АБЗАЦ: Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании... / Бергер П. / Экономика / Изящный просмотр

Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании...

Глава вторая

МАТЕРИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ ЖИЗНИ. РОГ ИЗОБИЛИЯ.

Глава седьмая

ВОСтОЧНОАЗИАТСКИЙ КАПИТАЛИЗМ. "ВТОРОЙ ВАРИАНТ".

Глава восьмая

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ СОЦИАЛИЗМ. "КОНТРОЛЬНЫЙ ВАРИАНТ".

КОНТУРЫ ТЕОРИИ КАПИТАЛИЗМА И ВОЗМОЖНОСТИ ЕЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. Примечания.
ВВЕДЕНИЕ
Многие склонны рассматривать капитализм в качестве консервативной силы современного мира. Поэтому фраза "капиталистическая революция" может коекому показаться странной. Это объясняется неверными представлениями о капитализме, о его природе. Между тем с момента своего зарождения капитализм обусловил революционные преобразования в различных странах, радикально изменил материальные, социальные, политические и культурные аспекты жизни тех обществ, которые он затронул. И этот процесс все еще продолжается. Проникновение в суть революционного воздействия капитализма на современное общество - трудная и важная интеллектуальная задача.
Цель этой книги состоит в том, чтобы обрисовать контуры теории, касающейся взаимосвязи капитализма и общества в современном мире. Каждая глава (за исключением первой и последней, в которых соответственно определяются понятия и подводятся итоги) содержит различные предположения, сформулированные автором на базе изложения эмпирического материала. В строгом понимании эти предположения являются гипотезами. Они не содержат особого философского или этического смысла. Будучи таковыми, они могут быть объектом эмпирической проверки и, таким образом, подтверждаться или опровергаться. Автор надеется, что его предположения будут подвергнуты изучению и сомнению, частично или в целом, и что любые выводы, подобно критикуемым предположениям, будут опираться на факты.
Как отмечается в первой главе, какой-то эмпирически ориентированной теории капитализма и общества в настоящее время не существует. Возможно, кто-то в данных обстоятельствах вспомнит о марксизме, однако автор не принадлежит к числу таких людей. Разумеется, марксизм выступает во многих вариантах, причем некоторые из них прямо противоречат друг другу. Но всем им присуща своеобразная смесь научного и пророческого, которая одновременно является и основным недостатком марксизма, и источником его огромной мифологическо-поэтической привлекательности. Вместе с тем справедливо и то, что только марксисты последовательно пытались объединить в единой теоретической структуре экономические, правовые, политические и социальные аспекты капиталистического феномена. Этим обусловлена необходимость в различных частях данной книги рассматривать марксистскую интерпретацию той или иной стороны капитализма, обычно в критическом плане. С самого начала требуется пояснить, почему ни один из вариантов марксизма не отвечает требованиям всеобъемлющего теоретического построения, пригодного для осмысления взаимосвязи капитализма и общества в современном мире. Уместно также указать и на то, почему этим требованиям не отвечают и работы таких немарксистских теоретиков, как Макс Вебер, Иозеф Шумпетер, Фридрих Хайек. Другими словами, важно убедиться, что на нынешнем теоретическом ландшафте существует ощутимый пробел. Никто не собирается утверждать, что настоящая книга в состоянии его заполнить. Подобное утверждение было бы не только слишком высокомерным (на что автор совершенно не способен, хотя бы вследствие свойственного ему чувства юмора), но и вывело бы книгу за пределы социальной науки, которая может дать лишь частичное, предварительное и в принципе всегда опровергаемое толкование реальностей человеческого бытия. При сегодняшнем уровне наших знаний одному человеку не по силам представить абсолютно законченную теорию. Практически же ее создание является недостижимой целью. Ученому-одиночке, однако, по силам создать проект решения этой насущной задачи и предложить отдельные "строительные блоки". Именно это пытался осуществить автор данной книги - не больше того, но и не меньше.

Карл Маркс был одним из великих умов нашей эпохи. Современные ученые, прежде всего социологи, многим обязаны его трудам. В качестве важного примера достаточно указать на концепцию класса, которой Маркс отвел центральное место в анализе современного общества. Вместе с тем с момента зарождения марксизма ему сильно досаждал методологический исходный пункт, который затормозил развитие научно-философских изысканий, причем до такой степени, что это подорвало его статус эмпирической дисциплины. До сих пор марксисты критикуют "буржуазных", то есть немарксистских, социологов за их якобы иллюзорные идеалы объективности и нейтральное отношение к ценностям. Марксисты также утверждают, что их наука базируется на правильном понимании основных движущих сил истории. К сожалению, подобные взгляды на исторический процесс не поддаются эмпирической проверке. Они, скорее, являются априорными предположениями, которые невозможно опровергнуть, но которые предопределяют как метод, так и результат конкретного исторического или социологического исследования. Говоря откровенно, марксистские социологи обычно ставят вопросы по проблемам, по которым, как они полагают, у них уже есть готовые ответы, по крайней мере в общих чертах. Очень удобная методология для прорицателей, которая, однако, серьезно мешает работе социологов. У сомневающихся в истинности философских взглядов, лежащих в основе марксизма, нет другой альтернативы, как выделить эти взгляды (сама по себе уже чрезвычайно трудная задача, ибо в марксистских сочинениях идеология и наука тесно переплелись между собой) и затем по очереди проанализировать те из них, которые допускают эмпирическую проверку. (Марксисты, разумеется, отвергают подобный подход как "незаконный", как уловку "буржуазной идеологии", однако немарксисты к этому привыкли.)

Так, например, Марксова теория стоимости - утверждение, что истинная стоимость продукта равна трудовым затратам на его изготовление, - основана на априорном представлении, которое нельзя эмпирически подтвердить или опровергнуть. Однако прогноз Маркса относительно снижения ставок заработной платы можно эмпирически проверить, не касаясь философии его труда. Причем вся история экономики передовых капиталистических стран постоянно опровергает это предсказание. Перечень других несбывшихся предположений Маркса весьма пространен и ставит марксизм в неловкое положение. Назовем некоторые, наиболее важные, из этих предположений: увеличение "обнищания" рабочего класса и вызванное этим "углубление поляризации общества"; "неспособность буржуазной демократии" справиться с современными классовыми конфликтами и, как следствие, установление "диктаторских режимов" в ведущих капиталистических государствах: "усиливающееся отчуждение" рабочего класса от культуры капиталистических слоев общества. Не выдержали эмпирической проверки и разнообразные варианты "послемарксового марксизма". Неспособность марксистской теории объяснить реальности, существовавшие в социалистических странах, представляет собой самую серьезную ее слабость. То же самое можно сказать и о несбывшемся предсказании, что только социализм в состоянии обеспечить успешное развитие стран "третьего мира".
Между тем пророчествам свойственно продолжать существовать, несмотря на неоднократные эмпирические опровержения. Психолог в области религии может даже доказать, что подобные опровержения в действительности . лишь укрепляют приверженность истинных верующих. Так и марксизм в отдельных регионах по-прежнему обладает значительной притягательной силой, и именно поэтому социологи обязаны отнестись к нему со всей серьезностью (ниже мы рассмотрим природу этой привлекательности).

