Жанр: Учеба
Литература. Учебное пособие для учащихся 10 класса.
...шуюся тоску перед нею: "Таперя, скажем, у тебя
жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать... И вдруг, скажем, этот
самый жеребеночек приказал долго жить... Ведь жалко?"
Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина...
Иона увлекается и рассказывает ей все..."
Мера человечности в мире, где стали редкими сердечные отношения между
людьми, оказывается мерою духовного одиночества. Этот мотив незащищенности,
бесприютности живых человеческих чувств прозвучит позднее в "Даме с
собачкой".
Рассказы Чехова о пробуждении живой души человека напоминают в
миниатюре основную коллизию романа-эпопеи Толстого "Война и мир" (Андрей под
небом Аустерлица, Пьер перед Бородинской битвой и т. д.). Но если у Толстого
прозрения вели к обновлению человека, к более свободному и раскованному
общению его с миром, то у Чехова они мгновенны, кратковременны и бессильны.
Искры человечности и добра гаснут в холодном мире без отзвука. Мир не в
состоянии подхватить их, превратить в пожар ярких человеческих чувств. Не
потому ли и остается Чехов в пределах жанра короткого рассказа?
На ранних этапах творческого пути он пытался создать роман, овладеть
большой эпической формой. К этому усиленно подталкивали его и литературные
друзья. Сказывалась инерция прошлого этапа развития русской литературы:
Толстой, Достоевский, Тургенев, Щедрин упрочили свою (*174) славу
классических писателей созданием крупных эпических произведений. Но в
литературе 80-х годов жанр большого романа стал уделом второстепенных
писателей, а все значительное начиналось с рассказа или небольшой по объему
повести. Чехову не суждено было написать роман.
Роман изображает становление и драму человеческой личности, живущей в
широких и разносторонних связях с окружающим миром. Русский роман 60-70-х
годов вырастал на почве стремительного общественного развития, когда, по
словам В. И. Ленина, за несколько десятилетий "в России совершались
превращения, которые в старых странах Европы заняли целые века". Жизнь
России 80-х годов оказалась, напротив, неблагодатной почвой для романа. В
эпоху безвременья, идейного бездорожья, осложненного правительственной
реакцией, история как бы "прекратила течение свое". Ход истории не ощущался,
пульс общественной жизни бился слабо и прослушивался с трудом, человек
чувствовал себя одиноким, предоставленным самому себе, вне живой связи с
общественным целым. Чеховский герой упорно старается, но никак не может
войти в общую жизнь и стать героем романа. Разрыв человеческих связей и его
драматические последствия - вот характерная примета времени и ведущая тема
чеховского творчества. Мир распался на атомы, общая жизнь людей измельчала и
превратилась в мертвый, официальный ритуал. Общая идея, одушевлявшая и
окрылявшая некогда людей, распалась на множество частных, "осколочных"
идеек, которые не в состоянии отразить жизнь в целом, уловить всю полноту
бытия. В такой общественной ситуации о целом состоянии мира можно судить по
мельчайшей клеточке его, суть которой может быть исчерпана в жанре короткого
рассказа. Не потому ли другой темой творчества Чехова 80-х годов станет тема
мотыльковой, ускользающей красоты. В "Рассказе госпожи NN" вспоминается
мгновение одного летнего дня в разгаре сенокоса. Судебный следователь Петр
Сергеевич и героиня рассказа ездили верхом на станцию за письмами. В дороге
случилась гроза и теплый, шальной ливень. Петр Сергеевич, охваченный порывом
радости и счастья, признался в любви молодой рассказчице: "Его восторг
сообщился и мне. Я глядела на его вдохновенное лицо, слушала голос, который
мешался с шумом дождя и, как очарованная, не могла шевельнуться".
А потом? А потом ничего не случилось. Героиня вскоре уехала в город,
где Петр Сергеевич изредка навещал ее, но был скован, неловок. В городе
между героями возникла (*175) стена общественного неравенства: он - беден,
сын дьякона, она - знатна и богата. Так прошло девять лет, а вместе с ними и
лучшая пора жизни - молодость и счастье.
