Жанр: Учеба
Литература. Учебное пособие для учащихся 10 класса.
... Лопахина со свойственной этой прослойке
душевной ограниченностью; наконец, революционная окрыленность Пети и Ани,
устремленных в "светлое будущее".
Однако центральное с виду событие - борьба за вишневый сад - лишено
того значения, какое отвела бы ему классическая драма и какое, казалось бы,
требует сама логика расстановки в пьесе действующих лиц. Конфликт,
основанный на противоборстве социальных сил, у Чехова приглушен. Лопахин,
русский буржуа, лишен хищнической хватки и агрессивности по отношению к
дворянам Раневской и Гаеву, а дворяне нисколько не сопротивляются ему.
Получается так, словно бы имение само плывет ему в руки, а он как бы нехотя
покупает вишневый сад.
В чем же главный узел драматического конфликта? Вероятно, не в
экономическом банкротстве Раневской и Гаева. Ведь уже в самом начале
лирической комедии у них есть прекрасный вариант экономического процветания,
по доброте сердечной предложенный тем же Лопахииым: сдать сад в аренду под
дачи. Но герои от него отказываются. Почему? Очевидно, потому, что драма их
существования более глубока, чем элементарное разорение, глубока настолько,
что деньгами ее не поправишь и угасающую в героях волю к жизни не вернешь.
С другой стороны, и покупка вишневого сада Лопахиным тоже не устраняет
более глубокого конфликта этого человека с миром. Торжество Лопахина
кратковременно, оно быстро сменяется чувством уныния и грусти. Этот странный
купец обращается к Раневской со словами укора и упрека: "Отчего же, отчего
вы меня не послушали? Бедная моя, хорошая, не вернешь теперь". И как бы в
унисон со всеми героями пьесы Лопахин произносит со слезами знаменательную
фразу: "О, скорее бы все это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша
нескладная, несчастливая жизнь".
Здесь Лопахин впрямую касается скрытого, но главного источника
драматизма: он заключен не в борьбе за вишневый сад, а в субъективном
недовольстве жизнью, в равной мере, хотя и по-разному, переживаемом всеми
без исклю-(*206)чения героями "Вишневого сада". Жизнь идет нелепо и
нескладно, никому не приносит она ни радости, ни ощущения счастья. Не только
для основных героев несчастлива эта жизнь, но и для Шарлотты, одинокой и
никому не нужной со своими фокусами, и для Епиходова с его постоянными
неудачами, и для Симеонова-Пищика с его вечной нуждою в деньгах.
Драма жизни заключается в разладе самых существенных, корневых ее
основ. И потому у всех героев пьесы есть ощущение временности своего
пребывания в мире, чувство постепенного истощения и отмирания тех форм
жизни, которые когда-то казались незыблемыми и вечными. В пьесе все живут в
ожидании неотвратимо надвигающегося рокового конца. Распадаются старые
основы жизни и вне и в душах людей, а новые еще не нарождаются, в лучшем
случае они смутно предчувствуются, причем не только молодыми героями драмы.
Тот же Лопахин говорит: "Иной раз, когда не спится, я думаю: Господи, Ты дал
нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы
сами должны бы по-настоящему быть великанами".
Грядущее задает людям вопрос, на который они, по своей человеческой
слабости, не в состоянии дать ответа. Есть в самочувствии чеховских героев
ощущение какой-то обреченности и призрачности их существования. С самого
начала перед нами люди, тревожно прислушивающиеся к чему-то неотвратимому,
что грядет впереди. Это дыхание конца вносится в самое начало пьесы. Оно не
только в известной всем роковой дате 22 августа, когда вишневый сад будет
продан за долги. Есть в этой дате и иной, символический смысл - абсолютного
конца целого тысячелетнего уклада русской жизни. В свете абсолютного конца
призрачны их разговоры, неустойчивы и капризно-переменчивы отношения. Люди
как бы выключены на добрую половину своего существования из набирающего темп
потока жизни. Они живут и чувствуют вполсилы, они безнадежно опаздывают,
отстают.
