Жанр: Учеба
Литература. Учебное пособие для учащихся 10 класса.
...ловек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а
он еще сам придумывает себе всякие неприятности, портит свою жизнь". За
восхищением стойкостью человеческого духа тут проглядывает то же самое
внутреннее смущение нигилиста перед неудержимой силой нравственных чувств и
страстей. К чему придумывать человеку поэтические тайны, зачем тянуться к
утонченным переживаниям, если он - всего лишь жалкий атом во Вселенной,
слабое биологическое существо, подверженное неумолимым естественным законам
увядания и смерти?
Базаров скептичен, но заметим, что теперь его скептицизм лишен
непоколебимой уверенности. Рассуждения о бессмысленности жизни при внешнем
отрицании заключают в себе тайное удивление высокими человеческими надеждами
и ожиданиями. Положение песчинки, атома, находящегося во власти безличных
стихий природы, Базарова, по-видимому, не удовлетворяет. Гордая сила
человеческого возмущения поднимает его над равнодушным муравьем, не
обладающим чувством сострадания.
Не умея ответить на роковые вопросы о драматизме любви, о смысле жизни,
о таинстве смерти, Базаров по-прежнему хочет с помощью современного
естествознания заглушить в себе ощущение трагической серьезности этих
вопросов. Масштаб притязаний Базарова здесь головокружительно смел и
значителен. Но как незаурядный человек, герой не может с самим собою
справиться: данные естественных наук его от этих тревог уже не оберегают. Он
склонен, как нигилист, упрекать себя в отсутствии равнодушия к презренны
(*121) аристократам, к несчастной любви, поймавшей его на жизненной дороге.
В минуты отчаяния, когда тайными тропами к нему подбирается "романтизм", он
негодует, топает ногами, грозит себе кулаком. Но в преувеличенной, отчаянной
дерзости этих упреков скрывается другое: и любовь, и поэзия, и сердечное
воображение прочно живут в его душе.
Возникшие перед Базаровым вопросы о смысле жизни, опровергающие его
прежний, упрощенный взгляд на человека и мир,- не пустяки. Так начинается
глубокий кризис веры героя в неизменную, биологизированную сущность
человека. Старое убеждение, что люди подобны деревьям в лесу, давало
Базарову возможность смотреть на мир оптимистически. Оно вселяло
уверенность, что нет нужды революционеру вникать в душу каждого человека в
отдельности. Люди все одинаковы: исправьте общество - болезней не будет.
Любовь к Одинцовой пробудила в Базарове тревожные сомнения: может быть,
точно всякий человек загадка? "Ненавидеть! - восклицает он.- Да вот,
например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа,- она
такая славная, белая,- вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства,
когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен
этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа
или Сидора... Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет;
ну, а дальше?"
По существу, здесь с предельной остротой ставится вопрос о неповторимой
ценности каждой человеческой личности и подвергаются критике идеи прогресса.
Стоит ли будущая белая изба, будущее материальное благоденствие смерти хотя
бы одного человеческого существа? Такие же вопросы будут преследовать и
героев Достоевского - от Раскольникова до Ивана Карамазова. Стоит ли будущая
мировая гармония одной лишь слезинки ребенка, упавшей в ее основание? Кто
оправдает бесчисленные человеческие жертвы, которые совершаются во благо
грядущих поколений? Могут ли считаться нравственными цветущие и
благоденствующие будущие поколения, если они, упиваясь гармонией, забудут,
какой жестокой и бесчеловечной ценой она куплена? А если не забудут -
значит, не будут благоденствовать и не будет никакой гармонии...
Тревожны и глубоки те вопросы, к которым пробивается смятенный Базаров.
И эти вопросы делают его душевно богаче, щедрее и человечнее. Слабость
Базарова в другом, в усиленном стремлении уйти от них, в презрительной
оценке их как чепухи и гнили, в попытках согласиться на малое,
втис-(*122)нуть себя и окружающее в узкие рамки "научных" закономерностей.