Но Чехов дорожит вот таким внезапным, непредсказуемым и хрупким
мгновением открытого, сердечного общения между людьми, общения в обход всего
привычного, повседневного, устоявшегося. Чехов любит неожиданные проблески
счастья, возникающие из мгновенного, подчас негласного влияния одного
человека на другого. Он ценит мотыльковые связи не случайно: слишком
обветшали и утратили человечность традиционные формы отношений между людьми,
слишком они застыли, приняли ролевой, автоматический характер. Пусть
открываемая Чеховым в мгновенных связях красота чересчур хрупка, неуловима,
непостоянна. В том, что она существует и непредсказуемыми, шальными порывами
посещает этот мир, скрывается для Чехова залог грядущего изменения жизни,
возможного ее обновления.
Третье направление поиска живых душ в творчестве Чехова - обращение к
теме народа. Создается целая группа рассказов, которую иногда называют
чеховскими "Записками охотника". Влияние Тургенева здесь несомненно. В
рассказах "Он понял", "Егерь", "Художество", "Свирель" героями, как у
Тургенева, являются не прикрепленные к земле мужики, а вольные, бездомные
люди - пастухи, охотники, деревенские умельцы. Это люди внутренне свободные,
артистически изящные, по-своему мудрые и даже ученые. Только учились они "не
по книгам, а в поле, в лесу, на берегу реки. Учили их сами птицы, когда пели
песни, солнце, когда, заходя, оставляло после себя багровую зарю, сами
деревья и травы". В мире простых людей, живущих на просторе вольной природы,
находит Чехов живые силы, будущее России, материал для грядущего обновления
человеческих душ.
Старый пастух в рассказе "Свирель" - настоящий крестьянский философ. Он
с горечью говорит о грозных приметах оскудения природы. Исчезают на глазах
гуси, утки, журавли и тетерева. "И куда оно все девалось! Даже злой птицы не
видать. Пошли прахом и орлы, и соколы, и филины... Меньше стало и всякого
зверья..." Обмелели и обезрыбели реки, поредели леса. "И рубят их, и горят
они, и сохнут, а новое не растет". Народным чутьем пробивается пастух к
пониманию законов экологического равновесия, нарушение которых угрожает
большой катастрофой. "Жалко! - вздохнул он после некоторого молчания.- И,
(*176) Боже, как жалко! Оно, конечно, Божья воля, не нами мир сотворен, а
все-таки, братушка, жалко. Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна
корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек, глядеть, коли
весь мир идет прахом? Сколько добра, Господи Иисусе! И солнце, и небо, и
леса, и реки, и твари - все ведь это сотворено, приспособлено, друг к дружке
прилажено. Всякое до дела доведено и свое место знает. И всему этому
пропадать надо!" А причину природного оскудения пастух видит в нравственной
порче человека. Может, и стал народ умней, но зато и подлей. "Нынешний барин
все превзошел, такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку?.. Нет у
него, сердешного, ни места, ни дела, и не разберешь, что ему надо... Так и
живет пустяком... А все отчего? Грешим много, Бога забыли... и такое,
значит, время подошло, чтобы всему конец".
Об этой же тревожной любви-жалости к истощающейся природе и духовно
обнищавшему человеку поет пастушеская свирель: "а когда самая высокая нотка
свирели пронеслась протяжно в воздухе и задрожала, как голос плачущего
человека... стало чрезвычайно горько и обидно на непорядок, который
замечался в природе.
Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирель смолкла".
К этой группе рассказов примыкает пронзительный чеховский "Ванька" и
знакомая с детства каждому русскому человеку "Каштанка", в которой жизнь
простых людей, безыскусных и непритязательных, сталкивается с сытой, но
"придуманной" жизнью цирка. И когда перед Каштанкой, познавшей все прелести
"хождения в струне", все трюки отрепетированной жизни, возникает возможность
вернуться назад, к простоте и свободе,- она "с радостным визгом" бросается к
столяру Луке Александровичу и его сыну Федюшке. А "вкусные обеды, ученье,
цирк" - "все это представлялось ей теперь, как длинный перепутанный, тяжелый
сон".