Символична и кольцевая композиция пьесы, связанная с мотивом опоздания
сначала к приходу, а потом к отходу поезда. Чеховские герои глуховаты по
отношению друг к другу не потому, что они эгоисты, а потому, что в их
ситуации полнокровное общение оказывается попросту невозможным. Они бы и
рады достучаться друг до друга, но что-то постоянно "отзывает" их. Герои
слишком погружены в переживание внутренней драмы, с грустью
огля-(*207)дываясь назад и с робкими надеждами всматриваясь вперед.
Настоящее остается вне сферы главного их внимания, а потому и на полную
взаимную "прислушливость" им просто не хватает сил.
Русский театральный критик А. Р. Кугель в начале XX века так
охарактеризовал основную атмосферу "Вишневого сада": "Все, вздрагивая и со
страхом озираясь, чего-то ждут... Звука лопнувшей струны, грубого появления
босяка, торгов, на которых продадут вишневый сад. Конец идет, приближается,
несмотря на вечера с фокусами Шарлотты Ивановны, танцами под оркестр и
декламацией. Оттого смех не смешон, оттого фокусы Шарлотты Ивановны скрывают
какую-то внутреннюю пустоту. Когда вы следите за импровизированным балом,
устроенным в городишке, то до очевидности знаете, что сейчас придет
кто-нибудь с торгов и объявит о том, что вишневый сад продан,- и потому вы
не можете отдаться безраздельно во власть веселья. Вот прообраз жизни, как
она рисуется Чехову. Непременно придут смерть, ликвидация, грубая,
насильственная, неизбежная, и то, что мы считали весельем, отдыхом,
радостью,- только антракт в ожидании поднятия занавеса над финальной
сценой... Они живут, обитатели "Вишневого сада", как в полусне, призрачно,
на границе реального и мистического. Хоронят жизнь. Где-то "лопнула струна".
И самые молодые из них, едва расцветающие, как Аня, словно принаряжены во
все белое, с цветами, готовые исчезнуть и умереть".
Перед лицом надвигающихся перемен победа Лопахина - условная победа,
как поражение Раневской - условное поражение. Уходит время для тех и других.
Есть в "Вишневом саде" что-то и от чеховских инстинктивных предчувствий
надвигающегося на него рокового конца: "Я чувствую, как здесь я не живу, а
засыпаю или все ухожу, ухожу куда-то без остановки, как воздушный шар".
Через всю пьесу тянется этот мотив ускользающего времени. Когда-то мы с
тобой, сестра, спали вот в этой самой комнате, а теперь мне уже пятьдесят
один год, как это ни странно",- говорит Гаев. "Да, время идет",- вторит ему
Лопахин.
Время идет! Но кому суждено быть творцом новой жизни, кто насадит новый
сад? Жизнь не дает пока ответа на этот вопрос. Готовность есть как будто бы
у Пети и Ани. И там, где Трофимов говорит о неустроенности жизни старой и
зовет к жизни новой, автор ему определенно сочувствует. Но в рассуждениях
Пети нет личной силы, (*208) в них много слов, похожих на заклинания, а
порой проскальзывает и некая пустопорожняя болтливость, сродни
разговорчивости Гаева. К тому же он "вечный студент", "облезлый барин". Не
такие люди овладевают жизнью и становятся творцами и хозяевами ее. Напротив,
жизнь сама Петю изрядно потрепала. Подобно всем недотепам в пьесе, он
нескладен и бессилен перед нею. Молодость, неопытность и жизненная
неприспособленность подчеркнуты и в Ане. Не случайно же Чехов предупреждал
М. П. Лилину: "Аня прежде всего ребенок, веселый, до конца не знающий
жизни".
Итак, Россия, как она виделась Чехову на рубеже двух веков, еще не
выработала в себе действенный идеал человека. В ней зреют предчувствия
грядущего переворота, но люди пока к нему не готовы. Лучики правды,
человечности и красоты есть в каждом из героев "Вишневого сада". Но они так
разрозненны и раздроблены, что не в силах осветить грядущий день. Добро
тайно светит повсюду, но солнца нет - пасмурное, рассеянное освещение,
источник света не сфокусирован. В финале пьесы есть ощущение, что жизнь
кончается для всех, и это не случайно. Люди "Вишневого сада" не поднялись на
высоту, которой требует от них предстоящее испытание. А Чехов писал
"Вишневый сад" в преддверии революции 1905 года.
