доброгнева, сама себя одергивала беспрестанно. Известно
ведь, да и бабка о таком не раз говорила, что от страданий душа человека завсегда умягчается,
но едва он на ноги станет, здоровым себя почует, так совсем другим оказаться может. Потому
первые недели три, не меньше, после того как он в сознание пришел, девушка все время
продолжала настороженно ждать. Ей в ту пору хватило бы одно слово насмешливое или
презрительное в свой адрес услышать, чтобы тут же развернуться и... поминай как звали, ибо
означало бы это слово, что князь то ли каким-то третьим стал, то ли вновь в первого
превратился.
Но решительно ничего похожего до сих пор не происходило, и со временем Доброгнева
вовсе оттаяла. А что порой резка была чрезмерно с князем, сурова не по делу, так это ее душа в
обрывки прежних одежд, из недоверчивости да подозрительности сотканных, продолжала по
привычке кутаться, пытаясь таким неумелым образом схоронить свою излишнюю нежность к
этому здоровяку.
Это сейчас, по реке плывя, когда он спал, могла Доброгнева себе позволить и улыбку
добрую, одному ему посвященную, и взгляд ласковый, и даже погладить легонько, пусть не
самого, а лишь шкуру, под которой он добросовестно проспал всю вторую половину пути.
А утренняя речная прохлада в сочетании с теплом медвежьих шкур оказали
необыкновенно благотворное воздействие на весь организм раненого. Проснувшись от громких
криков мужиков, швартующих его ладью к пристани, Константин почувствовал, что не только
изрядно взбодрился и посвежел, но и голова его ощутимо прояснилась. Во всяком случае, то,
что он так напряженно вспоминал минувшей ночью, ныне само пришло в память, причем с
большим многообразием всевозможных подробностей.
"Теперь бы перо да бумагу, - подумал Константин. - И все схематизировать. Ну да
ладно. Успею. Сейчас первейшая задача - с епископом разделаться, а там уж и все остальное".
Он беззаботно махнул рукой.
В этот миг ему казалось, что все решаемо и никаких особых проблем впереди не
предвидится. Но эту наивную точку зрения пришлось переменить уже через день.
Глава 10
НЕЖДАННАЯ ВСТРЕЧА
Судьба всегда играет с человеком по тем правилам, о которых он
даже не догадывается.
Э. Севрус
Сам Ольгов, как впоследствии выяснил Константин, был городком спорным, стоящим на
границе между владениями рязанского князя Глеба и переяславского Ингваря. Будучи
похитрее, Глеб не так давно нагло отхапал его у своего двоюродного брата, пока тот был в
неволе у Всеволода Большое Гнездо вместе с прочими Игоревичами. Между прочим, угодил он
туда по навету все того же Глеба и его родного братца Олега, ныне покойного. Впрочем,
освободившись, Ингварь так и не смирился с утратой, продолжая предъявлять территориальные
претензии на Ольгов, который Глеб дал в кормление своему родному брату Константину.
Потому и сидел там Онуфрий в постоянной боевой готовности, тратя, по сути дела, все
извлекаемые из сего града доходы на содержание многочисленной, под две сотни, дружины. И
получалось, что самому Константину, дабы не потерять Ольгов, надо было держаться стороны
своего брата Глеба.
Впрочем, увидев терем, который отгрохал себе за время сидения в Ольгове Онуфрий,
Константин автоматически сделал вывод, что далеко не все гривны, получаемые с этого города,
его набольший боярин расходовал на содержание воев. А терем был и впрямь знатный.
Набитый добром и челядью, высокий и вычурный, он уже одним только своим внешним видом
внушал невольное уважение к владельцу. Собственно говоря, если эти хоромы в чем-то и
уступали тем, которые имел сам Константин в Ожске, то разве что в самых незначительных
мелочах.
Онуфрий начал спускаться со своего высокого крыльца с узорчатой накидкой из тесаной
кровли, лишь когда Константин приблизился к настежь распахнутым воротам, ведущим во
внутренний дворик. Получалось, что и князя боярин уважил, как должно, и чин свой немалый
соблюл в неприкосновенности. Уже поднявшись в терем, Константин еще раз убедился, что
домик свой боярин отделал во первому разряду, а кое в чем ухитрился переплюнуть и самого
князя.
