Жанр: Экономика
Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании...
...льно,
о том, какая из конкретных демократических
структур является более, а какая менее "истинной".
Кроме того, внимание здесь концентрируется на
политической сфере общественной жизни. Поэтому
вопросы "демократии" в других социальных сферах
(в семье, на работе и т.п.) не затрагиваются. Обычно
узость определения не уменьшает, а, напротив, расширяет
границы возможных эмпирических исследований.
Так, например, ничто не мешает ученому, которого
интересует вопрос распределения власти, то
есть степени "демократии", внутри семьи, эмпирически
изучить данную проблему, а затем, раздвинув
рамки исследования, посмотреть, каким образом эти
внутрисемейные процессы соотносятся с существующим
демократическим устройством общества. Наконец,
термин "демократия" используется нами в приложении
к институтам, долговременным структурам, которые
регулируют и направляют действия людей на
протяжении длительного времени. Не принимаются
во внимание краткосрочные, быстро проходящие явления,
которые не успевают оформиться в подобные
структуры.
Определение: демократия есть политическая система,
при которой правительство конституируется
большинством голосов избирателей в ходе регулярных
и свободных выборов.
Разумеется, это определение оставляет открытыми
многие вопросы^. Так, например, опущен вопрос о
возможных ограничениях всеобщего избирательного
права^. Вместе с тем оно совершенно недвусмысленно
предусматривает починную состязательность за
голоса избирателей, а также право отдельных лиц или
объединений, политических партий или фракций, участвующих
в предвыборной кампании, объединяться
для этих целей, что предполагает как минимум наличие
гарантированных политических свобод, связанных
с избирательным процессом: в первую очередь
это касается свободы слова и объединения. Поскольку
трудно себе представить, чтобы действие этих свобод
ограничивалось только периодами выборов, они
должны быть перманентно институализированы и охраняться
законом. А это означает, что защищающее
политические свободы законодательство должно обладать
известной долей независимости от находящегося
у власти правительства, а выборы - проводиться
регулярно, а не от случая к случаю или по прихоти
очередной администрации. Кроме того, выборы необходимо
оградить от любого насильственного вмешательства,
будь то со стороны правительства или каких-либо
неправительственных сил. И наконец, правительство,
потерпевшее на выборах поражение, должно
действительно передать, а вновь избранное - в
самом деле взять управление государством, а не служить
лишь фасадом для неизбранных держателей подлинной
власти. В реальной практике тот или иной
96
элемент нашего определения может проступать недостаточно
четко, однако данный факт не является аргументом
против самой предложенной формулировки.
Она позволяет в какой-то конкретной ситуации
высказать, например, сомнения относительно демократического
характера существующего государственного
устройства.
В связи с нашим определением демократии необходимо
подчеркнуть еще одно важное обстоятельство:
оно не включает гражданские права и свободы,
которые обыкновенно ассоциируются с демократическими
традициями Запада и подразумеваются, когда
говорят о "либеральной демократии". И это преднамеренное
невключение имеет целью облегчить эмпирические
исследования. В принципе - и во многих эмпирических
ситуациях - подобная связь не прослеживается.
Возьмем, например, проблему свободы религии.
Деспотический режим может ее допускать, а
демократический - отвергать. Точнее, бывают и либеральные
деспоты, и нетерпимое к инакомыслию демократическое
большинство. В действительности в
современном мире наблюдается высокая степень корреляции
между религиозной свободой и демократическим
правлением, однако эту связь нужно эмпирически
доказать и по возможности объяснить, но не постулировать
через ex definitione .
Но даже в рамках использованного нами узкого
определения очевиден тот факт, что демократия представляет
собой установленное законом ограничение
власти правительства. А это требует четкого разграничения
политических и иных общественных институтов
и недопущения их сращивания. Простое сравнение
демократического устройства современного государства
с европейским феодализмом убеждает в важности
данного требования. Отделение политических институтов
вытекает из классического различения государства
и "гражданского общества" и является важной
темой новейшей социологической теории^. Если
вспомнить ход исторического развития современного
капитализма и демократии, то в связи с упомянутым
Определение (лат.). - Прим. ред.
