Жанр: Экономика
Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании...
...гославию, где они, правда, проступали
в значительно смягченной, или, если хотите,
"цивилизованной", форме.
Теоретически эти рассуждения можно было бы
сформулировать следующим образом: всякое индустриальное
общество создает структуру возможностей,
детерминированных одинаковыми для всякого государства
условиями экономического, технологического
и демографического порядка. Такая структура
чрезвычайно развита в передовых индустриальных государствах
и находится в процессе становления в
странах с менее высоким уровнем индустриализации.
Основным элементам этой структуры индустриальный
капитализм позволяет реализовываться относительно
самостоятельно, а вот индустриальный социализм накладывает
на них дополнительные ограничения
политического и идеологического характера. Напряженность,
обусловленная этими ограничениями, во
многом объясняет то, что происходит в социалистических
странах. Подобная напряженность делает эти
страны для эмпирических исследований менее открытыми,
чем общества индустриального капитализма, С
точки зрения честолюбивого индивидуума, оба типа
общественного устройства обеспечивают определенный
набор возможностей, однако индустриальный капитализм
допускает более свободный выбор. Это незначительное
на первый взгляд, но решающее различие
остается незамеченным, когда просто сравнивают
общие размеры мобильности.
Характеризуя индустриальный капитализм более
открытым, чем индустриальный социализм, необходимо
также имать в виду превосходство его производительных
сил, о чем говорилось выше. Помимо достижений
в сфере, распределения доходов и социальной
мобильности, капитализм продемонстрировал непревзойденную
способность улучшать жизненный уровень
практически всех слоев населения. Причем успешное
экономическое развитие продолжает поддерживать
и расширять структуру возможностей, что позволяет
как отдельным личностям, так и целым группам
подниматься вверх, не вытесняя других с занимаемых
ими позиций. Иными словами, увеличивающийся
в своих размерах "пирог" допускает перемещения
вверх, не вынуждая в то же самое время такое же
количество опускаться вниз. Это не только делает общество
более открытым, с проницаемыми границами
между отдельными стратами, но и менее насильственным,
реже прибегающим к принуждению.
Сталкиваясь с критикой экономического роста,
модной каких-нибудь несколько лет назад, не вредно
вспомнить, что самая значительная часть истории человечества
протекала в условиях нулевого роста, что
для этих условий в большинстве случаев были характерны
жесткие барьеры между слоями общества, неподвижные
сословные иерархии и почти полное отсутствие
всякой социальной мобильности,
В сформулированном выше предположении упоминается,
кроме того, политическая демократия, и она
также является важным элементом процедуры сопоставления
классовой системы индустриального капитализма
с доступными для эмпирического анализа альтернативами.
Наличие корреляции между капитализмом
и демократией и лежащие в основе этого причины
будут подробно рассмотрены в следующей главе.
Однако по данному вопросу уже здесь уместны некоторые
замечания. Всякий раз, когда индустриальный
капитализм сочетается с политической демократией,
он неизменно увеличивает открытость классовой системы,
не обязательно путем улучшения распределения
доходов или количественного увеличения восходящей
мобильности, а прежде всего облегчая людям
доступ к образованию и другим средствам, стимулирующим
социальную мобильность менее привилегированных
классов.
83
В этом свете государство всеобщего благосостояния
в целом, как оно сложилось в западных демократиях,
можно рассматривать в качестве гигантского механизма,
который предназначен для того, чтобы содействовать
дальнейшему раскрытию потенциала уже
и без того динамичной классовой системы. Очень
сжато это сформулировал Джордж Уилл, который
сказал: "Рынок обеспечивает суровую справедливость.
Государство всеобщего благосостояния лишает
эту справедливость суровости" ^. Данная формулировка
очень хорошо согласовывается с упоминавшимся
выше представлением американцев относительно
"честной игры". Выражение "демократический капитализм",
которое с большим успехом использовал
Майкл Новак, предполагает, что при любых обсуждениях
современного западного капитализма необходимо
обращать внимание на политическую систему, с
которой он эмпирически связан^ ^.