Нет, внизу, на первом этаже, в людских, все было как обычно. Как и у самого князя в
Ожске, там вовсю шла суетливая работа челяди. Кто прял, кто шил, кто трудился по железу,
кто по чеканке серебра, кто резал кость, кто ладил сбрую. А вот наверху та же изразчатая
муравленая печь выглядела намного наряднее и пышнее. Красовалась она едва ли не по
самому центру житла , а топка у нее была предусмотрительно выведена вниз, в людскую,
чтобы дым, копоть и сажа - упаси бог - не коснулись дорогих хорезмских ковров и узорчатой
самаркандской зендяни , которые в княжеском терему тоже выглядели намного скромнее. Не
было у князя и такого обилия и разноцветья кусочков цветного фряжского стекла, ярко
отсвечивающих в мелко плетенных окошках, как у Онуфрия.
Однако Костя, никогда не отличавшийся особой притязательностью в быту, отметил все
это как бы между прочим, не придавая особого значения. В конце концов, коли есть у человека
деньги, то почему бы ему не шикнуть в своей родной хате так, как хочется. Красиво жить не
запретишь. К тому же его уже ждал в специально отведенной светелке успевший
переоблачиться после праздничного богослужения епископ Рязанский и Муромский Арсений.
Тут Костя и сам немного сплоховал. Епископ и не начал бы закручивать гайки с самого
начала, если бы Костя несколькими неосторожными фразами не вызвал у Арсения
дополнительного раздражения, после чего разговор постепенно и стал принимать
нежелательный оборот.
Через каких-то полчаса общения с главой всего рязанского духовенства Константин уже
понимал, чего хочет от него епископ Арсений, сухощавый и седовласый человек с цепким
взглядом настороженных черных глаз, и ему пришлось изменить свое первоначальное мнение
об отсутствии проблем. Как выяснялось по ходу страстного, до предела насыщенного эмоциями
монолога епископа, они были, и немалые.
Отчитав молодого русобородого князя за пристрастие к хмельным медам, отчего исходит
оскудение веры и запускаются храмы Божии, пастырь наконец добрался до смертного греха -
прелюбодеяния. Строго указав на сие непотребство и прямо назвав имя Купавы, епископ мягко,
но властно отрезал Константину все пути к отступлению и в конце речи поставил условие: с
оной девкой распутной более не видеться, а дабы соблазна не было, отдать ее в дар в сельцо,
кое принадлежит Церкви. Со своей стороны, Арсений обещался выдать ее замуж за хорошего
работящего смерда, дабы во грехе зачатое и рожденное дитя обрело законного отца.
В заключение своей обличительной гневной речи епископ еще раз посетовал на оскудение
веры из-за того, что сам Константин не больно-то к ней тяготеет, подавая пагубный пример
пастве, и не только не жертвует на благо Церкви, но более того - еще и отбирает имущество,
дарованное им же самим. В последнем слуга Божий явно усматривал козни врага человеческого
и его посланника в лице ведьмачки, именуемой Доброгневой.
Оную девку, по мнению епископа, надлежало нынче же передать для церковного суда и
проверки, нисколько дщерь сия погрязла во грехе непростительном и смогут ли верные
служители Господа спасти хотя бы ее душу, ибо тело, по всей видимости, безвозвратно утонуло
в пучине греха и похоти, пребывая в полной власти дьявола. Буде же все то, что указано, князем
не исполнится, то останется только закрыть все храмы, потому что в местах, где к слову
служителя Божьего не прислушиваются, обряды творить во славу Всевышнего - сущая
бессмыслица.
Пока Арсений излагал все это, Константин, понурив голову и покорно кивая в знак
согласия, лихорадочно думал, как бы выкрутиться из этой ситуации. Наиболее простой выход
виднелся явственно, как на ладошке: отдать Купаву с Доброгневой и село в придачу, но он явно
не подходил. С другой стороны, он прекрасно понимал, что означает угроза закрыть все храмы,
и решил сражаться до победного конца. В конце-то концов неужто в вопросах логики,
риторики, диалектики и простого красноречия житель двадцатого века уступит средневековому
попу, который к тому же изрядно стар и измучен многочисленными болячками. Потому и
морщится все время, пытаясь сесть поудобнее. Кстати, а что, если для начала именно это и
попробовать? Вдруг подействует.
- Дозволь, отче, прежде суда церковного к тебе эту девку прислать, дабы боль твою
утишить.
- Да ты, видать, княже, и вовсе обезумел от пития безмерного, коль слуге Божьему
пособницу дьявола в лекари предлагаешь? - Глаза епископа засверкали гневом.
- Какую пособницу? - простодушно удивился Константин. - Все это наветы на нее.
Неужели дьявол добро людям несет? Только Господь на такое способен. К тому же сразу и
убедиться сможешь, откуда у нее столь знатные познания в исцелении больных. Коли она к
тебе подойдет безбоязненно, ведая, что ты не просто слуга Божий, а епископ всей земли
Рязанской, стало быть, умение сие Господь ей в голову вложил, а злые люди оклеветать
пытались, дар этот сатане приписывая, - и сделал в заключение изящный выпад, сам перейдя в
контрнаступление против неведомого клеветника или... клеветницы: - Не иначе как лжу оную
измыслили они как раз по наущению врага рода человечьего.