Особо выделяется в творчестве Чехова второй половины 80-х годов детская
тема, во многом опирающаяся на традиции Толстого. Детское сознание дорого
Чехову непосредственной чистотою нравственного чувства, незамутненного
прозой и лживой условностью житейского опыта. Взгляд ребенка своей мудрой
наивностью обнажает ложь и фальшь условного мира взрослых людей. В рассказе
"Дома" жизнь четко подразделяется на две сферы: в одной - отвердевшие схемы,
принципы, правила. Это официальная жизнь (*177) справедливого и умного, но
по-взрослому ограниченного прокурора, отца маленького Сережи. В другой -
изящный, сложный, живой мир ребенка.
Сюжет рассказа довольно прост. Прокурор Евгений Петрович Быковский
узнает от гувернантки, что его семилетний сын Сережа курил: "Когда я стала
его усовещивать, то он, по обыкновению, заткнул уши и громко запел, чтобы
заглушить мой голос".
Теперь "усовещивать" сына пытается отец, мобилизуя для этого весь свой
прокурорский опыт, всю силу логических доводов: "Во-первых, ты не имеешь
права брать табак, который тебе не принадлежит. Каждый человек имеет право
пользоваться только своим собственным добром... У тебя есть лошадки и
картинки... Ведь я их не беру?..
- Возьми, если хочешь! - сказал Сережа, подняв брови.- Ты, пожалуйста,
папа, не стесняйся, бери!"
Над детским сознанием не властна мысль о "священном и неприкосновенном
праве собственности". Столь же чужда ему и сухая правда логического ума:
"Во-вторых, ты куришь... Это очень нехорошо!.. Табак сильно вредит
здоровью, и тот, кто курит, умирает раньше, чем следует. ...Вот дядя Игнатий
умер от чахотки. Если бы он не курил, то, быть может, жил бы до сегодня...
- Дядя Игнатий хорошо играл на скрипке! - сказал Сережа.- Его скрипка
теперь у Григорьевых!"
Ни одно из взрослых рассуждений не трогает душевный мир ребенка, в
котором существует какое-то свое течение мыслей, свое представление о важном
и не важном в этой жизни. Рассматривая рисунок Сережи, где нарисован дом и
стоящий рядом солдат, прокурор говорит: "Человек не может быть выше дома...
Погляди: у тебя крыша приходится по плечо солдату..." - "Нет, папа!.. Если
ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз".
Ребенок обладает не логическим, а образным мышлением, наподобие того,
каким наделена у Толстого Наташа Ростова. И мышление это, по сравнению со
схематизмом взрослого, логического восприятия, имеет неоспоримые
преимущества.
Когда умаявшийся прокурор сочиняет заплетающимся языком сказку о старом
царе и его наследнике, маленьком принце, хорошем мальчике, который никогда
не капризничал, рано ложился спать, но имел один недостаток - он курил, то
Сережа настораживается, а едва заходит речь о смерти принца от курения,
глаза мальчика подерги-(*178)ваются печалью, и он говорит упавшим голосом:
"Не буду я больше курить..."
Весь рассказ - торжество конкретно-чувственного над абстрактным,
образного над логическим, живой полноты бытия над мертвой схемой и обрядом,
искусства над сухой наукой. И прокурор вспомнил "себя самого, почерпавшего
житейский смысл не из проповедей и законов, а из басен, романов, стихов..."
Повесть "Степь" как итог творчества Чехова 80-х годов. В рассказах
Чехова о детстве зреет художественная мысль писателя о неисчерпаемых
возможностях человеческой природы, остающихся невостребованными в
современном мире. Художественным итогом его творчества эпохи 80-х годов
явилась повесть "Степь", развивающая и углубляющая детскую тему. Внешне
"Степь" - история деловой поездки: купец Кузьмичов и отец Христофор едут в
город через степь продавать шерсть. С ними вместе мальчик Егорушка, которого
они должны определить в гимназию. Его взрослые спутники - деловые,
скучноватые люди. Кузьмичову и во сне снится шерсть, он торгует даже в
сновидениях. Коммерческая тема тянется через всю повесть. "Выпив молча
стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял
мешок... и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек".