Это была его последняя драма. Весной 1904 года здоровье писателя резко
ухудшилось, предчувствия не обманули его. По совету врачей он отправился на
лечение в курортный немецкий городок Баденвейлер. Здесь 2 (15) июля 1904
года Антон Павлович Чехов скоропостижно скончался на сорок пятом году жизни.
Вопросы и задания: Как повлияла на мироощущение Чехова эпоха 80-х
годов? Каковы существенные особенности реализма Чехова? Как относился Чехов
к труду самовоспитания? Какие впечатления детских лет оказали влияние на
формирование его личности и художественного таланта? Что отличало Чехова от
его братьев? Какое влияние на творчество Чехова оказала учеба на медицинском
факультете Московского университета и последующая практика врача? Чем
отличаются ранние чеховские рассказы от юмористической беллетристики его
современников? Каковы особенности юмора раннего Чехова? Как переосмысливает
Чехов традиционные темы русской классической литературы? Что изменяется в
творчестве Чехова второй половины 80-х годов? Объясните, почему Чехову не
удалось написать роман. В чем своеобразие народной темы в творчестве Чехова
второй половины 80-х годов? Почему Чехова привле-(*209)кает мироощущение
ребенка? Почему повесть "Степь" считают итоговой в творчестве Чехова 80-х
годов? Какие новые мотивы появляются в творчестве Чехова 90-х годов? Почему
Чехов предпринял путешествие на остров Сахалин? В чем своеобразие обращения
Чехова к общественной проблематике? Раскройте широкий обобщающий смысл
героев и сюжета повести Чехова "Палата No 6". Что нового внес Чехов 90-х
годов в изображение народной жизни? Какие перемены происходят в реализме
позднего Чехова (на материале "маленькой трилогии")? Как изображает Чехов
процесс духовного оскудения человека (на примере рассказа "Ионыч")? Чем
отличается "новая драма" Чехова от классической европейской драмы? В чем
жанровое своеобразие "Вишневого сада"? Покажите на конкретных примерах
двойственное освещение всех действующих лиц пьесы. Что привлекает и что
настораживает вас в старых хозяевах вишневого сада? Можно ли видеть в
Лопахине истинного хозяина жизни? Какой глубинный конфликт, переживаемый
всеми героями без исключения, приглушает их борьбу за вишневый сад?
О МИРОВОМ ЗНАЧЕНИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
К концу XIX века русская литература обретает мировую известность и
признание. По словам австрийского писателя Стефана Цвейга, в ней видят
пророчество "о новом человеке и его рождении из лона русской души". Секрет
успеха русской классики заключается в том, что она преодолевает ограниченные
горизонты западноевропейского гуманизма, в котором, начиная с эпохи
Возрождения, человек осознал себя венцом природы и целью творения, присвоив
себе божественные функции. На раннем этапе гуманистическое сознание сыграло
свою прогрессивную роль. Оно способствовало раскрепощению творческих сил
человеческой личности и породило "титанов Возрождения". Но постепенно
возрожденческий гуманизм стал обнаруживать существенный изъян. Обожествление
свободной человеческой личности вело к торжеству индивидуализма.
Раскрепощались не только созидательные, но и разрушительные инстинкты
человеческой природы. "Люди совершали самые дикие преступления и ни в коей
мере в них не каялись и поступали они так потому, что последним критерием
для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно
чувствовавшая себя -личность",- замечал известный русский ученый А. Ф. Лосев
в труде "Эстетика Возрождения".