Епископ хмыкнул, подозрительно буравя стоящего перед ним молодого князя
недоверчивым взглядом, но тут его, по всей видимости, вновь пронзил острый приступ боли, и
он, поморщившись, согласно махнул рукой.
- Ан быть посему. Но перед этим пусть молитву прочтет громогласно и крестное
знамение на себя положит.
- Так она без креста и вовсе лечить не берется. А что до молитвы касаемо, так она их и
до лечения читает, и во время оного, и еще после, - обрадовался Константин.
Накануне, сразу по прибытии монашка, как только стало известно, что Арсений вызывает
Доброгневу, Константин вызвал старенького священника из храма Богородицы, стоящего на
главной и единственной площади Ожска, и попросил его помолиться вместе с собой за
успешную поездку, при этом непрерывно читая "Отче наш", только очень громко и отчетливо,
дабы непременно дошла молитва до Бога.
Весьма удивленный необычностью просьбы и в то же время до крайности ею
польщенный, священник отец Герасим старательно и со всем усердием в течение целого часа
бубнил "Отче наш", а по ту сторону двери, ведущей в небольшую моленную, стояла
Доброгнева, старательно запоминая слова. Когда она закашлялась, давая этим понять, что все
выучила, князь немедленно остановил отца Герасима, заявив, что он бы и всю ночь,
склонившись до земли пред иконами, простоял бы на коленях, да больная нога не позволяет.
- И еще исповедаться сей дщери надлежит, - заметил епископ, на что Константин
согласно закивал.
- Я тебя, отче, здесь обожду.
- Так я все уже сказал, княже, - недоуменно поднял вверх брови епископ.
- Задумка есть у меня одна, отче, - нашелся Константин. - Посоветоваться хочу и
благословенье получить.
Несколько поразмыслив и придя к выводу, что ничего худого в том нет - ведь не будет
же князь в богопротивном деле благословения у епископа просить, - отец Арсений
утвердительно кивнул, заметив благосклонно:
- Ин ладно.
Настроение у епископа и впрямь было приподнятым, невзирая на боли в спине. Не ожидал
он такого смирения от буйного князя, коему, будь его, Арсения, воля, он бы и селища самого
что ни на есть захудалого в управление не доверил бы. Может, и впрямь стоит помягче с ним
вести себя, дабы поддержать на первых порах? Упаси Бог, вновь на старые грехи потянет.
Еще лучше почувствовал он себя после лечебного сеанса у ведьмачки. Несколько
смущало лишь то обстоятельство, что пришлось разоблачаться перед девкой, хоть и не до
исподнего, но результат того стоил. Боль прошла уже к середине лечения, уступив место
состоянию блаженства. Через час епископ вышел к князю, значительно подобрев. На всегда
хмуром строгом его лице робким солнышком из-за поредевших туч уже проглядывала улыбка.
- Смиренна дева сия, только из глаз черти сыплются, как горох мелкий. Однако, - счел
он необходимым сохранить объективность, - боль мою оная отроковица утишила мигом, да и
молитвы читала бойко. Может, и впрямь наветы на нее возвели люди недобрые, - заметил он,
милостиво подавая Доброгневе руку для поцелуя и осеняя крестом ее покорно склоненную
голову. Отпустив ее жестом, он обратился к князю: - Так что у тебя там за думка такая? -
Арсений осторожно уселся на высокий резной стул-трон, в глубине души опасаясь, что боль
вернется, но все прошло благополучно, и он благосклонно воззрился на Константина.
Тот глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, я, наконец, приступил к изложению своей
идеи:
- Ведаю я, отче, что великое множество сирых да убогих людишек по земле Рязанской
ходят, милостыню прося Христа ради. Есть и увечные, в боях за Русь то ли руки лишившиеся,
то ли вовсе покалеченные, то ли слепые с рождения самого.
- То все в руце Божией. Стало быть, испытание им такое послано свыше, - вставил
епископ.
- Мыслится мне, что испытание не только им Господь уготовил, но и нам всем,
пробуждая милосердие к страждущим.
Арсений одобрительно кивнул, и теперь в его пытливом взгляде, устремленном на князя,
явственно можно было увидеть определенную долю уважения с легкой примесью удивления -
как-то очень уж резко изменил свое поведение этот русобородый здоровяк. Даже слишком
резко.