Прежде всего, вероятно, следует обратить внимание на упомянутых выше трех авторов: Вебера, Шумпетера и Хайека. Вместе с тем, нисколько не умаляя их достоинства, можно сказать, что ни один из них не предоставит нам нужной структуры. Каждый из них внес огромной важности вклад в наше понимание современного мира, и о некоторых их достижениях пойдет речь ниже. При этом необходимо подчеркнуть, что никто из троих не ставил себе цель создать теорию, которая нам необходима. Творчество Вебера касалось главным образом сравнительной истории и имело целью раскрыть корни уникального западного явления, которое он называл "новой рациональностью". Капитализм был важным феноменом, исследованным Вебером в этой связи, но он никогда не имел намерения создать всеобъемлющую теорию капитализма. Шумпетер оставался в основном на позициях экономиста, и его наиболее значительный вклад связан с этой областью (например, теория экономической роли предпринимательства). Его глубоко проницательный анализ отношений между капитализмом, социализмом и демократией представлял собой своего рода мыслительный экскурс, вовсе не предназначенный для того, чтобы оформиться во что-то, заслуживающее названия теории капитализма в социальнополитическом или социально-культурном смысле. Хайек же провел некоторые чрезвычайно глубокие наблюдения, касавшиеся взаимосвязи капитализма с разнообразными феноменами современного общества, например с демократией и законностью, но и он вовсе не собирался создавать исчерпывающую теорию, охватывающую все эти взаимные связи. Фактически его последние работы посвящены прежде всего тому, что он называл предпосылками "свободного общества", одной из которых является, по его мнению, капитализм. Многие аспекты капитализма - социальный, политический, культурный - совсем не интересовали упомянутых авторов. Следует также подчеркнуть, что Веберу и Шумпетеру уже не довелось увидеть пышный расцвет капиталистического и развитие социалистического общества после второй мировой войны, а Хайека, как видно, мало интересовало происходящее за пределами орбиты западной цивилизации. И все же процесс возникновения в последние десятилетия обширного социалистического сообщества как внутри, так и за пределами советской империи, а также великое разнообразие путей экономического и социально-политического развития в странах "третьего мира" дают чрезвычайно важный материал для любой адекватной теории современного капитализма.
К сказанному, однако, следует добавить, что основная задача настоящей книги - не опровержение марксизма, а также не развитие или истолкование выводов указанных выше немарксистских теоретиков. Критиков марксизма - будь то в целом или отдельных его компонентов - вполне хватает (достаточно
упомянуть авторитетный труд Л. Колаковского). Мои намерения как автора отличались скорее позитивным, чем негативным характером: вместо разрушения чужих концепций начать вырабатывать свою жизнеспособную теоретическую структуру. Я многое почерпнул из работ Шумпетера, несколько меньше - из сочинений Хайека, однако большинство "строительных блоков" теории мне пришлось искать в других местах. Максу Веберу я обязан больше, чем любому другому автору трудов в области социологии, и это можно заметить на многих страницах настоящей книги. Но меня никогда не привлекали бесчисленные толкования и перетолкования веберовских трудов. Будучи убежденным, что Вебер затронул немало важных вопросов, я в то же время склонен думать, что многие его ответы уже утратили свое значение и что сегодня мы должны поставить такие вопросы, которые ему и не могли прийти в голову. Величайшее уважение к исследователю, по крайней мере в науке, проявляется в том, что его опережают, продолжая начатый им путь, Так какой же теоретический подход я хотел бы здесь предложить? Он находит свое выражение в ключевой концепции, повторяющейся в различных частях книги, - в концепции "экономической культуры". Этот умышленный неологизм сформулирован по примеру концепции "политическая культура", получившей распространение в политологии благодаря работам Габриеля Альмонда, Люсьена Пайя, Сиднея Вербы и других. Поставленная здесь теоретическая цель, с необходимыми оговорками, такого же порядка. С помощью теории "экономической культуры" предполагается исследовать существующую в условиях капитализма социальную, политическую и культурную среду или ситуацию, в рамках которой совершаются специфические экономические процессы. Термин "экономическая культура" вовсе не означает однолинейной причинности. Другими словами, никто не считает, что культура обусловливает экономику или, наоборот, что экономические факторы всегда определяют культуру. Конкретные причинные связи являются предметом эмпирического анализа в каждом отдельном случае. Концепция "экономическая культура" просто привлекает внимание к взаимосвязям, в которых необходимо разобраться в процессе нашего исследования.

Так, например, потребуется изучить, каким образом капиталистическая экономика связана с конкретным типом расслоения общества на страты, которые у Маркса именуются "классами". Я разделяю точку зрения Маркса, что капитализм разрушает другие типы стратификации (например, феодализм) в пользу классовой системы, хотя и не согласен со многими его характеристиками этой системы. Я отвожу немало места исследованию отношений между капитализмом и демократией, а также между капитализмом и тем набором ценностей, которые обычно связывают с "индивидуализмом". Свои тезисы относительно двух видов отношений я пытаюсь, насколько это возможно, изложить сжато по ходу аргументации. Дополнительные исследования могут подтвердить или не подтвердить их состоятельность. В теории капитализма, которую необходимо создать, должны найти отражение взаимосвязи капитализма с такими категориями, как стратификация, формы государственного устройства, различные системы ценностей. Всеобъемлющая теория экономической культуры капитализма может появиться только после планомерного изучения результатов этих связей социологами, как развивающими, так и опровергающими работы предшественников.
По ходу изложения материала будут сформулированы пятьдесят предположений, и мне хотелось бы со всей настойчивостью подчеркнуть, что каждое из этих предположений следует понимать лишь как гипотезу, находящуюся в стадии эмпирической проверки. Книга содержит prima facie* доказательства в пользу этих предположений, хотя в принципе любое из них может оказаться неверным. Моя точка зрения на вероятность такого исхода варьируется в зависимости от конкретного случая. Отдельные предположения кажутся вполне обоснованными, и я бы очень удивился, если бы появились опровергающие их-факты. В окончательной состоятельности некоторых других предположений у меня такой уверенности нет, и было бы
Кажущиеся достоверными (лат.). - Прим.ред.

11

спокойнее, если бы дополнительные данные так или иначе прояснили вопрос. Существуют предположения, которые мне вообще не по душе, и я был бы рад, если 61.1 кто-нибудь опроверг их за меня. Во всяком случае, должно быть абсолютно ясно одно: все, что изложено в книге, носит гипотетический характер, предположения открыты для обсуждения и не являются догмой. Используя аналогию из судебной практики, можно сказать, что я подготовил "обвинительное заключение", основанное на имеющихся уликах; окончательный "вердикт" вынесет "жюри" в лице сообщества ученых - приверженцев эмпирических исследований.

Необходимо иметь в виду, что теория, контуры которой я намерен обрисовать в данной книге, всецело вписывается в рамки тех поисков, которыми занимается эмпирическая социология. Из сказанного следует, что моя книга не является сочинением по философии или этике. Я не собираюсь провозглашать какиелибо принципы априори (и мое мнение на этот счет не изменили и те принципы, которые обычно приводятся в качестве доказательств как защитниками, так и противниками капитализма). Я не утверждаю, что мне известно что-либо относительно внутренней логики или направления развития истории, и не придерживаюсь философских или, если хотите, теологических взглядов, которые побуждали бы меня принять на веру или отвергнуть капитализм. Я не ставил перед собой задачу написать такую книгу, которая стала бы нравственным аргументом в пользу капитализма. Но, как будет ясно в дальнейшем, я убежден, что такой аргумент вполне оправдан, и в заключительной главе я рассмотрю те ценности, которые явились базисом для подобного рода утверждения. Вместе с тем я не привожу никаких доводов в пользу этих ценностей (что я делал иногда в других работах), и поэтому не исключено, что тот, кто их не придерживается, может, основываясь на тех же самых эмпирических фактах, прийти к совершенно иным нравственным и политическим выводам. Так, например, я смею утверждать, что при наличии эмпирически доступных альтернатив ценности, связанные с продолжающимся повышением материального уровня жизни и узаконением индивидуаль12

ных свобод, побудят сделать выбор в пользу капитализма. Однако всякий, кто отказывается признать подобные ценности, - скажем, убежденный в превосходстве таких добродетелей, как аскетизм и коллективизм, - согласившись со мной в вопросе эмпирических свидетельств, касающихся воздействия капитализма, может затем сделать из этого совершенно иные практические выводы.
И все же, поскольку упомянутые ценности не являются чем-то необычным и их разделяет множество, если не большинство, людей, которые занимались интересующими нас проблемами, трудно отрицать, что настоящая книга имеет четкую прокапиталистическую направленность. Я слишком долго подвизаюсь в социологии, чтобы не предвидеть упреков в том, что прокапиталистическая предвзятость с самого начала, мол, влияла на мою аргументацию и предопределила ее результаты. Опыт работы в социологической сфере заставляет меня смириться и с тем фактом, что авторов подобной критики вряд ли убедят мои уверения в обратном. И тем не менее я буду и впредь протестовать, хотя бы ради собственного успокоения. Ибо такая критика, являясь в какой-то мере описанием моей творческой одиссеи, ставила бы все с ног на голову. С самого начала у меня и в помине не было прокапиталистической предвзятости. Когда я занялся этими вопросами свыше пятнадцати лет назад, я не исключал возможности, что социализм окажется более гуманной формой экономической и социальной организации общества. И только бремя неопровержимых эмпирических доказательств, накопившихся за многие годы исследовательской работы, вынудило меня занять ту позицию, на которой я теперь нахожусь. Это, возможно, один из парадоксов моей профессиональной биографии, что во многом именно благодаря собственному восприятию капитализма я сдвинулся "вправо", в то время как значительная часть моих коллег-социологов переместилась "влево". Однако едва ли здесь подходящее место для раздумий о превратностях судьбы.
И хотя обсуждаемая тема очень обширна и чрезвычайно сложна, структура самой книги весьма проста. В главе первой дается определение и описание

13

капитализма как явления, а также развиваются уже высказанные мысли относительно особенностей требуемой теории. В главе второй речь идет о влиянии капитализма на материальные условия жизни людей и о распределении материальных благ. В главе третьей рассматривается категория класса, в главе четвертой - отношение между капитализмом и демократией, а в главе пятой - связь капитализма с таким феноменом, который обычно (и вполне справедливо) называют "буржуазной культурой". Главное внимание при этом сосредоточено на развитых промышленных странах Запада, в которых современный капитализм зародился и достиг наиболее "зрелых" форм. Когда необходимо, затрагиваются отдельные исторические события, однако здесь ни в коей мере не планировалось представить историю западного капитализма. Точно так же пришлось принимать в расчет отдельные экономические факты и теории (особенно неприятная процедура для неэкономиста), но без попытки объяснить действие чисто экономических механизмов. Теория экономической культуры не является составной частью науки об экономике; скорее, ее место где-то на стыке экономической и социальной наук. Другими словами, предложенная здесь теория капитализма имеет дело главным образом с внеэкономическими последствиями этого феномена.