Выросла огромная куча денег, от которой исходил "противный запах гнилых
яблок и керосина". Ради этой "кучи" кружит по степи другой делец, Варламов,
который изводит громадные природные богатства степи в пачки противно
пахнущих купюр.
В повести разыгрывается конфликт между живой степью и барышами, между
степной природой и мертвой цифрой, извлекаемой из нее. Активна в этом
конфликте природа. Первые страницы повести передают тоску бездействия, тоску
застоявшихся, сдавленных сил. Много говорится о зное, о скуке. Как будто
"степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром
для мира, никем не воспетые и никому не нужные..." Песня женщины в степи,
"тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач", сливается с жалобой природы,
"что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну", "что ей
страстно хочется жить".
Постепенно жалобные и тоскливые ноты уступают место грозным и
предупреждающим. Степь копит силы, чтобы в один прекрасный день свергнуть
ненавистное ей иго тесноты и духоты. "Что-то необыкновенно широкое,
размашистое (*179) и богатырское тянулось по степи вместо дороги... Своим
простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные
мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно.
Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные,
широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца... И как бы эти фигуры были к лицу
степи и дороге, если бы они существовали!"
Степь отторгает от своих просторов мелких, суетных людей вроде торговца
Варламова и купца Кузьмичова. А за степным простором незаметно для читателей
встает образ "прекрасной и суровой родины". История, как и природа, умеет
выходить сама из собственного застоя. Разражается гроза, как самоочищение,
бунт степи против ига, под которым она находилась, и выход в полнокровную,
свободную жизнь. "Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже
не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск
сухого дерева звуки...
"Трах! тах! тах!" - понеслось над его головой, упало под воз и
разорвалось - "Ррра!".
Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за
возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на
остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных
размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелой поступью...
- Дед, великаны! - крикнул Егорушка, плача".
Так на грозовом распаде в детском сознании Егорушки великанами видятся
русские мужики, державшие на плечах не пики, а железные вилы. Образ степи,
не теряя бытового жизнеподобия, наполняется у Чехова грозными предвидениями
и предчувствиями. Между степью и людьми из народа возникает художественная
связь. Озорной и диковатый мужик Дымов, восклицающий на весь степной
простор: "Скушно мне!" - сродни природе, которая "как будто что-то
предчувствовала и томилась", сродни "оборванной и разлохмаченной туче",
имеющей "какое-то пьяное, озорническое выражение".
К жизни степи глухи Кузьмичов и отец Христофор. Но ее тонко чувствуют
во всей игре звуков, запахов и красок люди из народа и близкое к ним детское
существо Егорушки. Душа народа и душа ребенка столь же полны и богаты
возможностями, столь же широки и неисчерпаемы, как и вольная степь, как и
стоящая за нею чеховская (*180) Россия. В повести торжествует чеховский
оптимизм, вера в естественный ход жизни, который приведет людей к торжеству
правды, добра и красоты. Предчувствие перемен, таинственное ожидание счастья
- мотивы, которые получат широкое развитие в творчестве Чехова 90-х - начала
900-х годов.
На исходе 80-х годов Чехов испытал неудовлетворенность собственными
"малыми делами" - медицинской практикой в провинции, строительством школ и
библиотек. Появилось дерзкое желание пуститься в далекое и трудное
путешествие на самый край русской земли - на остров Сахалин. Выбор был не
случайным. "Сахалин,- писал Чехов,- это место невыносимых страданий, на
какие только бывает способен человек, вольный и подневольный", место, где
"мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения,
варварски..."
В апреле 1890 года Чехов через Казань, Пермь, Тюмень и Томск отправился
в изнурительную поездку к берегам Тихого океана. Уже больной чахоткой, в
весеннюю распутицу он проехал на лошадях четыре с половиной тысячи верст и
лишь в конце июля прибыл на Сахалин. Здесь в течение трех месяцев он
объездил остров, провел поголовную перепись всех сахалинских жителей и
составил около 10 тысяч статистических карточек, охватывающих все население
острова.