4-160 97
выше фактом возникает любопытный парадокс: капитализм
ассоциируется с величайшей в истории концентрацией
политической власти, то есть с современным
государством, и одновременно с наиболее настойчивыми
усилиями по ограничению этой власти.
Вне всякого сомнения, современное государство
может существовать и без капитализма. В мире достаточно
государств, которые руководят некапиталистическими
экономиками. Но нас интересует вопрос о
том, возможна ли современная демократия без капитализма.
В рамках логики аргументации этот вопрос
можно было бы поставить еще конкретнее с учетом
внешних и внутренних связей: существуют ли на самом
деле некапиталистические демократические
правления? А если демократия эмпирически связана
с капитализмом, то является ли эта связь результатом
исторических случайностей (учитывая тот факт, что и
капитализм и демократия являются продуктом западной
цивилизации), или же ее можно отнести на счет
присущих этим двум общественным конфигурациям
внутренних структурных особенностей?
Здесь позволительно оставить в стороне проблему
более ранних демократий, примером которых могли
бы служить республики иоменов в начальный период
Швейцарской конфедерации. Пользуясь современными
терминами, наши эмпирические корреляции можно
сформулировать следующим образом: все демократии
связаны с капиталистическими системами; ни
одна демократия не является социалистической; многие
капиталистические общества нельзя назвать демократическими.
Эти три утверждения, конечно же, базируются на
предшествовавших определениях демократии. Само
собой разумеется, что любое иное определение демократии
допускало бы совсем другие высказывания
относительно эмпирического распределения данного
феномена. (В самом деле, лишь немногие режимы современного
мира, среди которых и тоталитарные государства,
не величают себя "демократическими".)
Приведенные выше утверждения основаны на оценках
капитализма и социализма, изложенных в
предыдущих главах. Следуя марксистской практике,
эти два типа социально-экономического устройства
определялись со ссылкой на производство (или, если
пользоваться марксистским жаргоном, на "способ
производства"), а не с учетом функционирования современной
системы государственного перераспределения
материальных благ. Отсюда следует, что такие
западные демократии, какими являются Скандинавские
страны, создавшие обширные системы социального
обеспечения, но сохранившие в основном ориентированную
на рынок частнособственническую экономику,
не следует называть "социалистическими".
Подобный вывод во многом разделяют марксистские
критики этих режимов. Вопрос о масштабах государственной
благотворительности и ее влиянии на экономику
чрезвычайно важен. Это одна из главных внутренних
спорных проблем, которая разделяет в западных
демократиях левоцентристские и правоцентристские
партии, но которая вовсе не совпадает с вопросом
о капитализме и социализме.
Отдельные капиталистические общества могут заметно
отличаться по существующим там условиям государственного
распределения материальных и иных
благ, но и социалистический "способ производства"
не обязательно увязан с высокоразвитым государством
всеобщего благосостояния. Поэтому весьма сомнительно,
чтобы в социалистических странах Европы
медицинское обслуживание или пенсионное обеспечение
населения было лучше, чем в процветающих
странах Запада. Вопрос о том, насколько бремя тщательно
разработанной системы распределения социальных
благ подрывает производительные силы экономики,
имеет в одинаковой мере значение как для
капиталистического, так и для социалистического общества^.
Если признать существование эмпирической связи
между капитализмом и демократией - как в прошлом,
так и в настоящем, - то сразу возникнет вопрос
относительно причин подобного явления. Можно
допустить, что это всего лишь результат исторической
случайности - наличия у двух феноменов общего источника
- и что между ними нет необходимой или
внутренней связи. Такова в основном позиция Йозефа
Шумпетера^. Он полагал, что в принципе демократия
возможна как при капитализме, так и при социа4"
лизме, хотя, по его мнению, социалистическая демократия
неспособна благоприятствовать личной свободе
из-за всеохватывающего контроля, который она будет
вынуждена сохранять над обществом. Другими словами,
Шумпетер считал, что демократия - которую он
определял, ограничивая узкими рамками политических
процессов, - возможна и при социализме, но
что это, вероятно, не будет либеральная демократия.