Реальности современного мира не допускают создания теории капитализма, ограниченной лишь его западным вариантом. Полезно представить нынешний мир в виде трех гигантских лабораторных "пробирок", в каждой из которых процесс "модернизации" достиг высокого уровня; эту картину можно было бы дополнить рядом "пробирок", в которых этот процесс все еще находится на ранней или менее развитой стадии. Словом, нужно вообразить себе этакую глобальную лабораторию, в которой "химическую реакцию" модернизации можно наблюдать в серии более или менее законченных экспериментов. Три главные "пробирки" символизируют западный промышленный капитализм, такой же капитализм Восточной Азии и промышленный социализм. Дополнительные "пробирки" означают различные страны "третьего мира". Я считаю, что эконом.1ческую культуру нашего времени
можно понять, только рассматривая ее с межнациональных, глобальных позиций.
В главе шестой говорится о проникновении капитализма в государства "третьего мира" и о его воздействии на развитие этих стран. В главе седьмой речь идет об успехах капитализма в Восточной Азии, который, по моему мнению, нельзя больше считать всего лишь продолжением западного капитализма, а необходимо анализировать как очень важный с теоретической точки зрения "второй эксперимент". Сравнение западного и восточноазиатского капитализма позволяет провести эмпирическую проверку ряда гипотез, касающихся экономической культуры. Хотя границы "успеха" в Восточной Азии пребывают в постоянном движении, главное внимание здесь привлекают Япония и так называемые "четыре маленьких дракона" (Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур). Индустриальный социализм - прежде всего бывший Советский Союз и его более передовые европейские союзники - представляет собой не менее важный "контрольный эксперимент" (глава восьмая). Методическое сравнение промышленного капитализма с промышленным социализмом позволяет отделить последствия, вызванные модернизацией как таковой, от последствий воздействия, так сказать, специфической формы социально-экономического устройства. Это сравнение ясно показывает, что любая адекватная теория капитализма непременно будет подразумевать и теорию социализма. Эти две формы организации экономики в одинаковой степени являются продуктом современности, и, чтобы понять одну, нужно обязательно понять другую.
В главе девятой рассматривается вопрос о том, каким образом капитализм находил свое обоснование в умах людей (важный вопрос из области социологии знания). И наконец, в главе десятой предпринимается попытка в общих чертах сформулировать теорию, используя предположения, рассредоточенные по тексту, и обсудить методы нравственной оценки капитализма в свете некоторых общечеловеческих ценностей.

На создание настоящей книги ушло много лет. Работа началась как бы исподволь в конце 60-х годов,
когда меня заинтересовали процессы, происходившие в странах "третьего мира", где, как во всеуслышание заявляли тогда активные "новые левые", капитализм сыграл неблаговидную роль. Доводы "новых левых" мне никогда не казались убедительными, однако я воспринимал их со всей серьезностью (пожалуй, более серьезно, чем они того заслуживали). В 1974 г. я опубликовал книгу, посвященную этническим проблемам развития, под названием "Жертвенные пирамиды", в которой во многом отразились мои впечатления и размышления, связанные с Латинской Америкой. В то время, если не считать кратковременного визита в Африку, это была единственная более или менее знакомая мне часть "третьего мира". В своем труде я всеми силами старался быть беспристрастным как к капиталистической, так и социалистической модели развития, убеждая, что обе следует оценивать с помощью предложенных мною нравственных критериев. Прежде всего речь шла о "калькуляции боли", указывающей на степень снижения человеческих страданий, и о "калькуляции значения", под которой я подразумевал уважение к нравственным ценностям народов "третьего мира". С тех пор у меня не было оснований изменить эти критерии, но именно их приложение к полученным эмпирическим данным шаг за шагом подвело меня к моей нынешней позиции, которая сводится к тому, что в нравственном отношении капитализм имеет больше преимуществ. Поворотным пунктом для меня явилась середина 70-х годов, когда я впервые познакомился с Азией, и прежде всего со странами, расположенными на "дуге процветания" от Японии до Малайзии. После впечатлений, полученных в Восточной Азии, трудно оставаться беспристрастным, сравнивая капиталистическую и социалистическую модели развития.

Невозможно назвать всех тех, кто на протяжении ряда лет помогал мне разобраться с этими проблемами. И здесь я ограничусь выражением признательности лицам, которые непосредственно содействовали мне при написании данной книги.
Она, как и все предшествовавшие труды, не появилась бы на свет без поддержки и критического внимания Бригитты Бергер, которой я чрезвычайно благодарен. Обсуждаемые в книге вопросы приобрели более четкие очертания в ходе многочисленных бесед с Ричардом Нейхаузом.
В 1981 - 1984 гг. я выполнял обязанности руководителя семинара по проблемам современного капитализма, который проводился под эгидой Института воспитания и финансировался "Смит Клейн корпорейшн". К моменту написания книги рабочие документы семинара опубликованы еще не были, хотя намечалось выпустить в 1986 г. два сборника, озаглавленные "Арифметика справедливости: капитализм и равенство в Америке" и "Калькуляция надежды: капитализм и равенство в "третьем мире"" (обе книги отредактированы мною и Филиппом Маркусом и должны выйти в свет в издательстве "Юниверсити пресс оф Америка"). Хотя семинар рассматривал более узкую, чем отраженная в данной книге, тему равенства, дискуссии на заседаниях имели для меня огромную ценность. Вовсе не желая проводить какие-то различия, я тем не менее должен признать, что извлек особенно много полезного из бесед с У. Коннором, Н. Эберштадтом, Г. Гуделл, Г. Келиером, Л. Нэш, Г. Папанеком, М. Уайнером и Дж. Уильямсоном, которые участвовали в семинаре на разных его этапах.
Осенью 1984 г. я провел два семинара по теории капитализма в Джорджтаунском университете - один для профессорско-преподавательского состава, другой для студентов-выпускников. Поскольку семинары совпали с важным этапом работы над книгой, они оказались очень полезными, ибо обеспечили позитивную обратную связь и доброжелательную критику. Особую благодарность я выражаю К.Черни и Б.Дугласу, которые предприняли немало усилий, чтобы эти семинары состоялись.
Моему пониманию "второго эксперимента" в значительной степени способствовала поездка в Восточную Азию в 1982 г., организованная под эгидой Совета по вопросам религии и международных отношений, и мне хотелось бы поблагодарить его президента Роберта Майерса за проявленный постоянный интерес к моей работе. Институт Азии и мира поддержал два семинара по проблеме взаимозависимости культуры и результатов экономической деятельности в Вос17

точной Азии, которые я нашел весьма поучительными, Они состоялись в 1984 г. в Тайбэе ив 1985 г. в Нью-Йорке. Извлек я много полезного и из периодического сотрудничества с Майклом Сяо. При подборе источников по экономической и социальной истории Японии мне помогал Томас Бергер.
Хочу выразить свою признательность Фонду Эрхардта, субсидировавшему заключительный этап работы над книгой.
В сочинение о капитализме, пожалуй, стоит включить и то, что можно было бы назвать "коммерческим посланием". Осенью 1985 г. под моим руководством при Бостонском университете был торжественно открыт Институт по изучению экономической культуры. Я надеюсь, что этот институт продолжит разработку темы, начатой в настоящей книге, и, открыв новые грани, вынудит меня пересмотреть и - кто знает, - может быть, отказаться от некоторых предположений, изложенных ниже. В этой связи я хочу также поблагодарить Джона Зильбера и Иона Вестлинга, соответственно президента и ректора Бостонского университета, за их доброжелательную поддержку начинания, которое руководители других научных учреждений, пожалуй, сочли бы несколько необычным.

И наконец, мне хотелось бы выразить благодарность Юдифи Грейссман и Мартину Кесслеру из редакции "Бэйсик букс" за их всестороннюю помощь и редакторские замечания.