"Боже мой, как богата Россия хорошими людьми!" - вот итог беспримерного
путешествия, покрывающий впечатления жуткие и тяжелые, связанные с жизнью
каторжных и ссыльных, с административным произволом властей. "На этом берегу
Красноярск, самый лучший и красивейший из всех сибирских городов... Я стоял
и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!"
"Люди на Амуре оригинальные, жизнь интересная... Последний ссыльный дышит на
Амуре легче, чем самый первый генерал в России".
Путешествие на остров Сахалин явилось важным этапом на пути
гражданского возмужания его таланта. Была написана книга очерков "Остров
Сахалин", которой Чехов не без основания гордился, утверждая, что в его
"литературном гардеробе" появился "жесткий арестантский халат".
Писатель вскрыл такие злоупотребления тюремной и каторжной
администрации, которые обеспокоили само правительство, назначившее
специальную комиссию для расследования положения ссыльнокаторжных на
Сахалине.
(*181) Рассказы о людях, претендующих на знание настоящей правды.
Вскоре после поездки, в 1892 году, Чехов поселился под Москвой в усадьбе
Мелихово. Попечитель сельского училища, он на свои средства построил школу,
боролся с холерной эпидемией, помогал голодающим. После Сахалина изменилось
его творчество: все решительнее обращается он к общественным проблемам, к
политическим вопросам, волновавшим современников. Только делает это Чехов
так, что постоянно слышит от критиков упреки в аполитичности, потому что
борется против политических "ярлыков", которые донашивают на исходе XIX века
его современники. Популярные среди интеллигенции 90-х годов общественные
идеи не удовлетворяют Чехова своей догматичностью, несоответствием
усложнившейся жизни. Чехов ищет "общую идею" от противного, методически
отбрасывая мнимые решения.
В повести "Дуэль", написанной сразу же после путешествия, Чехов
заявляет, что в России "никто не знает настоящей правды", а всякие претензии
на знание ее оборачиваются прямолинейностью и нетерпимостью. Драма героев
повести заключена в убежденности, что их идеи верны и непогрешимы. Таков
дворянин Лаевский, превративший в догму свою разочарованность и
неудовлетворенность. В позе разочарованного человека он застыл настолько,
что утратил непосредственное чувство живой жизни. Он не живет, а выдумывает
себя, играя роли полюбившихся ему литературных типов: "Я должен обобщать
каждый свой поступок, я должен находить объяснение и оправдание своей
нелепой жизни в чьих-нибудь теориях, в литературных типах, в том, например,
что мы, дворяне, вырождаемся, и прочее... В прошлую ночь, например, я утешал
себя тем, что все время думал: ах, как прав Толстой, безжалостно прав!"
Каждый поступок, каждое душевное движение Лаевский подгоняет под готовый
литературный трафарет: "Своею нерешительностью я напоминаю Гамлета,- думал
Лаевский дорогой.- Как верно Шекспир подметил! Ах, как верно!" И даже
отношения с любимой женщиной лишаются у него сердечной непосредственности,
приобретают отраженный, "литературный" характер: "На этот раз Лаевскому
больше всего не понравилась у Надежды Федоровны ее белая, открытая шея и
завитушки волос на затылке, и он вспомнил, что Анне Карениной, когда она
разлюбила мужа, не понравились прежде всего его уши, и подумал: "Как это
верно! как верно!"
Противник Лаевского фон Корен - пленник другой, дар-(*182)винистской
идеи. Он верит, что открытый Дарвином в кругу животных и растений закон
борьбы за существование действует и в отношениях между людьми, где сильный с
полным правом торжествует над слабым. "Самосозерцание доставляло ему едва ли
не большее удовольствие, чем осмотр фотографий или пистолета в дорогой
оправе. Он был очень доволен и своим лицом, и красиво подстриженной
бородкой, и широкими плечами, которые служили очевидным доказательством его
хорошего здоровья и крепкого сложения". В глазах "дарвиниста" фон Корена
"разочарованный" Лаевский - слизняк, существо неполноценное. "Первобытное
человечество было охраняемо от таких, как Лаевский, борьбой за существование
и подбором; теперь же наша культура значительно ослабила борьбу и подбор, и
мы должны сами позаботиться об уничтожении хилых и негодных, иначе, когда
Лаевские размножатся, цивилизация погибнет, и человечество выродится
совершенно. Мы будем виноваты.