Короче говоря, индустриальный капитализм создает
рынок возможностей. Каждому предоставляется
известная свобода действовать на этом рынке, он по
своему усмотрению может пожинать плоды своих
усилий. Препятствующие этому барьеры, связанные с
давними традициями или нынешними политическими
мерами, обычно сравнительно легко преодолимы. Социальное
происхождение, разумеется, по-прежнему
имеет значение, но в не меньшей мере значимы личные
достижения и откровенное везение. Более того,
политическая демократия, позволяющая представителям
различных слоев населения в какой-то степени
участвовать в управлении обществом, обеспечивает
дальнейшее ослабление препятствий и равный доступ
к средствам, помогающим добиться успеха, дает гарантии
тем, кто не способен (или, быть может, не желает)
преуспеть в игре, именуемой "мобильностью".
Все указанные характеристики свидетельствуют о высокой
степени открытости общества.
Маркс предполагал, что капитализм породит еще
более глубокие и острые классовые конфликты. Этот
прогноз не оправдался. Вместо обострения вплоть до
революционного взрыва классовые конфликты в западном
обществе все больше "институционализировались"^.
Это обусловлено многими причинами: повы84
тлением материального благополучия представителей
низших слоев населения, социальной мобильностью,
дифференциацией как буржуазии, так и рабочего
класса, уменьшением степени социальной поляризации,
возникновением профессиональных союзов и -
последнее, но не менее важное - воздействием политической
демократии и государства всеобщего благосостояния,
И все же Маркс, вероятно, был прав в
одном весьма важном вопросе. В каждый данный исторический
момент классовые конфликты возникают
между двумя антагонистами^ ^. Маркс, возможно, даже
верно считал, что такими двумя антагонистами в
тот ранний период индустриального капитализма, в
котором он проживал, являлись буржуазия и рабочий
класс, подобно тому как на заключительном этапе феодализма
антагонистами стали аристократия и буржуазия.
Эта Марксова точка зрения имеет прямое отношение
к отдельным событиям, происходящим в последнее
время в классовой системе западного общества.
Приблизительно после окончания второй мировой
войны (хотя первопричины уходят корнями в более
отдаленное прошлое) в характере средних слоев общества
Запада произошли знаменательные изменения,
о чем коротко говорилось в начале настоящей
главы. В результате там, где прежде был один горизонтально
стратифицированный средний класс (от
мелкой до крупной буржуазии), теперь возникло два
разделенных по вертикали буржуазных класса, каждый
из которых расчленен еще и по горизонтали. Другими
словами, в настоящее время вместо одного действуют
два средних сословия. Продолжает функционировать
старый средний класс, состоящий из предпринимателей,
связанных с ними профессионалов и
администраторов, то есть лиц, которые зарабатывают
на жизнь, участвуя в производстве и распределении
материальных товаров и услуг. Но, кроме того, существует
и новый средний класс, с недавних пор именуемый
"новым классом", включающим в себя лиц, главное
занятие которых состоит в производстве и распределении
теоретических знаний. Назовем же его
"классом людей знания" ^.
Экономические и технологические корни этого
феномена не представляют загадки. Материальное
производство достигло такого уровня эффективности,
что для поддержания данного процесса требуется
меньше рабочей силы^, В итоге все больше людей
переходит в сферу услуг. Разумеется, эта область
слишком обширна. К ней относятся и психиатр патронажной
службы, и парикмахер, и сторож, и даже заказываемая
по телефону проститутка, но только первый
из них имеет право стать членом нашего "нового
класса". Помимо этого, значительное число людей занято
в так называемой "индустрии знаний", занимаясь
их производством и распределением^. Однако данная
категория также чересчур обширна. Она охватывает
не только патронажного психиатра, но и всех
тех, кого Джон Гэлбрейт включал в "техноструктуру",
к которой он относил и инженера-ядерщика, и биржевого
эксперта, и нейрохирурга. Но большинство из
них все же связано с материальным производством и
(в случае с нейрохирургом) с услугами материального
характера. Поэтому мы специально выделяем именно
поставщиков символических знаний, то есть таких
знаний, которые прямо, а во многих случаях даже и
косвенно не ориентированы на материальную жизнь.