Делая это, Базаров раздражается, все более и более надламывается, становится
непоследовательным и вздорным в общении с Аркадием. Он грубо обходится с
ним, как бы вымещая на друге свою внутреннюю тревогу и боль: "Ты нежная
душа, размазня... Ты робеешь, мало на себя надеешься". Ну, а у самого
Базарова нет нежности в душе и робости перед красотой Одинцовой? "Ты
говоришь, как твой дядя. Принципов вообще нет - ты об этом не догадался до
сих пор!" Но разве у Базарова с некоторых пор не появилось принципа, во имя
которого он решил сладить с собою, со своим "романтизмом"?
Второй круг жизненных испытаний. Болезнь и смерть Базарова. Тургенев
еще раз проведет героя по тому же кругу, по которому он совершил один раз
свой жизненный путь. Но теперь ни в Марьине, ни в Никольском мы не узнаем
прежнего Базарова: затухают его блистательные споры, догорает несчастная
любовь. И лишь в финале, в могучей по своей поэтической силе сцене смерти
Евгения Базарова, в последний раз вспыхнет ярким пламенем, чтобы угаснуть
навек, его тревожная, но любящая жизнь душа.
Второй круг жизненных странствий Базарова сопровождают последние
разрывы: с семейством Кирсановых, с Фенечкой, с Аркадием и Катей, с
Одинцовой и, наконец, роковой для Базарова разрыв с мужиком. Вспомним сцену
свидания Базарова с Тимофеичем. С радостной улыбкой, с лучистыми морщинами,
сердобольный, не умеющий лгать и притворяться, Тимофеич олицетворяет ту
поэтическую сторону народной жизни, от которой Базаров презрительно
отворачивается. В облике Тимофеича "сквозит и тайно светит что-то вековое,
христианское: "крошечные слезинки в съеженных глазах" как символ народной
судьбы, народного долготерпения, сострадания. Певуча и
одухотворенно-поэтична народная речь Тимофеича - упрек жестковатому
Базарову: "Ах, Евгений Васильевич, как не ждать-то-с! Верите ли Богу, сердце
изныло на родителей на ваших глядючи". Старый Тимофеич тоже ведь один из тех
"отцов", к культуре которых молодая демократия отнеслась не очень
почтительно. "Ну, не ври",- грубо перебивает его Базаров. "Ну, хорошо,
хорошо! не расписывай",- обрывает он душевные признания Тимофеича. А в ответ
слышит укоризненный вздох. Словно побитый, покидает несчастный старик
Никольское.
Дорого обходится Базарову это подчеркнутое пренебрежение поэтической
сущностью жизни народной, глубиной и (*123) серьезностью крестьянской жизни
вообще. В подтрунивании над мужиком к концу романа появляется умышленное,
наигранное равнодушие, снисходительную иронию сменяет шутовство: "Ну,
излагай мне свои воззрения на жизнь, братец, ведь в вас, говорят, вся сила и
будущность России, от вас начнется новая эпоха в истории..." Герой и не
подозревает, что в глазах мужика он является сейчас не только барином, но и
чем-то вроде "шута горохового". Неотвратимый удар судьбы читается в
финальном эпизоде романа: есть, бесспорно, что-то символическое и роковое в
том, что смелый "анатом" и "физиолог" губит себя при вскрытии трупа мужика.
Есть и психологическое объяснение неверному жесту Базарова-медика. В финале
романа перед нами смятенный, потерявший самообладание человек. "Странная
усталость замечалась во всех его движениях, даже походка его, твердая и
стремительно смелая, изменилась".
Суть трагического конфликта романа удивительно точно сформулировал
сотрудник журнала Достоевского "Время" Н. Н. Страхов: "Глядя на картину
романа спокойнее и в некотором отдалении, мы легко заметим, что, хотя
Базаров головою выше всех других лиц, хотя он величественно проходит по
сцене, торжествующий, поклоняемый, уважаемый, любимый и оплакиваемый, есть,
однако же, что-то, что в целом стоит выше Базарова. Что же это такое?
Всматриваясь внимательнее, мы найдем, что это высшее - не какие-нибудь лица,
а та жизнь, которая их воодушевляет. Выше Базарова - тот страх, та любовь,
те слезы, которые он внушает. Выше Базарова - та сцена, по которой он
проходит. Обаяние природы, прелесть искусства, женская любовь, любовь
семейная, любовь родительская, даже религия, все это - живое, полное,
могущественное,- составляет фон, на котором рисуется Базаров... Чем дальше
мы идем в романе... тем мрачнее и напряженнее становится фигура Базарова, но
вместе с тем все ярче и ярче фон картины".