Глава первая

КАПИТАЛИЗМ КАК ФЕНОМЕН.
Таково уж свойство человеческого ума - разбирать на части то, что жизнь преподносит как единое целое. И эта весьма важная способность к анализу, конечно же, усиливается при переходе к научным рассуждениям. Люди воспринимают собственное общество или же другие общества, с которыми им приходится сталкиваться, как единое целое. Изучая историю, мы также постоянно имеем дело с совокупностями. Именно это позволяет нам даже в обыденной жизни говорить о конкретных "обществах", называя, скажем, "буржуазное общество", "общество американских евангелистов", "французское общество XVII века" и т.д. Каждое такое "общество", нынешнее или прошлое, состоит из бесконечного или почти бесконечного множества элементов. Всякая попытка понять или объяснить человеческое "общество" по необходимости связана с задачей расчленения. При этом вовсе не имеется в виду опровергнуть богатство или целостность человеческого опыта, а лишь усвоить его в рамках некой рассудочной структуры. Действие, известное в любой науке как "теоретизирование", предполагает мысленное расчленение эмпирических совокупностей с последующим сочетанием полученных элементов в каузальные, функциональные или герменевтические иерархии. Поэты осудят утрату первоначального единства в результате подобных действий и будут совершенно правы (вот почему поэты так нужны); теоретикам же придется мириться с этими потерями, которые являются неизбежными спутниками их ремесла. Как в обыденном языке, так и в научной терминологии понятие "капитализм" обозначает определенный набор экономических механизмов, которые редко проявляются - если вообще проявляются - в повседневной жизни изолированно от других эмпирических элементов, не имеющих ничего общего с экономикой. Обыкновенный гражданин "капиталистического" общества воспринимает свойственные этому обществу экономические порядки как неотъемлемую часть более обширных социальных явлений. Так, в Америке "капитализм" представляется неразрывно связанным с материальным изобилием индустриально развитой цивилизации, с чрезвычайно динамичной классовой структурой, с политической демократией и множеством культурных моделей (например, "индивидуализмом"). Вместе с тем каждое из этих явлений можно рассматривать как не связанное с нашими экономическими порядками. Внешнему наблюдателю за американским "капитализмом" (дружелюбно ли, враждебно ли настроенному или занимающему нейтральную позицию), так же как и ученому, изучающему историю американского общества, экономические порядки видятся встроенными в более обширную систему отношений. Не преувеличивая можно сказать, что совсем не так-то просто вычленить капиталистический феномен и, как бы держа пинцетом под увеличительным стеклом, изучать его в "чистом" виде.
Но капитализм - это не только элемент практики; он представляет собой и определенную концепцию. В силу известных исторических причин, которые нетрудно вспомнить, эта концепция оказалось перегруженной как негативными, так и позитивными оценками. Уже само определение капитализма обычно включает какую-то оценочную формулировку; скажем, когда его определяют, с одной стороны, как экономическую систему, при которой одни эксплуатируют труд других, или же, с другой стороны, как экономическую систему, для которой характерно уважение естественного права собственности. Подобные определения относятся, пожалуй, к сфере политической пропаганды, им нет места в подлинной науке. Всякий приступающий к созданию теории интересующего нас феномена обязан руководствоваться строгим правилом: сформулированное определение не должно содержать осуждения или восхваления определяемого предмета. Цель определения - очертить границы рассматриваемого явления, не больше и не меньше. Именно в этом смысле необходимо задаться далеко не простым вопросом: что такое капитализм?

Капитализм - это исторический феномен^ Подобная констатация - более чем трюизм, она указывает на то, что капитализм складывался в течение длительного времени. Поэтому мнения историков относительно периодов существования данного феномена могут расходиться. В этом капитализм ничем не отличается от других исторических явлений. Для сопоставления можно вспомнить горячие споры, касавшиеся упадка Римской империи. Когда Рим достиг вершины своего расцвета и когда начался его закат? К какому времени следует отнести полное исчезновение Римской империи? И быть может, она вовсе не исчезла, а лишь трансформировалась? Однако, несмотря на множество трудностей, связанных с периодизацией и выяснением причин, среди ученых, занимающихся историей капитализма (начиная с великолепного труда Вернера Зомбарта, опубликованного в 1902 г.), наблюдается удивительное единодушие относительно некоторых характерных черт этой истории. И это единодушие особенно примечательно ввиду резких идеологических расхождений между ними. Не вызывают разногласий следующие положения. Расширявшиеся рыночные экономики средневековой Европы и развивающиеся вместе с ними европейские города, торговые фирмы, гильдии и другие специфические институты явились тем фундаментом, на котором затем возник капитализм. В какой-то момент позднего средневековья европейский экономический центр переместился с побережья Средиземного моря на север Европы. Этот сдвиг закрепился еще больше в начале современной эпохи с образованием финансово-торговых центров сперва в Голландии, а затем в Англии. Нынешний капитализм твердо установился между XVI и XVIII веками. Однако решающий скачок вперед произошел в XVIII веке прежде всего в Англии, где капиталистическая экономика соединилась с огромным технологическим потенциалом, который высвободила индустриальная революция. Современная мировая капиталистическая система сложилась в XIX и окрепла в XX веке.
Среди историков существуют серьезные расхождения относительно причин и многих деталей этого развития на отдельных этапах. Однако практически
все согласны с тем, что капитализм, как бы его ни характеризовали, с самого начала представлял собой незначительную часть западной экономики и лишь постепенно превратился в основной принцип организации хозяйства в целом. Тем не менее все сказанное никоим образом не освобождает от необходимости дать определение этому феномену.
Здесь в какой-то мере может помочь этимология самого понятия^. Термин "капитал" (от латинского слова caput - голова) возник сперва в XII и XIII веках и обозначал главные фонды, запасы товаров, денежные суммы, прибыль от процентов. Фернан Бродель цитирует поучение Святого Бернардина из Сиены (1380 - 1444), который указывает на "quamdam seminalem rationen lucrosi quam communiter capitale vocamus" ("главную основу богатства, которую мы обычно называем капиталом")^. Затем этим термином стали обозначать денежное богатство какой-либо фирмы или купца, и в XVIII веке он вошел во всеобщее употребление именно в этом узком смысле, особенно когда речь шла о производительном капитале. И не кто иной, как Карл Маркс сделал этот термин центральным пунктом понятия "способ производства". Имя существительное "капиталист", по всей видимости, берет свое начало с середины XVII столетия. Как это ни странно, но термин "капитализм" появился относительно недавно. Адам Смит, которого обычно считают классическим теоретиком капитализма, его нигде не употреблял, а говорил о естественной системе свободы. Редко использовал слово "капитализм" и Маркс. Оно получило распространение только после опубликования выдающегося труда Зомбарта и воспринималось тогда в качестве понятия, по смыслу противоположного "социализму". Между тем данная зимология указывает на некоторые ключевые элементы феномена, а именно что корни капиголизма в деньгах и что он представляет собой особый способ организации производства.

Макс Вебер определил капиталистическое предпринимательство как экономическую деятельность, ориентированную на рынок и имеющую целью извлечь прибыль в результате торгового обмена^. Очевидно, подобная деятельность может составлять (и
первоначально составляла) только небольшую часть всей экономики. Так, в средние века капиталистические предприятия были лишь отдельными анклавами во всеохватывающей феодальной экономике, организованной совершенно другим способом. Шаг за шагом эти анклавы расширялись. Вебер полагает, что понятие "капитализм" применимо к такой ситуации, при которой экономические потребности общества или какой-либо группы удовлетворяются преимущественно за счет капиталистического предпринимательства, суть которого определена выше. По-видимому, нет смысла говорить о наличии полностью капиталистических экономик до XIX столетия, когда капитализм в сочетании с индустриализацией создал современный мир,
Бродель поставил перед собой главную задачу - выявить те ступени, пройдя которые капиталистическое предпринимательство распространилось на экономику всей Европы. И он подчеркивает, что Марксов термин "способ производства" адекватно отражает рост всеохватывающего характера капиталистического феномена.
Можно дополнительно уточнить исторические характеристики современного индустриального капитализма^; он предполагает рациональный финансовый учет по методу двойной бухгалтерии, который значительно сложнее простой конторской записи, и представляет собой новое мышление, нацеленное на хозяйственную деятельность и разумно калькулирующее реально достижимые прибыли. Кроме того, для современного капитализма характерны: частная собственность на все материальные средства производства (земля, рабочий инструмент, машины и т.п.); свободный рынок (отсутствие различных, свойственных докапиталистическому периоду феодальных ограничений); рациональная технология, приспособленная для хозяйственной деятельности; разумное, то есть предсказуемое, законодательство: свободный труд (в отличие от разнообразных форм рабства и крепостничества); коммерциализация экономики, что сопровождается прежде всего растущим значением свободной торговли акциями и ценными бумагами.
Конечно, данный перечень характеристик может у кого-то вызвать возражения, но он не аксиома и нс догма, а всего лишь попытка аргументированно обрисовать наш феномен^. И все-таки наиболее целесообразное определение капитализма концентрирует внимание на том, что подразумевает большинство людей, пользуясь этим термином, - на производстве для рынка индивидуальными предпринимателями или объединениями с целью извлечения прибыли. Какими бы ни были недостатки теории капитализма Маркса, его историческая заслуга в том, что он показал, как подобная система (по его мнении, за счет автономных "переливов" капитала) способствовала развитию огромных, ранее невиданных производительных сил, которые коренным образом изменили материальные условия жизни человека, сперва в главных капиталистических странах, а затем и во всем мире.
На протяжении почти всей истории человечества экономические процессы, касающиеся производства и распределения дефицитных ресурсов и услуг, обычно происходили в соответствии с установленным в обществе порядком. Другими словами, до самого последнего времени было трудно себе даже представить "хозяйственника", действующего на основе автономно функционирующих экономических процедур^. А это в свою очередь означало, что экономические процессы (что и как производить и распределять) во многом определялись сложившимися традициями. Вероятно, так обстояло дело и на ранней стадии капитализма в Европе, когда капиталистические предприятия все еще "размещались" в сравнительно небольших анклавах, образованных в экономике, оперировавшей на совершенно иных принципах. По мере расширения этих анклавов, но особенно после соединения аккумулированных капитализмом огромных производственных ресурсов с качественным прорывом в технологиях, который стал возможным в результате индустриальной революции, положение в корне изменилось. Теперь можно было себе представить хозяйственный аппарат общества, работающий по собственным законам. Как следствие возникла наука, изучающая эти экономические законы.