В своем исследовании интеллигенции современного
общества Гельмут Шельски описал сферы деятельности,
во многом совпадающие с границами той области,
в пределах которой действует упоминаемый
здесь новый класс. Он, в частности, назвал такие, как
консультирование, обслуживание и планирование^.
(Следует добавить, что планирование - символический
вид деятельности, поскольку входит в понятие
"качество жизни"; однако сюда не следует причислять
планирование городского водоснабжения или поставок
сырья для автомобильной промышленности.)
Но и с этими ограничениями категория "класса людей
знания" охватывает значительную массу (которая в
Соединенных Штатах достигает нескольких миллионов
человек) занятых в системе образования, в информатике,
работающих в качестве консультантов и
советников, а также в службах, удовлетворяющих потребности
общества в нематериальном планировании
(от устранения расовой нетерпимости до организации
отдыха для престарелых).
Важно подчеркнуть, что класс людей знания - это
достаточно крупная группа, не ограниченная только
теми, кого обычно называют "интеллектуалами", которые,
являясь основными производителями символических
знаний, составляют своего рода верхний слой
этого класса^. Например, в него входят профессора,
преподающие психиатрию или психологию в престижных
университетах, которых вполне заслуженно
называют интеллектуалами. Но вместе с ними к данному
классу принадлежит и значительно более обширный
контингент простых практикующих врачей,
патронажных сестер, воспитателей и даже духовных
наставников лечебных учреждений, также живущих
на средства, зарабатываемые обслуживанием своих
сограждан. Иначе говоря, новый средний класс, как и
старый, оказывается стратифицированным. Подобно
прежней крупной и мелкой буржуазии (продолжающей
существовать после изменений в классификации),
в нем имеются верхние и нижние слои, в отношениях
между которыми наблюдается напряженность.
Но у них есть общие классовые интересы и
общая классовая культура.
Предположение: отличительной чертой современного
западного общества является длительный конфликт
между двумя классами: старым средним классом
(занятым производством и распределением товаров
и материальных услуг) и новым средним классом
(занятым производством и распределением символических
знаний).
Понятие "класс" употреблено здесь, разумеется, в
соответствии с определением, сформулированным в
начале настоящей главы^. Теперь необходимо обратить
внимание на политические и культурные аспекты
проблемы. Классовый конфликт всегда связан с насущными
материальными интересами. Вместе с тем
класс создает и свою специфическую культуру или
субкультуру (если хотите, особое классовое сознание).
Так было всегда, как правильно подметил
Маркс, и нынешняя ситуация - не исключение. Отсюда
следует, что присущие классу специфические
культурные черты отражают сталкивающиеся классо87
вые интересы; причем это не следует понимать в том
смысле, что они не имеют для людей собственной
ценности. Просто эти культурные особенности неизбежно
оказываются втянутыми в водоворот конфликта.
Так, в прежних столкновениях между аристократией
и буржуазией каждая из этих групп была связана
правилами этикета и эстетического вкуса ("аристократические
манеры", "буржуазная чувствительность"),
которые без большого напряжения социологической
фантазии можно изобразить как прямое выражение
классовых интересов. Но, однажды утвердившись
(в силу каких-то исторических обстоятельств)
в рамках определенного класса, эти культурные
особенности уже начинают служить символами
взаимного признания и коллективной солидарности, и
всякие разногласия по поводу подобных культурных
понятий становятся неотъемлемой частью основного
классового конфликта. Другими словами, борьба в
сфере культуры очень часто сопутствует классовой
борьбе.
Высказанное выше предположение базируется на
признании того, что в западном мире сегодня именно
так обстоит дело со многими категориями культуры:
сексуальной моралью, ролью женщины в обществе,
экологией, патриотизмом^. Предположение оказалось
бы неверным, если бы обнаружилось, что упомянутые
категории мало чем отличались бы друг от друга
в подходах этих двух классов. Большая часть подобных
рассуждений не имеет прямого отношения к нашей
дискуссии. Однако один аспект этого феномена
относится к ней самым непосредственным образом,
Новый класс людей знания располагается, как правило,
левее старого среднего класса и вследствие этого
имеет общую антикапиталистическую направленность.