Но перед лицом смерти слабыми оказались опоры, поддерживающие некогда
базаровскую самоуверенность: медицина и естественные науки, обнаружив свое
бессилие, отступили, оставив Базарова наедине с самим собой. И тут пришли на
помощь к герою силы, когда-то им отрицаемые, но хранимые на дне его души.
Именно их герой мобилизует на борьбу со смертью, и они восстанавливают
цельность и стойкость его духа в последнем испытании. Умирающий Базаров
прост и человечен: отпала надобность скрывать свой "романтизм", и вот душа
героя освобождается от плотин, бурлит и пенится, как полноводная река.
Базаров (*124) умирает удивительно, как умирали у Тургенева русские люди в
"Записках охотника". Он думает не о себе, а о своих родителях, готовя их к
ужасному концу. Почти по-пушкински прощается герой с возлюбленной и говорит
языком поэта: "Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет". Любовь к
женщине, любовь сыновняя к отцу и матери сливаются в сознании умирающего
Базарова с любовью к родине, к таинственной России, оставшейся не до конца
разгаданной для Базарова: "Тут есть лес".
С уходом Базарова поэтическое напряжение романа спадает, "полуденный
зной" сменяет "белая зима" "с жестокой тишиной безоблачных морозов". Жизнь
входит в будничное русло, вершатся две свадьбы в доме Кирсановых, выходит
замуж "не по любви, а по убеждению" Анна Сергеев Одинцова. Но отблеск
трагической смерти Базарова лежит на последних страницах. Со смертью его
осиротела жизнь: и счастье вполсчастья и радость вполрадости. Осиротел и
Павел Петрович, ему не с кем спорить и нечем жить: "Стоит взглянуть на него
в русской церкви, когда, прислонясь в сторонке к стене, он задумывается и
долго не шевелится, горько стиснув губы, потом вдруг опомнится и начнет
почти незаметно креститься".
Так нарастает, ширится в эпилоге романа скорбная тема сиротства, в
бледных улыбках жизни чувствуются еще не выплаканные слезы. Усиливаясь,
напряжение достигает кульминации и разрешается строками финального реквиема
удивительной красоты и духовной мощи. В его строках продолжается полемика с
отрицаниями любви и поэзии, с вульгарно-материалистическими взглядами на
сущность жизни и смерти, с теми крайностями базаровских воззрений, которые
он искупил своей трагической судьбой. Ведь, с точки зрения
Базарова-натуралиста, смерть - дело естественное и простое: всего лишь
разложение одних форм вещества и переход его в другие формы, а потому и
отрицать смерть, по-видимому, бессмысленно. Однако логика натуралиста
оказывается малоуспокоительной - иначе зачем же Базаров призывает к себе
любовь и зачем говорит языком поэта? "Может ли возмущать нас процесс
превращения трупов наших в великолепную растительность полей, а полевых
цветов в орган мышления? - задавал вопрос один из учителей Базарова Я.
Молешотт и отвечал так: - Кто понимает эту взаимную зависимость всего
существующего, тому она не может быть неприятной".
Тургенев спорит с таким воззрением на жизнь человека, которое сродни
"великому спокойствию равнодушной при-(*125)роды". Поэтическое, любящее
существо - человек не может смириться с бездумным отношением к гибели
неповторимой и не заменимой никем человеческой личности. И цветы на могиле
Базарова призывают нас к "вечному примирению и к жизни бесконечной", к вере
во всесилие святой, преданной любви.
Искупая смертью односторонность своей жизненной программы, Базаров
оставляет миру позитивное, творческое, исторически ценное как в самих его
отрицаниях, так и в том, что скрывалось за ними. Не потому ли в конце романа
воскрешается тема народной, крестьянской России, перекликающаяся с началом.
Сходство двух этих картин очевидно, хотя и различие тоже: среди российского
запустения, среди расшатанных крестов и разоренных могил появляется одна,
"которую не топчет животное: одни птицы садятся на нее и поют на заре".