Исторически капиталистический феномен в его вполне развернутой форме совпал с феноменом индустриализма. Объединившись, новые экономические институты и новые технологии (по Марксу - производственные отношения и средства производства) преобразили мир. Вместе с тем можно с полным правом сказать, что представление о социализме - по крайней мере со времен Маркса - это мысленное действие, вновь разъединяющее упомянутые выше два фактора. Приверженцы социализма намерены заменить производство ради прибыли производством прежде всего на благо человека. Это означает, что та же самая современная технология должна работать с совершенно другими хозяйственными институтами, которые не являются индивидуальными или объединенными предпринимателями, выпускающими продукцию ради прибыли в условиях рыночной системы. Но чтобы производить не для получения прибыли, а только ради удовлетворения потребностей человека, необходимо частную собственность заменить собственностью общественной, а рыночный механизм - якобы более справедливой системой политического распределения.
Однако, как и при капитализме, в этой мечте - или в социалистической реальности XX века, когда мечта стала явью, - не оказалось места традициям, играющим роль экономического критерия. Подобно капитализму, социализм - это вполне рациональное видение мира. Иными словами, и социализм и капитализм являются абсолютно современными феноменами и, между прочим, обычно воспринимаются как таковые традиционно мыслящими людьми. Данный факт имеет множество последствий; некоторые мы рассмотрим в настоящей книге.
Существует одно весьма интересное последствие - это резкое сужение возможностей выбора организационных форм. В прежних общественных формациях, где обычно преобладали традиции, существовало большое разнообразие форм хозяйственных организаций, которые заботливо изучаются антропологами; многие из них отдают предпочтение избранному ими поколению, а не современным обществам. В нынешних условиях, созданных промышленной технологией
и включающих также огромное по численности население, которое могло достигнуть подобных пропорций благодаря произошедшим техническим преобразованиям, возможности выбора крайне ограниченны. По сути, остается только альтернатива: рыночный механизм или система политического распределения. На языке социальной науки это выбор между рыночной и командной экономикой. И если оставить в стороне терминологические увертки, то можно сказать, что именно об этом думает большинство людей, когда сопоставляет капитализм и социализм. Ну что ж, довольно удачный способ приблизительной концептуализации существующих в современном мире общественных устройств,
Слово "приблизительной" в предыдущей фразе указывает на фундаментальную эмпирическую проблему, которая сводится к тому, что в реальных условиях ни рыночная, ни командная экономика не выступает в чистом виде. Рыночные механизмы в странах, отнесенных к капиталистическим, сильно модифицированы склонными к монополизму корпорациями и профессиональными союзами, а появление так называемого "налогового государства" (И. Шумпетер) сделало политическое распределение чрезвычайно важным фактором капиталистической экономики^. Подобные обстоятельства, конечно же, побудили прокапиталистических авторов (например, Ф, Хайека) с горечью заявить, что эти страны уже двигаются в сторону социализма. Вне всякого сомнения, ни одно государство, классифицированное как капиталистическое (включая всю Северную Америку и Западную Европу), даже отдаленно не напоминает то общество, которое Адам Смит решился бы признать "свободным". Другими словами, в этих странах механизмы политического распределения постоянно модифицируют (критики сказали бы - искажают) нормальное функционирование рынка. Между тем по другую сторону занавеса рыночные механизмы продолжают вмешиваться в тщательно разработанные планы социалистической командной экономики или - с точки зрения тамошних ортодоксальных идеологов - подрывать социализм. Так, даже в бывшем Советском Союзе, нс говоря уже о менее сурово контролировавшихся социалистических обществах, предоставлялось достаточно простора предприятиям, ориентированным на рыночную прибыль. Некоторые существовали вполне законно (например, приусадебные участки колхозников), многие - нелегально (процветающий черный рынок "социалистической собственности", изобретательно изъятой у официальной экономики бесчисленными мелкими подпольными предпринимателями). В отдельных социалистических странах (сильнее - в Югославии, более сдержанно - в Венгрии, в зачаточном состоянии - в Китае) принимались взвешенные меры по включению рыночных механизмов в административно-командную экономику. Но и в странах, где, по крайней мере пока, подобных уступок не делается, рыночные механизмы, как видно, имеют тенденцию "незримо вползать" в хозяйственную деятельность.

Учитывая свойственные социализму как экономической системе внутренние проблемы, можно задаться вопросом: а в состоянии ли социалистическая экономика вообще выжить без модификации, вносимой "ползучим капитализмом"? И наоборот - имея в виду политическое давление со стороны тех, кто не столь успешен на рынке, - весьма сомнительно, чтобы капиталистические страны, которые являются также и демократиями (а они, нужно заметить, включают все государства с передовой технологией), могли бы выжить, не прибегая к политическому распределению.
Столкнувшись с неудобствами, вытекающими из воздействия эмпирических реальностей на чистоту концепций, вполне естественно представить себе существующие экономики лежащими на некоем континууме между двумя крайними полюсами, которых, правда, в жизни не бывает вообще^. Один полюс (вероятно, расположенный на правом конце шкалы) олицетворяет рыночную экономику в чистом виде, при которой все вопросы производства и распределения решаются только под влиянием рыночных сил. Здесь можно поблагодушествовать в воображаемом рае свободной экономики, этой утопии сторонников широких гражданских прав, на которых с высоты десятилетий с одобрением взирает призрак Адама Смита. В таком случае другой полюс (его, конечно же, сле27

дует поместить в крайнюю левую позицию) будет представлен экономикой, в которой все решения детерминируются политическим распределением. Эту альтернативную утопию нужно обязательно очистить от всех неприятных ассоциаций, связанных с реальными социалистическими режимами, и оставить все политические характеристики незапятнанными. Тогда об этой воображаемой экономике допустимо было бы сказать, что она полностью свободна от произвола рынка, а всякий, кто идейно привержен социализму, может беспрепятственно мысленно наделить ее отдельными или сразу всеми принципами демократии, равенства и прав человека. И если подобная экономика в самом деле когда-нибудь появится, присутствие этих принципов можно было бы предположить в качестве гипотезы.
Ни один из этих полюсов не занят сегодня и, собственно говоря, не был занят и прежде в течение более или менее длительного времени и в каком-либо значительном по масштабам пространстве. Они являются чисто теоретическими конструкциями и как таковые весьма полезны, ибо каждую из реально существующих экономик можно расположить на воображаемой шкале ближе к одному или другому полюсу. В этом смысле приемлемо говорить, что одни страны "более капиталистические" или "более социалистические", чем другие. Например, Соединенные Штаты и Швейцария "более капиталистические", чем, соответственно, Советский Союз и Швеция, а Северная Корея в сравнении с Южной Кореей "более социалистическое" государство. Но, не забывая о нашем мыслительном континууме, вполне позволительно, например, и просто сказать, что в Бельгии капиталистическое, а в Болгарии социалистическое общество. Очевидно, при определении места конкретной страны на воображаемой шкале - особенно если используются столь категоричные обозначения - всегда присутствуют элементы произвольности. Следует ли, к примеру, все еще называть Югославию социалистическим государством? Останется ли Швеция капиталистической, если реализуются некоторые из реформ, предусмотренных социал-демократической партией? На подобные вопросы нет однозначного ответа. (Сколько
волос должно быть у человека на голове, чтобы его перестали величать лысым?) И все же выбор обозначения в большинстве случаев не создает трудностей. Только неисправимый методологический пурист способен лишиться сна, подбирая название для Бельгии, Болгарии, Северной или Южной Кореи.