Предположение: новый класс людей знания в западном
обществе - главный антагонист капитализма.
Эта гипотеза также может быть опровергнута с помощью
фактов, доказывающих обратное. Вместе с
тем любой, кто следил в последнее время за ходом
политического развития в демократических странах
Северной Америки и Западной Европы, поймет аргументацию,
которая лежит в основе нашей гипотезы.
Эволюция Демократической партии США, произошедшая
с 1972 г., или приход к власти во Франции
социалиста Франсуа Миттерана - весьма наглядные
примеры политического сдвига влево любой массы
избирателей, в которой доминирует "класс людей
знания "^. И если учитывать, что этот класс формирует
свои культурные привычки под влиянием "интеллигентов"
(можно предположить, что даже представители
низшей прослойки этого класса также считают себя
своего рода интеллигенцией), то подобное утверждение
не вызовет удивления. Антикапиталистические
настроения интеллигенции отмечались давно и исследованы
во всех подробностях Йозефом Шумпетером,
а в последнее время - Дэниелом Беллом^ ^. В американской
среде они давно стали неотъемлемой частью
так называемой "враждебной культуры" (Лайонел
Триллинг), в которой неприятие буржуазной культуры
естественно сочетается с антикапиталистической
политикой. Интересный социологический вопрос: почему
так должно быть?
Если взглянуть на то место, которое занимает в
обществе "класс людей знания", то очевидным становится
наличие у него двух "конкретных интересов".
Во-первых, речь идет о приобретении привилегий,
связанных с наличием документов об образовании, в
чем этот класс располагает очевидными преимуществами.
Данный интерес вполне может быть причиной
общего неприятия привилегий, основанных на "голых"
достижениях экономического порядка, и, следовательно,
капиталистического рынка, который в принципе
открыт для всех, независимо от образования и
от наличия свидетельств квалификации, не имеющих
отношения к экономике. Но есть еще и "второй интерес",
который обусловлен тем обстоятельством, что
само существование значительной части "класса людей
знания" зависит от жалованья или дотаций, выплачиваемых
правительством. Это предопределяет законную
заинтересованность в усилении государства
всеобщего благосостояния, куда, разумеется,относится
и администрация, обеспечивающая этот класс работой
и субсидиями.
Иными словами, класс людей знания проявляет интерес
к распределительному механизму правитсльст89
ва, а не к производственной структуре, что в контексте
западной политики толкает его, естественно, влево
(какое бы идеологическое содержание ни вкладывали
в понятие "левый", политически оно в западных
демократиях увязывается с курсом на развитие государства
всеобщего благосостояния). Помимо прочего,
этот "второй интерес" помогает объяснить, почему в
Америке класс людей знания сдвинулся влево меньше,
чем в Западной Европе. В США многие представители
данного класса продают свои услуги на рынке
и, следовательно, больше заинтересованы в сохранении
рыночной экономики. (Сравнивая положение в
этой области на обоих континентах, полезно поразмыслить
над той ролью, которую в Соединенных Штатах
играют находящиеся в частных руках средства
массовой информации и учреждения образования.)
Если предположение относительно класса людей
знания соответствует действительности, то речь идет
о совершенно новом и восходящем классе. А раз так,
то к нему должны быть применимы многие из классических
марксистских идей. На данном этапе он располагает
лишь нарождающимся классовым сознанием
(на марксистском жаргоне это скорее класс "в себе",
чем класс "для себя"), однако можно ожидать, что, по
мере того как культура обретет большую индивидуальность
и уверенность в себе, положение изменится.