Когда Шумпетер об этом писал, единственным социалистическим
государством был Советский Союз. И
он - конечно, не считая СССР демократией - строил
предположения относительно возможностей социализма
в других странах. После этого в различных частях
земного шара возник целый ряд социалистических
государств, которые вовсе не стали простыми
копиями советской модели. В свете более обширного
эмпирического материала можно согласиться с утверждением
Шумпетера относительно нелиберального
характера социализма. Вместе с тем есть основания
усомниться в справедливости его точки зрения, что
социализм и демократия могут сосуществовать как
чисто политическая аранжировка.
Можно также предположить, что связь между капитализмом
и демократией действительно существует,
но не является такой, какой кажется на первый
взгляд. Иначе говоря, некоторые утверждают, что демократия
- это обман, имеющий целью затушевать
реальное соотношение сил в обществе, при котором
решающее влияние и господство осуществляет класс
капиталистов. То есть демократия, возможно, и не является
сплошным надувательством, однако она функционирует
таким образом, чтобы укреплять капиталистическое
господство. Все марксистские исследователи
западных социально-экономических формаций
придерживаются различных вариантов данной интерпретации;
аналогичные взгляды выражают и некоторые
немарксистские аналитики^. Критика этой позиции
потребовала бы детального эмпирического анализа
зависимостей между демократическим государством
и интересами капиталистов во всех соответствующих
странах. Можно лишь заметить, что те, кто по
своему усмотрению называет капиталистическую демократию
иллюзорной, должны представить весьма
веские доказательства. Никто не отрицает, что капиталистические
интересы в самом деле властвуют различными
путями не только в рамках, но и за рамками
демократического процесса. Вероятно, есть страны
(особенно в "третьем мире"), где марксистское толкование
вполне подходит. Однако едва ли следует ожидать,
что эмпирически ориентированная политическая
деятельность и форма правления в развитых капиталистических
странах Запада представят доказательства,
подкрепляющие подобную точку зрения.
В связи с этим возникает проблема и методологического
плана. Дело в том, что все марксистские (и
близкие им) интерпретации по сути являются "теориями
тайного сговора", согласно которым за потемкинским
фасадом официального правительства и демократического
процесса скрывается реальная власть -
господствующий над всем спрут капитализма. Подобные
теории, как известно, чрезвычайно трудно опровергнуть.
Ведь тайные манипуляции уже в силу самого
определения совершаются скрытно, подспудно. Единственный
разумный способ проверить правильность
этих теорий - изучить для каждой отдельной страны,
для каждого отдельного случая, в какой мере действия
правительства или результаты конкретного демократического
процесса способствуют продвижению
капиталистических интересов.
Рамки настоящей книги сделать это не позволяют.
Можно только высказать предположение, что эмпирический
анализ практики развитых капиталистических
стран Западной Европы и Северной Америки,
скорее всего, опровергнет марксистский тезис относительно
иллюзорного и раболепствующего характера
демократического правления. Правоцентристские
политики и представители делового мира постоянно
жалуются на то, что многие правительственные акции
ослабляют капиталистическую экономику, наносят
ущерб интересам предпринимателей.
Вместе с тем существует точка зрения, что "экономическая
свобода" (капиталистическая экономика) по
необходимости связана с "политической свободой"
(демократией), ибо обе они отражают одинаковое
стремление к индивидуальной автономии, которая
противопоставляется государственному принужденик).
Милтон и Роза Фридман назвали фундаментальным
утверждение о том, что свобода - единое целое.