Подход к формулированию определения с использованием двух критериев - рыночных механизмов и механизмов политического распределения - обладает тем преимуществом, что позволяет описывать эмпирические феномены, не умаляя достоинства тех характеристик, которые могут присутствовать помимо действительно необходимых для их определения. Для сравнения представим марсианского зоолога, который, изучая землян, пришел к заключению, что с учетом специфических физических особенностей этих существ можно поделить на две группы - мужскую и женскую. Придя к подобному выводу, зоолог был 6iii вправе исследовать другие отличительные признаки, разделяющие эти две группы. Однако если бы наш зоолог определил мужчину как человека с физическими органами X, наделенного превосходной способностью к добыванию пищи, а женщину - как человека с физическими органами Y, обладающего повышенной агрессивностью, то вполне законно можно было бы сказать, что эти дефиниции предрешают вопросы, которые должны быть предметом эмпирических исследований, Другими словами, эмпирические проблемы нельзя решать, манипулируя определениями^,
А теперь вернемся к феномену капитализма. Когда представляешь его развитие в истории, то видишь в высшей степени своеобразный метод хозяйственной деятельности - предпринимателей (сперва отдельных личностей, затем все в большей мере объединения), которые производят ради извлечения прибыли в процессе товарообмена, выходят за пределы отдельных первоначальных анклавов и постепенно проникают во все сферы жизни европейского сообщества, чтобы, наконец, создать глобальную систему безмерного богатства и гигантских производительных сил. Так и тянет изобразить все это в виде экономической машины, работающей абсолютно самостоятельно и вне всякой связи с другими общественными институтами. Надо сказать, что подобное представление - голубая мечта многих, по крайней мере немарксистских экономистов. При таком видении вещей экономист в состоянии анализировать и, возможно, даже ремонтировать капиталистическую машину, так же как врач-кардиолог ставит диагноз, а порой и лечит сердечно-сосудистую систему. Не следует торопиться отвергать подобный подход. Из эвристических и прагматических соображений, пожалуй, даже полезно посмотреть на капиталистическую экономику как на гигантскую машину, функционирующую согласно собственным правилам, уподобиться врачу-кардиологу, который, применяя к пациенту диагностическую аппаратуру, одновременно интересуется такими деталями из его жизни, как недавнее банкротство или длительное тюремное заключение. Вместе с тем ясно, что в обоих случаях воздействуют также важные факторы не экономической и не сердечно-сосудистой природы,
На практике как ныне, так и в прошлом капиталистический феномен фигурирует в совокупности со множеством других явлений. Это станет очевидным, если взглянуть на далеко не полный перечень характерных особенностей, использованных выше при разъяснении дефиниции современного индустриального капитализма. Например, на одно из своеобразий указывают слова "современный индустриальный", которые, как уточняется далее, означают рациональную технологию, приспособленную для хозяйственной деятельности. Еще один пример. В качестве предпосылки называлось также разумное законодательство. Но это все исторические характеристики, которые приняли нынешнюю форму по мере развития капитализма. Другими словами, эмпирически капитализм выступает в конкретных совокупностях. Но нельзя ли их расчленить? Нельзя ли создать вполне современную капиталистическую систему исключительно аграрной направленности (что-то похожее на Данию или Новую Зеландию с еще более односторонней экономикой)? Может также показаться, что при некоторых условиях капитализм способен обойтись без разумного законодательства, применяемого внешним органом в лице современного государства. (Может быть, Гонконг

30

позволит хотя бы приблизительно представить, как выглядело бы подобное общество.) Другими словами, важное значение имеет вопрос о том, являются ли специфические исторические и эмпирические совокупности обязательными условиями существования рассматриваемого феномена. Разумеется, этот вопрос можно задать в отношении любого исторического явления. Например, возможен ли феодализм без аристократии? Мыслима ли римско-католическая церковь без папства? Является ли атеизм необходимым элементом марксизма? И так далее. Данные вопросы вовсе не праздная игра воображения; они, напротив, весьма полезны для более глубокого теоретического осмысления эмпирических реальностей.
Как раз для работы над подобными теоретическими проблемами оказывается полезной концепция "экономической культуры", прежде всего тогда, когда вопрос касается экономических институтов и их взаимосвязи с другими компонентами общества. Ведь экономические институты существуют не в вакууме, а в контексте или, если хотите, в ткани социальных и политических структур, культурных форм и, безусловно, в структуре самосознания: в системах ценностей, идей, верований. Всякая экономическая культура - будь то капиталистическая или социалистическая, классического индусского или любого другого исторического общества - обычно состоит из ряда элементов, увязанных вместе в эмпирическую целостность. Наш вопрос касается способа этой связи'*. Скажем, имеются элементы А и Б, Спрашивается: является ли их связь необходимой или всего лишь исторической случайностью? Какова их причинно-следственная зависимость, от А к Б или наоборот? Аналогичные вопросы можно поставить в отношении элементов В, Г и т.д.
Возьмем еще такой пример, В Южной Африке существует совершенно определенная экономическая культура, при которой капитализм связан с системой расового господства белых над людьми с другим цветом кожи и которая приобрела печальную известность как "апартеид". В эмпирической реальности Южной Африки эти два элемента - капиталистическая экономика и социально-политическая система
апартеида - переплетены между собой, то есть они представляют собой единую всеохватывающую целостность, а это означает, что, столкнувшись с одним из этих компонентов, обязательно натолкнешься и на другой. Вместе с тем наблюдается резкое расхождение во мнениях относительно характера их связи, Противники апартеида для описания южноафриканской действительности пустили в обращение выражение "расовый капитализм". Многие из этих оппонентов, особенно из числа интеллигенции, - социалисты той или иной окраски, и употребление данного выражения имеет цель внушить мысль о том, что капиталистическая экономика является неотъемлемой частью системы расового господства и что без ликвидации первой невозможна ликвидация последней. Отсюда следовало, что Южная Африка без апартеида обязательно должна быть социалистической. Данную точку зрения подкрепляют исторические факты, которые показывают, что капитализм в Южной Африке развивался на базе дешевой и послушной рабочей силы, пополнению которой, конечно же, способствовала сама система расового господства. И тем не менее возможен и иной взгляд на современную Южную Африку. Так, предприниматели, враждебно относящиеся к апартеиду и ведущие с ним политическую борьбу, считают, что расовая система является препятствием на пути капиталистического развития в нынешних условиях, хотя, быть может, в прошлом она способствовала этому процессу. По их мнению, это государство вообще не является капиталистическим. В нем наблюдается наложение капиталистических форм хозяйствования на феодальные. По существу, это общество, к которому больше подходит название "расовый феодализм". Характерными признаками феодализма всегда были: господство наследственной аристократии, принудительный труд или крепостничество, слияние экономической и политической власти (особенно на местном уровне) и наличие соответствующего набора ценностей и убеждений, оправдывающих существующие порядки^. Южная Африка - как она сложилась после принятия в 1948 г. закона об апартеиде, то есть после прихода к власти националистической партии, - обладает очень похожими

32

отличительными чертами: белые составляют наследственную элиту; законы о "контроле за миграцией" и "расселении по расовым группам" устанавливают для черного населения свеобразный крепостной режим; управление черными осуществляется слившейся воедино экономической и политической властью; мифология африканерства легитимирует установленный социальный порядок, Чтобы избавить Южную Африку от апартеида, потребуется освободить движущие силы капиталистического развития от этих феодальных пут,
Рассматривая случай с ЮАР в более широком теоретическом плане, можно заметить, что там существуют два характерных элемента - капиталистическая экономика и система расового господства, - связанные с конкретной экономической культурой. Всегда ли эти два элемента встречаются вместе, или же они являются результатом своеобразного исторического пути Южной Африки? Единственный пример никогда не может служить доказательством необходимости связи. Нужно исследовать множество случаев и посмотреть, имеются ли аналогичные связи в различных исторических условиях^.
Вопрос по сути сводится к следующему: какие связи между элементами данной социально-экономической среды являются внутренними, необходимыми, а какие - внешними, несущественными? Внутренними обычно называют такие связи, без которых исследуемый феномен невозможно себе представить, и наоборот, внешние связи можно приписать историческим случайностям и, анализируя конкретный феномен, ими допустимо "пренебречь". Например, новейшая технология и рационально-технический склад ума, повидимому, связаны между собой внутренне: невозможно вообразить себе первое без второго. С другой стороны, связь между техническим этосом (то есть характером технических новаций) и индивидуализмом вполне можно рассматривать как внутреннюю или же как случайный продукт истории западной цивилизации. И в каком-нибудь в высшей степени коллективистском обществе, использующем новейшую технологию, эту связь можно мысленно "отбросить".
2-160 33
Применение концепции экономической культуры ни в коей мере не предрешает вопроса каузальности, Если мы скажем, что некие экономические процессы внутренне связаны с определенными мысленными образами, то отсюда вовсе не следует, что экономический базис определяет сознание (в понятии "вульгарного марксизма") или что существует обратное влияние (согласно отдельным "идеалистическим" трактовкам истории). Каузальность нельзя предполагать, ее требуется установить эмпирически. В случаях с внешними связями обычно никто даже и не пытается допустить наличие в данном случае неизбежной причинности. Случайности всегда вызваны какими-то причинами, однако никакие теоретические изыскания не в состоянии заменить эмпирические методы выяснения характера и подоплеки этих причинно-следственных связей. Кроме того, благоразумие требует всегда с сугубым недоверием относиться к прямолинейным, однопричинным объяснениям. Едва ли важные исторические события происходили под влиянием одногоединственного фактора.
Именно в этом смысле используется здесь концепция экономической культуры. Капитализм, определяемый как особая экономическая система или, если хотите, особый способ производства, на практике существует в совокупности с другими социальными феноменами. Современный, или "зрелый", капитализм тесно связан с технологией и, таким образом, с коренными преобразованиями материальных условий жизни человека, а также с новой системой стратификации, основанной на классах (в отличие от сословных групп ранней истории Запада), с новой политической системой в лице национального государства и демократических институтов и с новой культурой,'которая исторически связана с классом буржуазии и которая поновому подчеркивает значение отдельной личности, Все названные элементы взаимно переплетены в рамках экономической культуры капитализма, воспринимаются простыми людьми в совокупности или целостности и часто представляются в таком виде как защитниками, так и критиками капитализма. Из предшествовавших рассуждений должно быть ясно, что наша главная теоретическая задача состоит в том, чтобы добиться понимания сути этих связей, выяснить, являются ли они внутренними или внешними. Иначе говоря, с помощью теории капитализма предполагается объяснить, каким образом различные элементы соотносятся друг с другом.