Герой усыновлен народной Россией, которая помнит о нем. Две великие любви
освящают могилу Базарова - родительская и народная...
Итог тургеневского романа не похож на традиционную развязку, где злые
наказываются, а добродетельные вознаграждаются. Применительно к "Отцам и
детям" отпадает вопрос о том, на чьей стороне безусловные симпатии или столь
же безусловные антипатии писателя: здесь изображается трагическое состояние
мира, по отношению к которому всякие однозначно-категорические вопросы
теряют смысл.
"Отцы и дети" в русской критике. Современная Тургеневу критика, за
исключением статьи Н. Н. Страхова, не учитывала качественной природы
конфликта и впадала в ту или иную односторонность. Раз "отцы" у Тургенева
оставались до известной степени правыми, появлялась возможность
сосредоточить внимание на доказательстве их правоты, упуская из виду ее
относительность. Так читала роман либеральная и консервативная критика.
Демократы, в свою очередь, обращали внимание на слабости "аристократии" и
утверждали, что Тургенев "выпорол отцов". При оценке характера главного
героя, Базарова, произошел раскол в лагере самой революционной демократии.
Критик "Современника" Антонович обратил внимание на относительно слабые
стороны базаровского характера. Абсолютизируя их, он написал критический
памфлет "Асмодей нашего времени", в котором назвал героя карикатурой на
молодое поколение. Писарев, заметивший только правду базаровских суждений,
восславил торжествующего нигилиста, не обратив никакого внимания на
внутренний трагизм базаровского характера.
(*126) Сам автор "Отцов и детей" оказался, в известном смысле, жертвой
разгоравшейся в русском обществе борьбы, спровоцированной его романом. С
недоумением и горечью он останавливался, опуская руки, перед хаосом
противоречивых суждений: приветствий врагов и пощечин друзей. В письме
Достоевскому, который наиболее глубоко понял роман и оказал влияние на
критическую статью о нем Н. Н. Страхова, Тургенев с огорчением писал:
"...Никто, кажется, не подозревает, что я попытался в нем представить
трагическое лицо - а все толкуют: - зачем он так дурен? или - зачем он так
хорош?"
Тургенев писал "Отцов и детей" с тайной надеждой, что русское общество
прислушается к его предупреждениям, что "правые" и "левые" одумаются и
прекратят братоубийственные споры, грозящие трагедией как им самим, так и
судьбе России. Он еще верил, что его роман послужит делу сплочения
общественных сил. Расчет этот не оправдался: разбилась мечта Тургенева о
едином и дружном всероссийском культурном слое общества. Появление романа
лишь ускорило процесс идейного размежевания, вызвав эффект, обратный
ожидаемому. Назревал мучительный разрыв Тургенева с русским читателем, тоже
по-своему отражавший крах надежд на союз всех антикрепостнических сил.
Идейное бездорожье. "Дым". В трудные дни духовного бездорожья, на
закате молодости, вновь вспыхнула ярким пламенем романтическая любовь
Тургенева к Полине Виардо, всегда спасавшая его в трудных ситуациях. Он
познакомился с гениальной певицей, другом Жорж Санд, 1 ноября 1843 года во
время гастролей в Петербурге Итальянской оперы и отныне называл это событие
"священным днем" своей жизни. Любовь, которую испытывал Тургенев к Полине
Виардо, была необычной, одухотворенно-романтической. Средневековое рыцарство
со священным культом "прекрасной дамы" светилось в ней. В демократическом
кружке Некрасова и Белинского, а потом и Чернышевского с Добролюбовым
приземленнее и проще смотрели на "таинственные отношения" между мужчиной и
женщиной и к тургеневскому романтическому чувству относились с иронической
улыбкой, как к чудачеству аристократа. Тем не менее до самой старости
Тургенев любил избранницу своего сердца свежо и молодо, весенним чувством
первой любви, в которой чувственность поднималась до чистейшего духовного
огня.
Весной 1863 года Полина Виардо простилась с парижской публикой и
переехала с семьей в немецкий город Баден-(*127)Баден. Вслед за нею и
Тургенев приобрел здесь участок земли, прилегавший к вилле Виардо, и
построил дом. Связи писателя с Россией ослабевали. Если раньше его, как
перелетную птицу, с наступлением весенних дней неудержимо тянуло в Россию,
то теперь наезды в Москву и Петербург торопливы. Он рвется в Баден-Баден.