Русская классическая литература утверждала в европейском сознании идею
нового человека и новой человечности. А. Н. Островский еще на заре 60-х
годов отметил самую существенную особенность русского художественного
сознания: "...В иностранных литературах (как нам кажется) произведения,
узаконивающие оригинальность типа, то есть личность, стоят всегда на первом
плане, а карающие личность - на втором плане и часто в тени; а у нас в
России наоборот. Отличительная черта русского народа, отвращение от всего
резко определившегося, от всего специального, личного, эгоистически
отторгшегося от общечеловечес-(*211)кого, кладет и на художество особый
характер; назовем его характером обличительным. Чем произведение изящнее,
чем оно народнее, тем больше в нем этого обличительного элемента".
Жизнь личная, обособленная от жизни народной, с точки зрения русского
писателя, чрезвычайно ограниченна и скудна. "Солдатом быть, просто
солдатом",- решает Пьер Безухов, ощущая в душе своей "скрытую теплоту
патриотизма", которая объединяет русских людей в минуту трагического
испытания и сливает капли человеческих индивидуальностей в живой действующий
коллектив, в одухотворенное целое, укрупняющее и укрепляющее каждого, кто
приобщен к нему.
И наоборот. Всякое стремление обособиться от народной жизни, всякие
попытки индивидуалистического самоограничения воспринимаются русским
писателем как драматические, угрожающие человеческой личности внутренним
распадом. Достоевский показывает, какой катастрофой оборачивается для
человека фанатическая сосредоточенность на идее, далекой от народных
нравственных идеалов, враждебной им. Мы видим, как скудеет душа
Раскольникова, все более замыкающаяся в себе, в тесные пределы своей идейной
"арифметики", как теряются одна за другой живительные связи с окружающими
людьми, как разрушается в сознании героя главное ядро человеческой общности
- семейные чувства. "Тюрьмой" и "гробом" становится для Раскольникова его
собственная душа, похожая на усыпальницу. Неспроста возникает в романе
параллель со смертью и воскрешением евангельского Лазаря из Вифании. Только
самоотверженная любовь Сонечки Мармеладовой пробивает брешь в скорлупе
раскольниковского одиночества, воскрешает его умирающее "я" к новой жизни, к
новому рождению.
Таким образом, понимание личности в русской классической литературе
второй половины XIX века выходило за пределы ограниченных буржуазных
представлений о ценности индивида. В "Преступлении и наказании" Достоевского
опровергалась арифметически однолинейная альтернатива, провозглашенная в
середине XIX века немецким философом Максом Штирнером: "Победить или
покориться - таковы два мыслимых исхода борьбы. Победитель становится
властелином, а побежденный превращается в подвластного; первый осуществляет
идею величества и "права суверенитета", а второй почтительно и верноподданно
выполняет "обязанности подданства". Проходя через искушение
индивидуалистическим своеволием, герои Достоевского (*212) приходят к
открытию, что "самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное
самопожертвование всего себя в пользу всех есть... признак высочайшего
развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания,
высочайшей свободы собственной воли" (Достоевский Ф. М. "Зимние заметки о
летних впечатлениях"). В поисках "нового человека" русская литература
проявляла повышенный интерес к патриархальному миру с присущими ему формами
общинной жизни, в которых человеческая личность почти полностью растворена.
Поэтизация патриархальных форм общности встречается у Гончарова в "Обломове"
и "Обрыве", у Толстого в "Казаках" и "Войне и мире", у Достоевского в финале
"Преступления и наказания". Но эта поэтизация не исключала и критического
отношения к патриархальности со стороны всех русских писателей второй
половины XIX века. Их вдохновлял идеал "третьего пути", снимающего
противоречия между элементарным патриархальным общежитием и эгоистическим
обособлением, где высокоразвитая личность оставалась предоставленной сама
себе. Художественная мысль Гончарова в "Обломове" в равной мере остро
ощущает ограниченность "обломовского" и "штольцевского" существования и
устремляется к гармонии, преодолевающей крайности двух противоположных
жизненных укладов. Поэтизируя "мир" казачьей общины с его природными ритмами
в повести "Казаки", Толстой признает за Олениным, а потом, в эпилоге "Войны
и мира", и за Пьером Безуховым высокую правду нравственных исканий, раздумий
о смысле жизни, о человеческой душе, свойственных развитому интеллекту.