Как указывалось во введении к настоящей книге, марксизм представляет собой наиболее честолюбивую попытку достичь подобной теоретической интеграции^. Пожалуй, скорее всего на роль альтернативной парадигмы могла бы претендовать так называемая теория модернизации: в узком смысле так обозначались теоретические усилия, предпринятые после второй мировой войны для объяснения быстрых перемен, произошедших в развивающихся странах Азии, Африки и Латинской Америки^. В этой роли теория модернизации довольно робко соперничала с различными марксистскими идеями, касающимися причин отставания в развитии и наступивших изменений в странах "третьего мира". В более широком плане данная теория охватывает общие взгляды на проблему модернизации, восходящие главным образом к основным традициям классической социологии, включающей не только труды Вебера и Зиммеля, но также и работы таких авторов, как Фердинанд Теннис, Эмиль Дюркгейм и Толкотт Парсонс. Если сложить вместе все высказанные ими мысли, то в самом деле получится синтезированная парадигма, ядром которой станет категория модернизации и которая существенно отличается от парадигмы марксизма.
Автор данной книги твердо придерживается социологических традиций, и на ее содержание оказали сильное влияние веберовские взгляды на современное общество. Что это означает? Можно убедительно доказать, что центральным вопросом социологии, с момента ее зарождения в лоне довольно причудливой философии Огюста Конта, всегда являлся вопрос о сути модернизации^. Во время еврейского пасхального ритуала задается вопрос: "Чем эта ночь отличается от всех других ночей?" Социологи, по крайней мере в последние сто лет, задаются вопросом: "Чем современный (модернизированный) период отличается от всех других периодов человеческой истории? " Нет нужды говорить, что их ответы не совпа2"

35

дали, как, впрочем, и исходные предпосылки и методологии. Тем не менее объединенными усилиями социологи все же создали своего рода парадигму.
Хорошо известно, что Макс Вебер уделял пристальное внимание капитализму, особенно его происхождению. Но он подходил к капитализму в более широком контексте предпринимавшихся усилий по теоретическому осмыслению движущих сил современного (модернизированного) общества. Для Вебера наиболее важной из этих сил являлась "рациональность" - прогрессивное воздействие рационального мышления и рациональных технологий на все сферы общественной жизни. Он полагал, что специфические черты иудаизма и христианства заложили идейно-этические основы рационального преобразования мира (первый "рациональный" шаг, предпринятый еще в древнем Израиле, связан с заменой магии верой в Бога, сопряженной с очень высокими нравственными требованиями) и что эти черты с особой силой проявились в ходе реформации, прежде всего с возникновением ее кальвинистского крыла. Удовлетворившись подобным объяснением истоков модернизации в Европе, он затем принялся за гигантский труд, сравнивая Европу с различными неевропейскими культурами, в первую очередь с индийской и китайской. При этом он пришел к выводу, что религиозно-этнические традиции этих культур не способствовали возникновению "рациональности", характерной для Запада, Взгляды Вебера на данные проблемы, конечно же, не могли нс вызвать критики. Полемика относительно преобразующего (прокапиталистического) характера протестантизма продолжается по сей день. Ниже, в главе о капитализме в Восточной Азии, мы попытаемся доказать, что, по всей вероятности, Вебер ошибался, полагая, что конфуцианство и восточноазиатскис традиции препятствуют модернизации общества. Но если некоторые его ответы сегодня кажутся сомнительными, то поставленные вопросы продолжают сохранять свою актуальность. Труды Вебера остаются важной составной частью любой теории модернизации и, следовательно, всякой теории капитализма.

Но и другие социологи, даже работая с другими фактами и применяя иные методы, так или иначе затрагивали проблему модернизации, Георг Зиммель, еще один представитель немецкой классической социологии, под понятием "абстракция" рассматривал тот же самый вопрос, который Вебер называл "рациональностью". Зиммель считал, что современное модернизированное общество (частично как следствие капитализма и возникшего при нем денежного хозяйства) стало более абстрактным в сравнении с предшествовавшими общественными формациями, в которых царили в высшей степени конкретные отношения. Фердинанд Теннис, современник как Вебера, так и Зиммеля, разработал понятия "общность" и "общество", которые и сейчас используются в англоязычной социологии. Для "общности" характерно ощущение всеохватывающей, безраздельной принадлежности к конкретной группе людей; в "обществе" же люди относятся друг к другу, только выступая в какой-либо определенной роли, чаще всего имеющей договорную форму ("наши взаимные обязанности точно очерчены нашим соглашением - ни больше ни меньше"), Теннис, кроме того, доказывал, что в современных условиях наблюдается массированный сдвиг от "общности" к "обществу". Будучи консервативным ученым, он считал подобную перемену очень несчастливой.
Эмиль Дюркгейм, отец современной французской социологии, имел в виду те же самые трансформации, когда говорил об отходе от "механической солидарности" в сторону "органической солидарности". Такая перемена, по его мнению, делала людей весьма уязвимыми к "аномии", для которой типично чувство утраты социальных корней, принадлежности и значимости социальных норм. Описание данной перемены очень похоже на то, которое дал Теннис, Вместе с тем Дюркгейм, как передовой ученый, придерживавшийся традиций Просвещения, полагал, что, несмотря на потери (в виде, например, аномии), перемена была прогрессивной, прежде всего потому, что расширяла рамки индивидуальной свободы. Внимание нынешних американских социологов продолжает приковывать к себе вопрос о том, как модернизация разобщает. Так, Толкотт Парсонс, наиболее известный американский теоретик этого направления, увенчал свои изыскания серией работ о модернизации. Ключевой категорией,
по его мнению, является "дифференциация", или деление сегментами современного общества по различным институтам того, что на ранних этапах человеческой истории было интегрировано в рамках единого целого. Например, это можно сказать о "функциях" родства, которые теперь четко поделены между социальными, экономическими и политическими институтами. Таким образом, темы прежних ученых-социологов продолжают жить и развиваться в новых формулировках.

В период становления социологии как науки (примерно в течение 50 лет, с 1880 по 1930 г.) происходило разделение марксизма на ряд специфических теоретических направлений. Обе парадигмы уточнялись во взаимодействии друг с другом. Некоторые классики социологии (прежде всего Вебер) представляли собственные работы в качестве альтернативы марксизму. Не приходится и говорить, что между представителями двух лагерей социальных теоретиков происходили и, разумеется, происходят по сей день многочисленные, подчас резкие споры. Однако вполне возможно сравнивать две парадигмы без излишних эмоций,
По представлениям марксистов, капитализм - центральная движущая сила современного общества, где все другие его элементы являются, в большей или меньшей степени, зависимыми переменными (большая или меньшая степень определяется уровнем экономического детерминизма той или иной марксистской школы). Сторонники же теории модернизации воспринимают капитализм как один из нескольких главных причинных факторов. В новейшей версии данной парадигмы (особенно в приложении к странам "третьего мира") на центральную позицию выдвигается технология, в некоторых случаях предполагая наличие технологического детерминизма, заменяющего экономизм марксистов^. Подобные различные акценты, естественно, влияют на видение противоположной парадигмы. Любое объяснение современного общества, которое не отводит капитализму центральное место, марксисты рассматривают как попытку затушевать истинное положение вещей. Так, концентрация внимания на технологии маскирует, по их мнепню, подлинные экономические и политические отношения между странами. Например, для понимания положения в Бразилии неправильно было бы сосредоточиться лишь на уровне технологического развития и оставить в стороне ее "зависимость" от мировой капиталистической системы. И наоборот, с точки зрения приверженцев теории модернизации, марксисты страдают склонностью принимать часть за целое, то есть тем, что в логике принято называть заблуждением pars pro toto (дословно: часть вместо целого). Марксисты увязывают с капитализмом процессы, которые в действительности являются следствием модернизации и наблюдаются как при капитализме, так и при социализме. Например, беды северо-восточной Бразилии - результат технологической и экономической модернизации и имели бы место, если бы даже Бразилия была социалистической. Делая упор главным образом на технологических изменениях и их последствиях (урбанизация, разрушение традиций, быстрое увеличение численности населения, политическая неустойчивость), последователи теории модернизации часто склонны преуменьшать различия между капиталистическими и социалистическими обществами, иногда выдвигая предположение о вероятности их "конвергенции".