Ограничение свободы в какой-то части нашего существования
непременно повлияет на свободу в остальных
его частях^. Можно многое сказать по поводу
данного суждения, однако его нельзя постулировать
априорно. Ведь есть свободы, которые, по-видимому,
никак не могут считаться неотъемлемой частью "единого
целого". Возьмем, например, свободу участия в
голосовании и свободу выбирать любую форму сексуальной
жизни; существуют сексуально "репрессивные"
демократии и свободные в сексуальном отношении
страны, в которых нет и намека на демократию.
Другими словами, если политические свободы действительно
внутренне связаны с экономическими свободами
капиталистического хозяйства, то эту связь
нужно объяснить на примере эмпирических действий
соответствующих общественных институтов.
Подобные объяснения могли бы быть даны как с
позитивных, так и с негативных позиций. В первом
случае можно было бы показать, каким образом в современных
условиях капитализм и демократия "совпадают",
а во втором - почему социализм не "совпадает"
с демократией. Отсюда, между прочим, следует,
что теория капитализма так же не может обойтись
без теории социализма, как дерево не в состоянии
избавиться от своей тени. Позитивным является утверждение,
что современному государству свойственна
врожденная тенденция все глубже вторгаться в
дела общества, если на его пути нет никаких установленных
законом барьеров. Обеспечивая относительно
независимую от государственного контроля социальную
зону, капитализм укрепляет эти барьеры.
Иными словами, современное государство даже в
самой демократической форме представляет собой
невиданную в истории концентрацию власти, причем
вовсе не в силу какой-то присущей нашему времени
вредной тоталитарной идеологии, а благодаря огромным
технологическим ресурсам, доступным правительству
для целей контроля. С другой стороны, капиталистическая
экономика, даже если она подвержена
самым разнообразным формам правительственного
вмешательства, в силу собственной динамики проти102
востоит государству как сравнительно автономная реальность.
Чем бы правительство еще ни руководило,
оно не имеет полного контроля над этой зоной, которая
ipso facto* ограничивает власть государства. Следствием
именно этого обстоятельства является "совпадение"
капитализма и демократии.
Убедительная сила данных рассуждений заметно
возрастает, если их дополнить негативными аргументами,
касающимися социализма. Что бы социализм из
себя ни представлял (помимо утопической мечты), эмпирически
он всегда выступает в виде безмерного
увеличения государственной власти, ее скачкообразного
возрастания. Зона экономической активности
оказывается включенной в сферу государственного
контроля в большей степени, чем это свойственно
странам, где правительство, глубоко вмешиваясь в
экономику, все же допускает самостоятельную капиталистическую
деятельность. Понятие "командная
экономика", часто используемое критиками социализма,
как нельзя лучше отражает этот факт. Менее уничижительный
термин "плановая экономика" указывает
на те же самые политические последствия. Перманентная
институализация политического контроля над
экономикой диктуется самой природой социалистического
планирования. Однажды установленный, этот
контроль очень трудно ослабить и еще труднее вовсе
ликвидировать. Иначе говоря, эмпирический социализм
означает всепроникающую бюрократизацию
экономики. Помимо связанных с этим серьезных недостатков
в функционировании народного хозяйства,
которыми во многом объясняется низкая эффективность
социалистической экономики, всеохватывающая
бюрократия сильно затрудняет, если не делает
совершенно невозможным, практическое осуществление
политических свобод^ ^.
Следует признать, что современная корпорация -
это также бюрократическое учреждение, и многие
ученые подчеркивают влияние ее бюрократизации на
капиталистическую экономику. Однако между этими
двумя разновидностями экономической бюрократизаВ
силу самого факта (лат.). - Прим. ред.
ции есть существенная разница: ни одна, даже самая
мощная, корпорация не контролирует всю экономику
целиком, и никакая корпорация, по крайней мере в
развитых капиталистических странах, не имеет в своем
распоряжении все средства правительственного
принуждения. Социалистическое государство, напротив,
функционирует как монопольная политико-экономическая
сила, способная в любое время через правительство
сконцентрировать все средства давления в
любой сфере хозяйственной деятельности. Говоря попросту,
капитализм создает "отдушины", позволяющие
спастись от политического произвола, социализм
же делает это весьма рискованным, если не безнадежным
предприятием.