Его письма к единственному светилу своей жизни полны почти юношеских
признаний: "Ах, мои чувства к Вам слишком велики и могучи. Я не могу больше
жить вдали от Вас, я должен чувствовать Вашу близость, наслаждаться ею,-
день, когда мне не светили Ваши глаза,- день потерянный". "Я чувствую
постоянно на своей голове дорогую тяжесть Вашей любимой руки - и так
счастлив сознанием, что Вам принадлежу, что мог бы уничтожиться в
непрестанном поклонении!"
Духовная бесприютность, идейная смута, овладевшие Тургеневым в связи с
крахом либеральных надежд, еще сильнее прибивали писателя к чужой семье,
которую он считал своею и в которой его все любили. В России же он видел
теперь лишь брожение, отсутствие всего твердого и определившегося. "Все наши
так называемые направления - словно пена на квасу: смотришь - вся
поверхность покрыта,- а там и ничего нет, и след простыл..." "Говорят иные
астрономы, что кометы становятся планетами, переходя из газообразного
состояния в твердое; всеобщая газообразность России меня смущает - и
заставляет думать, что мы еще далеки от планетарного состояния. Нигде ничего
крепкого, твердого - нигде никакого зерна; не говорю уже о сословиях - в
самом народе этого нет".
В таком настроении Тургенев и начал работу над романом "Дым", который
был опубликован в мартовском номере "Русского вестника" за 1867 год. Это
роман глубоких сомнений и слабо теплящихся надежд. В нем изображается особое
состояние мира, периодически случающееся в истории человечества: люди
потеряли освещающую их жизнь цель, смысл жизни заволокло туманом. Герои
живут и действуют как впотьмах: спорят, ссорятся, суетятся, бросаются в
крайности.
Тургенев наносит удары и по правительственной партии, и по
революционной эмиграции. В жизни, охваченной "газообразным" движением идей и
мнений, трудно человеку сохранить уверенность в себе. И вот главный герой,
Литвинов, задыхаясь в хаосе пустых мнений, бесконечных и назойливых
словопрений, вдруг попадает во власть живой, напряженной, трагической любви.
Она налетает как вихрь и берет в плен всего человека. Для Литвинова и Ирины
в этой (*128) страсти открывается единственный живой исход и спасение от
духоты окружающей жизни. На фоне "дыма", всеобщего омертвения, анемии
человеческих чувств роман Литвинова и Ирины в Баден-Бадене ярок своей
порывистостью, безоглядностью, своей огненной, разрушительной красотой.
"Культурнические" идеи Тургенева в какой-то мере выражает другой герой
романа - Потугин. Он считает, что Россия - европейская страна, призванная
органически освоить достижения западной цивилизации, чтобы двинуться;
вперед. Основной удар Потугин наносит русскому самохвальству. Но в своих
критических высказываниях герой впадает в крайности нигилизма,
оскорбительные для русского человека. Правда, Тургенев дает понять, что сам
Потугин страдает от желчности и ворчливости, порожденной внутренним
бессилием этого потерянного, несчастного, неустроенного человека.
В финале романа есть слабый намек на отдаленное будущее России - на
переход ее из "газообразного" состояния в "планетарное". Медленно
освобождается Литвинов от "дыма" баденских впечатлений. Он возвращается на
родину и в деревенской глуши ведет скромную "культурническую" работу. В
одном из писем тех лет Тургенев сказал: "Народная жизнь переживает
воспитательный период, внутреннего, хорового развития, разложения и
сложения; ей нужны помощники - не вожаки; когда этот период кончится, снова
появятся крупные, оригинальные личности".
"Дым" не принес Тургеневу успеха. Демократы не могли простить писателю
карикатурного изображения революционной эмиграции, консерваторы -
сатирического изображения придворных в сцене пикника русских генералов в
Баден-Бадене. Всеобщее недовольство вызвал Потугин. Анонимный рецензент
газеты "Голос" заявлял: "Не с любовью глядит господин Тургенев на Россию "из
своего прекрасного далека", презреньем мечет он в нее оттуда!" Ф. И. Тютчев
обвинил Тургенева в полном "отсутствии национального чувства". Достоевский в
романе "Бесы" вывел Тургенева в карикатурном образе "русского европейца",
писателя Кармазинова.