- Если людей топить и вешать,- сказал Самойленко,- то к черту твою
цивилизацию, к черту человечество! К черту! Вот что я тебе скажу: ты
ученейший, величайшего ума человек и гордость отечества, но тебя немцы
испортили. Да, немцы! Немцы!"
Убежденность Лаевского и фон Корена в безупречности собственных догм
порождает отчуждение и ненависть, разбивает жизни, сеет вокруг несчастья.
Осуждая догматиков, глухих к сложности жизни, Чехов поэтизирует людей
бессознательной, интуитивной гуманности, воспринимающих жизнь
непосредственно, всею полнотою человеческих чувств. Это нравственно чистые,
бескорыстные простаки - доктор Самойленко, дьякон Победов.
"Славная голова! - думал дьякон, растягиваясь на соломе и вспоминая о
фон Корене.- Хорошая голова, дай Бог здоровья. Только в нем жестокость
есть..."
За что он ненавидит Лаевского, а тот его? За что они будут драться на
дуэли? Если бы они с детства знали такую нужду, как дьякон, если бы они
воспитывались в среде невежественных, черствых сердцем, алчных до наживы...
людей, то как бы они ухватились друг за друга, как бы охотно прощали взаимно
недостатки и ценили бы то, что есть в каждом из них. Ведь даже внешне
порядочных людей так мало на свете!.. Вместо того, чтобы от скуки и по
какому-то недоразумению искать друг в друге вырождения, вымирания,
наследственности и прочего, что мало понятно, не лучше ли им спуститься
пониже и на-(*183)править ненависть и гнев туда, где стоном гудят целые
улицы от грубого невежества, алчности, попреков, нечистоты, ругани, женского
визга..."
Именно благодаря этим нравственно чистым людям, за голосами которых
скрывается автор, расстраивается дуэль и антагонисты духовно прозревают,
побеждая "величайшего из врагов человеческих - гордость". "Да, никто не
знает настоящей правды..." - думал Лаевский, с тоскою глядя на беспокойное
темное море. "Лодку бросает назад,- думал он,- делает она два шага вперед и
шаг назад, но гребцы упрямы, машут неутомимо веслами и не боятся высоких
волн. Лодка идет все вперед и вперед, вот уже ее и не видно, а пройдет с
полчаса, и гребцы ясно увидят пароходные огни, а через час будут уже у
пароходного трапа. Так и в жизни... В поисках за правдой люди делают два
шага вперед, шаг назад. Страдания, ошибки и скука жизни бросают их назад, но
жажда правды и упрямая воля гонят вперед и вперед. И кто знает? Быть может,
доплывут до настоящей правды..."
Главными врагами в творчестве зрелого Чехова являются человеческое
самодовольство, близорукая удовлетворенность усеченными, враждебными
реальной полноте жизни общественными идеями и теориями. Вспомним, что в
эпоху духовного бездорожья в России стали особенно популярными идеи
либерального народничества. Некогда радикальное, революционное, это
общественное течение сошло на мелкий реформизм, исповедуя теорию "малых
дел". Ничего плохого в этом не было, и 80-90-е годы стали временем
беззаветного труда целого поколения русской интеллигенции, по
благоустройству провинциальной, уездной Руси. В теории "малых дел" самому
Чехову была дорога глубокая вера в культуру и плодотворность
просветительской работы на селе, было дорого стремление насаждать блага
культуры в самых глухих уголках родной земли. Чехов был другом и даже, в
известном смысле, певцом этих скромных российских интеллигентов, мечтающих
превратить страну в цветущий сад. Он глубоко сочувствовал гордым словам
провинциального врача Астрова, героя пьесы "Дядя Ваня": "Когда я прохожу
мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как
шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат
немножко и в моей власти и что если через тысячу лет человек будет счастлив,
то в этом немножко буду виноват и я". Сам Чехов, поселившись с
...Поділитися у соцмережах