Такое понимание политических последствий капитализма
и социализма представил в своих сочинениях
Ф.А. Хайек, и по крайней мере до сей поры оно достаточно
подтверждено эмпирическими свидетельствами^.
Учитывая, что социализм наряду с заменой
рыночных механизмов политически-бюрократическим
процессом принятия решений отменил и частную
собственность на средства производства, утверждение
о его несовместимости с демократией приобретает
дополнительный вес. Социалистическая революция
обычно сопровождается экспроприациями,
ведь именно это является одной из главных ее целей.
Однако - такова уж человеческая натура - в дальнейшем
продолжают непрерывно возникать (де-факто,
если не де-юре) новые формы собственности, постоянно
угрожая социалистическому характеру послереволюционного
общественного устройства. Следовательно,
для осуществления социалистического
строительства необходимо, чтобы процесс экспроприации
был перманентным. И очень трудно представить
себе тот механизм, с помощью которого в условиях
демократического правления можно было бы это
практически осуществить; здесь, скорее, требуется
какая-то разновидность диктатуры^.
Все сказанное имеет большое значение для социально-политической
теории социализма. Предварительно
суммируя упомянутые соображения, можно
сказать, что капитализм действительно "совпадает" с
демократией, а социализму, как видно, внутренне
присущи тоталитарные или по меньшей мере авторитарные
тенденции. В историческом плане отличие социализма
от капитализма состоит в том, что если с
возникновением из феодального строя современного
общества произошло заметное разграничение его политических
и экономических институтов, то социализм
имеет тенденцию вновь ликвидировать это разграничение
и восстановить единство политической и
экономической сфер. С этой точки зрения социалистическая
мечта приобретает странную "реакционную"
окраску (подробно об этом пойдет речь ниже).
Подобные размышления подводят нас к следующей
гипотезе: капитализм есть необходимое, но не
достаточное условие демократии^.
Как уже указывалось выше, данная гипотеза относится
исключительно к современному периоду. Само
собой разумеется, что для теории демократии (в отличие
от теории капитализма) важное значение имеют
условия, необходимые и достаточные для ее функционирования.
И в самом деле, внимание новейших теоретиков
феномена демократии привлекает именно
данная тема. Наиболее убедительным опровержением
высказанной выше гипотезы, причем в эмпирической
реальности, а не в области идей, было бы появление
не вызывающего никаких сомнений демократического
социализма, чего так страстно желают все демократические
социалисты. Будущее всегда таит в себе
неизвестность, и социология неспособна делать однозначные
прогнозы. Ясно, однако, одно: из нашей гипотезы
следует, что вероятность возникновения в будущем
демократического социализма чрезвычайно мала.
В настоящий момент важным предметом эмпирического
анализа является проблема "смешанных экономик".
Как уже указывалось выше, в реальной жизни
"чистого" капитализма и социализма не существует. В
какой-то степени все эмпирически доступные для наблюдения
экономики - "смешанные". Если капитализм
"совпадает" с демократией, то спрашивается, какая
нужна доля политического вмешательства в экономику,
чтобы повернуть общество в сторону недемократического
государственного устройства? И наоборот.
Если социализму внутренне присуща недемократическая
форма политической организации, то возникает
вопрос о степени модификации социалистического
хозяйства с помощью рыночных механизмов,
достаточной для того, чтобы пробудить в обществе
стремление к демократии. Нынешний уровень не позволяет
дать исчерпывающий ответ на оба вопроса.