- Вот я и порешил испросить благословение твое, отче, на дело сие и, помолясь, основать
первый странноприимный дом. Там они и жить, и спать, и кормиться будут. Работу же им
какую-нибудь полегче подыскать завсегда можно, дабы не мыслили они себя дармоедами.
- Славное дело, - кивнул одобрительно епископ.
- А еще, отче, хочется мне школы учинить для детишек, дабы люд простой Закону
Божьему, и письму, и чтению, и счету сызмальства обучен был. Но тут уж без подмоги Церкви
не обойтись.
- Ныне прихожане мало жертвуют, - развел сокрушенно руками Арсений. - Вижу
оскудение великое в вере христианской у людишек. Я сам домишко свой во граде Рязани
только благодаря подмоге изрядной братца твоего старшего князя Глеба подновил малость, а
уж внове выстроить - гривен изыскать не смог.
- Да мне ни единой куны не надобно, - прервал жалобы епископа Константин. - О
другой подмоге просить хотел - с людишками подсобить. Монахи-то, я чаю, и грамоту
ведают, и счет умеют вести. Их по одному на деревню и хватило бы.
- Однако ни единого монастыря в моей епархии нет. Где ж я тебе, сыне, столь великое
множество монахов ученых изыщу?
- А ежели митрополиту отписать, дабы он со всех епископов по десятку-другому
грамотеев вытребовал?
Идея Арсению понравилась прежде всего потому, что не требовала ни единой куны для
своего осуществления, что скуповатому слуге Божьему пришлось весьма по душе. Он вновь
согласно закивал и тут же вспомнил:
- А про деревеньку-то, которая у Житобуда неправедно пребывает, как решим?
- Каюсь, отче, великий грех на мне. И все мед хмельной повинен. Но вину свою в
ближайшие пять дней исправлю непременно, вот только с Купавой дозволь погодить, отец
Арсений. - И Константин умоляюще уставился на седого епископа. - Ведаешь ли, как тяжко
с грехами расставаться, да еще разом - и мед не пить, и дела богоугодные править.
- Это оправданием быть не должно, - немедленно посуровел епископ. - Сумел
нагрешить, сумей и покаяться.
- Да я о другом, - поправился Константин, чувствуя, что лобовая атака не удалась и
надо действовать похитрее. - Порешил я наказание себе посуровее учинить, дабы соблазн
сплошь и рядом близ меня был, а я чтоб на него не поддался и искус сей дьявольский давил в
себе еженощно и ежечасно.
- Вон как, - изумленно воззрился на князя епископ и осторожно поинтересовался: - А
хватит ли духа, княже Константине, желания сии бесовские превозмочь? - Епископ вспомнил,
каков сам был всего-то десяток-другой лет назад, и сделал уверенный вывод, что такого
соблазна он бы одолеть не смог. Нет, если кратковременно, то да, но хватило бы его от силы на
два-три дня, а дальше...
- Вот уже три месяца выдерживаю, - развеял Константин его опасения, хоть и не до
конца. - Вроде как епитимия, только я сам ее на себя наложил.
"Никак и впрямь за ум взялся", - мелькнула мысль в голове Арсения, и он решил
согласиться, поставив условие:
- Быть посему, княже, но только ежели проведаю я, что обет свой ты порушил, тогда уж
снисхождения не жди.
- Благодарствую, отче. - И Константин радостно склонился для поцелуя к сухой, почти
невесомой старческой ладони, затем помог епископу подняться со стула и проводил до двери,
которую уже распахнул с другой стороны князь Глеб, осеняя себя крестом и почтительно
склоняясь перед Арсением.
На выходе он, что-то вспомнив, остановился и обернулся к Константину:
- Чуть не забыл по стариковской немощи. Ты уж там повели княжича своего языческим
именем более не кликать. Ну, куда это годится - Святослав какой-то. Ни в одних святцах
такого имени нет. Коли нарекли при крещении Евстафием, стало быть, так и величать
надлежит.
На этот момент, к своему стыду, Константин и внимания прежде не обращал.
Оправдывало его в собственных глазах лишь то простое обстоятельство, что знаком он с
мальчишкой был, по сути, всего лишь пару месяцев. К тому же и супруга его, несравненная
княгиня Фекла, называла сына лишь по крестильному христианскому имени и никак иначе.
Конечно, имя Святослав звучало несравненно красивее, нежели Евстафий, - полумонашеское,
отдававшее даже на слух запахом ладана и церковной плесени, но не спорить же с епископом
из-за такой ерунды, и Константин, не возражая, утвердительно кивнул в ответ. На том и
закончилось первое свидание представителей светской и духовной власти.
- А ты молодец, - заявил князь Глеб, крепко обнимая брата и широко, хотя и несколько
теа
...Поділитися у соцмережах