Неискушенные наблюдатели все еще не воспринимают
эту общественную группу в качестве класса,
рассматривая ее с привычных позиций прежней стратификации,
из которой она возникает (при таком подходе
эту группу просто считают частью крупной буржуазии,
подобно тому как в свое время нарождающуюся
буржуазию относили к "третьему сословию" даже
и тогда, когда данное обозначение к ней уже никак
не подходило). И подобно другим восходящим
классам, класс людей знания торжественно заявил об
отождествлении собственных классовых интересов с
благосостоянием всего общества и особенно с угнетенными
и обездоленными, то есть поступил так же,
как это сделала на первых порах буржуазия, столкнувшаяся
с феодальным режимом. Тем более что интересы
класса людей знания действительно на стороне
государства всеобщего благосостояния, якобы и
созданного ради оказания помощи малоимущим и другим
испытывающим трудности группам населения, например
национальным меньшинствам в Америке.
Возник любопытный политический симбиоз (или,
возможно, довольно объективное совпадение интересов)
между в целом вполне обеспеченной и великолепно
образованной группой и стоящими на много
ступеней ниже элементами. Их объединила общая заинтересованность
в распределительной и перераспределительной
роли государства. А это в свою очередь
породило напряженность в отношениях с промышленными
рабочими, в первую очередь организованными в
профсоюзы, у которых были совсем другие интересы.
Разбирать возможные разнообразные сочетания классовых
сил - чрезвычайно увлекательное занятие, однако
это выходит за рамки настоящей книги^ *.
Капитализм как таковой нельзя ни прославлять, ни
упрекать в связи с наличием классов - этого социального
феномена - или в связи с динамикой современной
социальной мобильности. Капитализм, однако,
можно считать движущей силой - в позитивном или
негативном смысле, - приведшей к тому, что класс
стал преобладать над другими формами стратификации.
Кроме того, капитализм в сочетании с политической
демократией сделал классовую систему современного
западного общества относительно открытой.
Можно смотреть на класс с философской или этической
точки зрения, но всякая оценка класса должна
непременно включать сравнение с эмпирически доступными
и по возможности с внушающими доверие
альтернативами. Поскольку возврат к прежним формам
социального устройства немыслим, наиболее подходящим
объектом для сравнения был бы индустриальный
социализм и его система стратификации. Какими
бы иными отличительными атрибутами эти общества
ни располагали (называются ли они "классовыми"
или нет), всем им присуща стратификация. И если
даже оставить в стороне вопросы политических свобод
и прав человека, то и тогда при сравнении окажется,
что индустриальный капитализм обладает более
открытой системой стратификации.
После предварительного вывода из произведенного
в данной главе разбора такого социального явления,
как класс, можно теперь сформулировать некоторые
промежуточные предположения, касающиеся
теорий капитализма и модернизации. Индустриальный
капитализм представляет собой один из вариантов модернизации,
но не обязательно совпадает с ней во
времени или пространстве. Современное западное общество
располагает важными особенностями, которые,
безусловно, связаны с модернизацией, а не с его
капиталистической природой. Прежде всего к ним относятся
порядок распределения доходов и характер
социальной мобильности. К капиталистической природе,
с другой стороны, можно, по всей вероятности,
отнести производительную мощь и сравнительную открытость
классовой системы. Если эти предположения
выдержат эмпирическую проверку, то придется
предпринять значительные шаги по теоретическому
размежеванию двух феноменов - модернизации и
капитализма.
КАПИТАЛИЗМ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ СВОБОДЫ.
В сознании американского народа существует естественная
неразрывная связь между политическими,
экономическими и личными свободами. Всякий желающий
убедиться в справедливости данного утверждения
может рассмотреть разнообразные ситуации, в
которых американцы употребляют освященное временем
выражение "Это свободная страна!". Возможно,
американскому Национальному фонду языка и литературы
следовало бы финансировать изучение распространения
этой поистине крылатой фразы. По сути
дела, она является своего рода формулой, легитимирующей
поведение американских граждан. Она используется
как в самых общих, так и конкретных ситуациях.
Характерны такие примеры. Два американских
гражданина, встретившись на улице, обмениваются
новостями и сообщают о своих ближайших планах
на будущее. Один из них говорит, что собирается
выставить свою кандидатуру на выборах губернатора
штата.