Изображение судьбы человеческой в диалектическом единстве с судьбою народной
никогда не оборачивалось в русской литературе принижением личного начала,
культом малого в человеке. Наоборот. Именно на высшей стадии своего
духовного развития герои "Войны и мира" приходят к правде жизни "миром".
Русская литература очень недоверчиво относилась к человеку "касты",
"сословия", той или иней социальной раковины. Настойчивое стремление
воссоздать полную картину связей героя с миром, конечно, заставляло
писателей показывать жизнь человека и в малом кругу его общений, в теплых
узах семейного родства, дружеского братства, сословной среды. Русский
писатель был очень чуток к духовному сиротству, а к так называемой "ложной
общности" - к казенному, формальному объединению людей, к толпе, охваченной
разрушительными инстинктами,- он был непримирим. "Скрытая теплота
патриотизма" (*213) Толстого, сплотившая группу солдат и командиров на
батарее Раевского, удерживает в себе и то чувство "семейственности", которое
в мирной жизни свято хранили Ростовы. Но с малого начинался отсчет большого.
Поэтизируя "мысль семейную", русский писатель шел далее: "родственность",
"сыновство", "отцовство" в его представлениях расширялись, из первоначальных
клеточек человеческого общежития вырастали коллективные миры, обнимающие
собою народ, нацию, человечество.
Крестьянская семья в поэме Некрасова "Мороз, Красный нос" - частица
всероссийского мира: мысль о Дарье переходит в думу о величавой славянке,
усопший Прокл подобен русскому богатырю Микуле Селяниновичу. Да и событие,
случившееся в крестьянской семье,- смерть кормильца - как в капле воды
отражает не вековые даже, а тысячелетние беды русских матерей, жен и невест.
Сквозь крестьянский быт проступает бытие, многовековая история. Стихии жизни
взаимопроникаемы, "все как океан, все течет и соприкасается,- говорит
Достоевский устами старца Зосимы,- в одном месте тронешь - в другом конце
мира отдается". Французский критик Мелькиор де Вогюэ, например, писал о
Толстом: "...мы хотим, чтобы романист произвел отбор, чтобы он выделил
человека или факт из хаоса существ и вещей и изучил избранный им предмет
изолированно от других. А русский, охваченный чувством взаимозависимости
явлений, не решается разрывать бесчисленные нити, связующие человека,
поступок, мысль,- с общим ходом мироздания; он никогда не забывает, что все
обусловлено всем".
Широта связей русского героя с миром выходила за пределы узко
понимаемого времени и пространства. Мир воспринимался не как самодовлеющая,
отрезанная от прошлого жизнь сегодняшнего дня, а как преходящее мгновение,
обремененное прошлым и устремленное в будущее. Отсюда - тургеневская мысль о
власти прошлого над настоящим в "Дворянском гнезде", "Отцах и детях", а
также часто повторяющийся мотив безмолвного участия мертвых в делах живых.
Отсюда же - апелляция к культурно-историческому опыту в освещении характера
литературного героя. Тип Обломова, например, уходит своими корнями в глубину
веков. Этот дворянин, обломовская лень которого порождена услугами трехсот
Захаров, некоторыми особенностями своего характера связан с былинным
богатырем Ильей Муромцем, с мудрым сказочным простаком Емелей и одновременно
в нем есть что-то от Гамлета и печально (*214) смешного Дон Кихота. Герои
Достоевского тоже хранят напряженные связи с мировым духовным опытом: над
образом Раскольникова витают тени Наполеона и мессии, за фигурой князя
Мышкина угадывается лик Христа.
Русский реализм середины XIX века, не теряя своей социальной остроты,
выходит к вопросам философским, ставит вечные проблемы человеческого
существования. Салтыков-Щедрин так определил, например, пафос творчества
Достоевского: "По глубине замысла, по ширине задач нравственного мира,
разрабатываемых им, этот писатель... не только признает законность тех
интересов, которые волнуют современное общество, но даже идет далее,
вступает в область предвидений и предчувствий, которые составляют цель не
непосредственных, а отдаленнейших исканий человечества. Укажем хотя на
попытку изобразить тип человека, достигшего полного нравственного и
духовного равновесия, положенную в основание романа "Идиот",- и, конечно,
этого будет достаточно, чтобы согласиться, что это такая задача, перед
которою бледнеют всевозможные вопросы о женском труде, о распределении
ценностей, о свободе мысли и т. п. Это, так сказать, конечная цель, в виду
которой даже самые радикальные разрешения всех остальных вопросов,
интересующих общество, кажутся лишь промежуточными станциями".