Опыт западного общества, по-видимому, свидетельствует
о возможности значительно большего политического
вмешательства при сохранении демократии в
неприкосновенности, чем предполагали некоторые теоретики
капитализма, включая Хайека. Сопротивление
введению рыночных механизмов в условиях социализма
со стороны партии и бюрократической элиты
говорит о наличии крайней черты, за которой развитие
пойдет в другом направлении. Иначе говоря, у
всех этих аппаратчиков есть достаточно оснований
опасаться, что если, модифицируя социалистическую
систему с помощью рыночных механизмов, переступить
известный рубеж, то новые предприниматели осмелеют
и начнут требовать политических свобод, подрывая
тем самым руководящую роль партии.
В этой связи можно сформулировать две приблизительные
гипотезы.
Если капиталистическая экономика становится
объектом усиливающегося государственного контроля,
то со временем будет достигнут рубеж, за которым
демократическое правление делается невозможным.
(Нужно иметь в виду, что данная гипотеза относится
к государственному контролю над производством,
но не над системой и политикой перераспределения
благ и оставляет без внимания, как не имеющий
прямого отношения к теории капитализма, вопрос о
возможной угрозе демократии со стороны этой системы.)
Если социалистическую экономику открыть для
постоянно усиливающегося воздействия рыночных
сил, то со временем будет достигнут рубеж, за которым
демократическое правление сделается возможным.
("Возможность" здесь, разумеется, означает, что
будет существовать необходимое, но не достаточное
условие демократии.)
Конечно, от этих гипотез мало практической пользы:
необходимо конкретизировать пределы "обоих
рубежей".
Безусловно, бывает капитализм и без демократии.
Но тогда встает вопрос относительно других факторов,
которые помимо капиталистической экономики
требуются, чтобы сделать демократическое правление
возможным. Стоит отметить, что после падения
диктаторских режимов в Испании, Португалии и Греции
все случаи недемократического капитализма (в
момент написания данной книги) наблюдались за пределами
Европейского континента. Поэтому нельзя
сбрасывать со счетов значение такого исторического
фактора, как европейская цивилизация с ее богатым
наследием идей и институтов, отстаивающих гражданские
свободы и индивидуализм. Более того, некоторые
факторы во многом обусловливают надежды тех
(включая и так называемых еврокоммунистов), которые
считают, что если демократический социализм
реально осуществим, то непременно в какой-нибудь
стране Запада.
Следует также заметить, что страны "третьего мира",
вовлеченные в "мировую систему" капитализма,
в силу уже этого обстоятельства в определенной мере
приобщились к мировой культуре, центрами которой
являются капиталистические "метрополии" Европы и
Северной Америки, то есть государства, отличающиеся
своими демократическими идеями и институтами.
Образно говоря, когда страны "третьего мира" импортируют
основные виды капиталистического оборудования,
они неизбежно ввозят и "сопутствующий товар",
именуемый демократией. Те, кто желал западных
технологий без "духовного загрязнения" западными
идеями, - будь то мусульманские фундаменталисты
или неуступчивые маоисты - очень скоро убедились
в безнадежности этого предприятия. И наоборот,
страны "третьего мира", вставшие на социалистический
путь развития и пытающиеся отмежеваться от
международного капитализма, вынуждены, в силу
политической логики современного мира, искать более
тесных отношений с советским блоком и, следовательно,
с тоталитарными идеями и институтами. Эти
геополитические, культурные и идеологические факторы
еще больше затрудняют поиск внутренних, глубинных
связей.
Тем не менее, пользуясь конкретными примерами
из незападного мира (Южная Корея, Тайвань), можно
утверждать, что успешное внедрение капитализма порождает
мощные силы, толкающие по направлению к
демократии. Не вызывает сомнения, что так называемые
диктатуры периода развития действуют на ранней,
"стартовой" стадии капитализма (это вовсе не означает,
что диктатура необходима для капиталистического
"взлета"). Там, где процесс идет именно таким
путем, ход общественной мысли имеет вполне определенную
направленность. Людей, которые толькотолько
выходят из состояния нищенского существования
и видят, что наступает лучшая жизнь для них самих
и их детей, обыкновенно меньше интересуют политические
свободы. Подобная покладистость обычно
проходит по мере взросле
...Закладка в соц.сетях