- Как, не имея практически никакого опыта
политической деятельности, вы собираетесь баллотироваться
на пост губернатора?
- Ну и что такого? Ведь это же свободная страна!
Возможен и такой разговор:
- Вы что же, намереваетесь пикетировать Белый
дом?
- Да, мы можем себе это позволить, поскольку
это свободная страна!
В ряде случаев ссылка на "свободную страну" увязывается
с экономическими проблемами, точнее - с
присущими капитализму экономическими свободами.
Например, на такие разные вопросы, как-то: "И вы
намереваетесь вложить деньги в столь рискованное
предприятие?", "Как, в вашем возрасте, когда остался
какой-нибудь десяток лет до пенсии, вы намеревае93
тесь переменить профессию?", "Неужели вы действительно
собираетесь стать буддистским монахом
именно в штате Нью-Джерси?" - обычно с оттенком
гордости отвечают: "Это свободная страна!"
Вместе с тем тот факт, что эти три различные ситуации
оказались причудливым образом связанными
вследствие определенного умонастроения людей,
вовсе не означает, что они каким-то образом действительно
соединены в реальной жизни. Ведь вовсе не
нужно быть марксистом, чтобы понять, что временами
люди могут пребывать в плену "ложного сознания",
ошибаться относительно реальностей своего общества.
Поэтому связь между капитализмом, политической
демократией и свободами личности нельзя считать
априорной; она должна стать предметом эмпирического
исследования.
Главное, что занимает нас сейчас, - это желание
разобраться в том, каким образом экономический порядок,
именуемый капитализмом, взаимодействует с
остальными процессами и институтами современного
общества. Как уже указывалось вначале, понятие
"экономическая культура" призвано подчеркнуть это
стремление. Можно, разумеется, пользоваться и другими
терминологиями, отражающими иные намерения.
Иозеф Шумпетер, например, говорил о капиталистическом
локомотиве, и в воображении возникала
мчащаяся с грохотом гигантская машина: по пути на
нее воздействуют разнообразные силы - классовые,
административные, культурные, - которые в состоянии
изменить направление движения и даже (как полагал
Шумпетер) вовсе его остановить. Какие бы термины
или образы ни применялись, во всех случаях
речь идет о взаимных связях и взаимодействиях. Наиболее
важным в этих связях, конечно же, является
отношение между новейшим капитализмом и современным
демократическим государством. И хотя современное
государство уходит корнями в докапиталистическую
эпоху, своего полного расцвета оно достигло
вместе со становлением капитализма и, таким
образом, представляет собой самую эффективную и
наиболее распространенную в истории человечества
организацию политической власти^.
Еще один политический феномен - демократия -
получил развитие именно в тех западных странах, в
которых сформировался современный капитализм.
Нынешняя демократия - вне всякого сомнения, одно
из исторических достижений буржуазии, этого восходящего
капиталистического класса. Данную взаимосвязь,
конечно же, ясно видел Карл Маркс, и поэтому
выражение "буржуазная демократия" - которое все
еще в ходу у марксистов - в известной мере исторически
обосновано (даже если оставить в стороне уничижительный
подтекст и намек на существование
более совершенной формы демократии при социализме).
Понятие "демократия" употреблялось во многих
разнообразных значениях. Следуя теперь уже толкованию,
принятому большинством политологов, мы используем
этот термин для обозначения особой системы
политических институтов или, точнее, специфического
набора институционализированных политических
процессов^. Упор делается прежде всего на эмпирическую
сторону дела, то есть речь идет об эмпирически
доступных явлениях в обществе, а не о каких-то
теориях, философских учениях и системах
ценностей. (Само собой разумеется, эмпирический
подход никоим образом не предрешает вопроса о том,
насколько идеи относительно демократии повлияли
на их социальную реализацию; данная проблема требует
отдельного исследования и пока не может быть
включена в определение.) При эмпирическом подходе
нет возможности рассматривать вопрос о вероятности
существования "истинной демократии" и, следовате
...Закладка в соц.сетях