Общественный подъем 70-х годов. Роман "Новь". В начале 70-х годов в
России наметился новый общественный подъем, связанный с деятельностью
революционного народничества. Это опять повернуло Тургенева лицом к России.
Теплый луч надежды и веры согрел последнее десятилетие его жизни.
Однако отношение Тургенева к революционному движе-(*129)нию было
по-прежнему сложным. Он не разделял народнических политических программ. Ему
казалось, что революционеры страдают нетерпением и слишком торопят русскую
историю. Их деятельность не бесполезна в том смысле, что они будоражат
общество, подталкивают правительство к реформам. Но возможно и обратное:
напуганная их революционным экстремизмом власть пойдет к реакции.
Истинно полезными деятелями русского прогресса, по Тургеневу, должны
явиться "постепеновцы", "третья сила", занимающая промежуточное положение
между правительственной партией и примыкающей к ней либеральной, с одной
стороны, и революционными народниками - с другой. Откуда же ждет писатель
появление этой силы? Если в 50-60-х годах он возлагал надежды на
"постепеновцев" сверху (культурное дворянство и его либеральная партия), то
теперь считает, что "третья сила" должна прийти снизу, из народа.
Роману "Новь" Тургенев предпосылает эпиграф "Из записных книжек
хозяина-агронома": "Поднимать следует новь не поверхностно скользящей сохой,
но глубоко забирающим плугом". Здесь содержится прямой упрек
"нетерпеливцам": это они пытаются поднимать новь поверхностно скользящей
сохой. В письме А. П. Философовой от 22 февраля 1872 года Тургенев сказал:
"Пора у нас в России бросить мысль о "сдвигании гор с места" - о крупных,
громких и красивых результатах; более, чем когда-либо и где-либо, следует у
нас удовлетворяться малым, назначать себе тесный круг действия".
Глубоко забирающим плугом поднимает новь в романе Тургенева
"постепеновец" Соломин. Демократ по происхождению, он сочувствует
революционерам и уважает их. Но путь, который они избрали, Соломин считает
заблуждением, в революцию он не верит. Представитель "третьей силы", он, как
и революционные народники, находится на подозрении у правительственных
консерваторов калломейцевых и действующих "применительно к подлости"
либералов сипягиных. Эти герои изображаются в беспощадно сатирическом свете.
Никаких надежд на правительственные верхи и дворянскую либеральную
интеллигенцию писатель уже не питает. Он ждет реформаторского движения
"снизу", из русских демократических глубин.
В Соломине писатель подмечает характерные черты великоросса: так
называемую "сметку", "себе на уме", "способность и любовь ко всему
прикладному, техническому", практический смысл и своеобразный "деловой
идеализм". Эти (*130) качества Тургенев считал глубоко русскими, народными,
начиная с первого очерка "Записок охотника" - вспомним тип крестьянина Хоря.
В отличие от революционеров - Нежданова, Маркелова, Марианны - Соломин
не "бунтует" народ, а занимается практической деятельностью: организует
фабрику на артельных началах, строит школу и библиотеку. Именно такая
негромкая, но основательная работа способна, по Тургеневу, обновить лицо
родной земли. Россия страдает не от нехватки героического энтузиазма, а от
практической беспомощности, от неумения "не спеша делать" простое и
будничное дело.
Последние годы жизни Тургенева. Роман "Новь" стал последним крупным
произведением писателя. Теперь он занялся подведением итогов, создавая цикл
"Стихотворений в прозе". В поэтически отточенной форме здесь нашли отражение
все ведущие мотивы его творчества. Книга открывалась стихотворением
"Деревня" - "Последний день июня месяца: на тысячу верст кругом Россия -
родной край",- а завершалась она гимном русскому языку, крылатой фразой: "Но
нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!"
Последние годы жизни Тургенева были озарены радостным сознанием того,
что Россия высоко ценит его литературные заслуги. Приезды писателя на родину
в 1879 и 1880 годах превратились в шумные чествова
...Поділитися у соцмережах