Поиски русскими писателями второй половины XIX века "мировой гармонии"
приводили к непримиримому столкновению с несовершенством окружающей
действительности, причем несовершенство это осознавалось не только в
социальных отношениях между людьми, но и в дисгармоничности самой
человеческой природы, облекающей каждое индивидуально неповторимое явление,
каждую личность на неумолимую смерть. Достоевский утверждал, что "человек на
земле - существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а
переходное".
Эти вопросы остро переживали герои Достоевского, Тургенева, Толстого.
Пьер Безухов говорит, что жизнь может иметь смысл лишь в том случае, если
этот смысл не отрицается, не погашается смертью: "Ежели я вижу, ясно вижу
эту лестницу, которая ведет от растения к человеку... отчего же я
предположу, что эта лестница... прерывается мною, а не ведет дальше и дальше
до высших существ. Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто
не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был".
"Ненавидеть! - восклицает Евгений Базаров.- Да вот, например, ты
сегодня сказал, проходя мимо избы нашего (*215)старосты Филиппа,- она такая
славная, белая,- вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда
у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому
способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или
Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не
скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из
меня лопух расти будет; ну, а дальше?"
Вопрос о смысле человеческого существования здесь поставлен с
предельной остротой: речь идет о трагической сущности человеческой идеи
прогресса, о цене, которой она окупается. Кто оправдает бесчисленные жертвы,
которых требует вера во благо грядущих поколений? Да и смогут ли цвести и
блаженствовать будущие поколения, предав забвению то, какой ценой достигнуто
их материальное благоденствие? Базаровские сомнения содержат в себе
проблемы, над которыми будут биться герои Достоевского от Раскольникова до
Ивана Карамазова. И тот идеал "мировой гармонии", к которому идет
Достоевский, включает в свой состав не только идею социалистического
братства, но и надежду на перерождение самой природы человеческой вплоть до
упований на будущую вечную жизнь и всеобщее воскресение.
Русский герой часто пренебрегает личными благами и удобствами, стыдится
своего благополучия, если оно вдруг приходит к нему, и предпочитает
самоограничение и внутреннюю сдержанность. Так его личность отвечает на
острое сознание несовершенства социальных отношений между людьми,
несовершенства человеческой природы, коренных основ бытия. Он отрицает
возможность счастья, купленного ценой забвения ушедших поколений, забвения
отцов, дедов и прадедов, он считает такое самодовольное счастье недостойным
чуткого, совестливого человека.
Русская классическая литература ощутила тревогу за судьбы человечества
на том этапе его истории, когда, на попрании великих религиозных истин,
возникла фанатическая вера в науку, в абсолютную ее безупречность, когда
радикально настроенным мыслителям революционно-просветительского толка
показалось, что силою разума можно разом устранить общественное
несовершенство. Всеми средствами наша классическая литература стремилась
удержать этот назревавший, необузданный порыв. Вспомним Платона Каратаева у
Толстого, Сонечку Мармеладову, Алешу Карамазова и старца Зосиму у
Достоевского. Вспомним насто-(*216)роженное отношение русских писателей к
деятельному человеку. Не предчувствие ли опасности самообожествленного
человеческого разума заставляло Гончарова заклеймить Штольца и едва ли не на
пьедестал возвести "ленивого" Обломова?
Тургенев в своем Базарове, Достоевский в своем Раскольникове, Толстой в
Наполеоне не по той ли причине сосредоточили внимание на трагизме смелого
новатора, безоглядного радикала, способного подрубить живое дерево
национальной культуры, порвать связь времен? И даже Салтыков-Щедрин в финале
"Истории одного города
Поділитися у соцмережах