Мы, разумеется, разделяем ту точку зрения, что марксистская парадигма, будучи очень односторонней, страдает крупным недостатком, принимая часть за целое. Вместе с тем мы стараемся избегать чрезмерного выделения технологического компонента и заблуждений теории конвергенции, которая не придает должного значения существенным экономическим, социальным и политическим различиям. Книга не содержит априорных предположений, которые характеризовали бы капитализм как единственный важнейший элемент современного общества или как всего лишь одну из переменных, зависимых от других факторов, например от новейшей технологии. Мы также не отказываемся признать справедливость некоторых марксистских эмпирически обоснованных толкований конкретных фактов, хотя в целом марксистскую парадигму следует отвергнуть.
Теперь должно быть ясно, что задача сводится к созданию теоретической структуры, в рамках которой стали бы более понятными связи между экономическими, технологическими, социальными, политическими и культурными элементами капиталистического феномена. А это чрезвычайно медленное, кропотливое и не имеющее конца занятие. Нечего и думать одолеть подобную задачу в одиночку. Более того, в силу самой природы всякой науки эта работа не приведет к достоверным прогнозам, а только укажет вероятности, даст приблизительные выводы, которые к тому же могут быть опровергнуты дополнительными фактами. Решать упомянутую задачу особенно трудно в сфере, которую буквально лихорадит от пророческого пафоса как "левых", так и "правых".
(Воздействия тех или иных пророков иногда зависят от географического положения. В Бостоне, например, "левые" досаждают сильнее, чем, скажем, в Далласе.)

Эти трудности в научной деятельности неизбежны. Те, кто требует однозначности, не должны идти в науку. Им следует служить молебны в идеологическом храме собственного выбора, согласуя его со своей совестью. Но профессия ученого все же вознаграждает как интеллектуально, так и морально. Интеллектуальное вознаграждение знакомо каждому, кто наделен любознательностью. Главное моральное вознаграждение - понимание неопределенности всех человеческих планов, неизбежности компромиссов при всех социальных переменах, что в свою очередь порождает нежелание рисковать человеческими жизнями ради осуществления нацеленных на изменения проектов, исход которых неизвестен. Люди обычно убивают друг друга во имя безапелляционных пророчеств, редко - из-за открытых для полемики гипотез, И если ученый утверждает, что не располагает абсолютной истиной, что предложенные им гипотезы, пожалуй, могут быть опровергнуты, то для этого у него есть и моральное, и интеллектуальное оправдание.

Глава вторая

МАТЕРИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ ЖИЗНИ. РОГ ИЗОБИЛИЯ.
Сегодня возможно путешествовать по менее развитым странам и постоянно пользоваться всеми прелестями обычного в Северной Америке и Западной Европе комфорта. Но если отклониться хотя бы немного от "искусственных оазисов" с их фешенебельными гостиницами, магазинами для туристов и залами ожидания в аэропортах, да еще отважиться заехать в одну из захудалых деревень, то немедленно возникнет ощущение, что вы попали в совершенно иной мир. А ведь в таких деревнях до сих пор живет ббльшая часть человечества. В результате оказываются перевернутыми многие привычные представления. Пространство как бы стягивается. Если современный турист пересекает континенты, то жизнь селян ограничена пределами нескольких миль. Время замедляет свой бег.

Современную жизнь отличают темп и ускорение, а вот деревенское бытие проходит неторопливо, приноравливаясь к постоянной смене дня и ночи, к вечному круговороту времен года. Посторонние люди предстают совсем в ином виде. Модернизация означает жизнь с большим числом незнакомых людей. В деревне же каждый живет с узкой группой лиц, с которыми близок с детских лет и до старости. И последнее, но не менее существенное различие касается огромной разницы во власти и собственности. Современный турист даже среднего достатка имеет при себе символы такой власти: паспорт, кредитные карточки, билеты на самолет, записную книжку с номерами телефонов учреждений и лиц, способных помочь в любых чрезвычайных обстоятельствах. Всего этого не имеет, а зачастую и мечтать об этом не может простой деревенский житель.
В самом скромном багаже бывалого путешественника упакованы предметы, включая чудеса миниатюрной технологии (карманный калькулятор, автоматический фотоаппарат и т.п.), купить которые не в состоянии себе позволить большинство селян. Подобные сравнения приведены с целью продемонстрировать реальности слаборазвитых стран в современном мире, но они также могут служить окном в наше прошлое, ибо деревенское бытие все еще очень похоже на тот образ жизни, который вели люди на протяжении почти всей своей истории.
А история прежде всего поражает своим разнообразием. Многочисленные монархи, поднимавшиеся и гибнувшие империи, калейдоскоп языков, костюмов, идиосинкразия жестов. В то же время, однако, наблюдается примечательная преемственность жизненных форм, особенно на нижних уровнях общества и в сфере материальной жизни ^ Независимо от того, какой король правил или какая империя властвовала, огромная масса людей едва сводила концы с концами. Для субстрата материальной жизни была характерна очень высокая детская смертность, небольшая средняя продолжительность жизни (смерть часто подстерегала еще при рождении, а также на различных последующих этапах), недостаточное и неполноценное питание, голод, подверженность болезням, разрушительным стихийным бедствиям. И все это на фоне примитивной и практически неизменной (вернее, очень медленно меняющейся) технологии и отсутствия расширенного воспроизводства средств к существованию. В подобных условиях жизнь отдельных людей и целых обществ во многом детерминировалась тем давлением, которое оказывали окружающая среда и чисто демографические факторы на слабые структуры ручного производственного процессса и примитивного экономического устройства. Фернан Бродель весьма удачно назвал эту тысячелетней давности форму существования человека "древнебиологическим строем". Он лежит в основе всех тех разнообразнейших событий, которые обычно приходят на ум при слове "история". Большинство из них связаны с ужасными страданиями, которые неведомы в развитых индустриальных странах даже беднейшим из бедных.
Никто не утверждает, что в древних обществах не было человеческих ценностей; напротив, некоторые из них превосходят те, которые свойственны XX веку. Вместе с тем во избежание периодически возникающей идеализации доброго старого времени не следует забывать и о реальностях материальной жизни. В порядке умственного упражнения, например, можно сконцентрировать внимание на том факте, что почти вся человеческая история развивалась без услуг новейшей стоматологии. А это попросту означает, что большинство людей или страдало от зубной боли, или же щеголяло с гнилыми зубами, которые не прибавляли привлекательности и отнюдь не благоухали. Памятуя об этом факте, представьте себе какое-нибудь славное событие или известную историческую личность: Демосфена, выступающего с речью перед афинянами: Цезаря, переходящего Рубикон; или хотя бы Людовика XIV среди великолепия Версаля. Каково?

С появлением современной технологии ситуация начала в корне меняться, сперва постепенно, потом с нарастающей быстротой. Это привело к невиданным и огромным переменам в материальной жизни. Поэтому традиционное выражение "индустриальная революция" является и полным, и точным. Все упомянутые выше аспекты жизни претерпели радикальные изменения: детская смертность резко снизилась, средняя продолжительность жизни круто возросла. Заметно повысилась калорийность и питательность пищи, голод стал более редким явлением, если нс исчез вовсе. Ликвидированы одна за другой многие болезни, в значительной степени побеждена физическая боль, смягчено действие разрушительных сил природы. Эти достижения явились неотъемлемой составной частью почти полного преобразования технологического механизма общества и экономики, которое сопровождалось переходом от нулевого прироста средств к существованию и неуклонному увеличению их производства. Указанное преобразование было не каким-то единичным актом, подобно изобретению колеса, а непрерывным процессом. Следует также подчеркнуть, что перечисленные изменения произошли совсем недавно. Даже в Англии, где, собственно, и началась индустриальная революция, последствия преобразований
в полной мере проявились только во второй половине XIX столетия.
Когда произносят слова "индустриальная революция" или "модернизация", невольно приходят на ум какие-то довольно скучные технологические и экономические процессы. Поэтому тем более важно осознать те стороны человеческого существования, которые затрагиваются этими процессами. Возьмем самую главную из сторон. На протяжении почти всей истории человечества большая часть детей (даже очень богатых родителей) умирала, не достигнув совершеннолетия. В настоящее же время в развитых индустриальных странах (и во многих менее развитых) детская смертность сократилась во много раз. Уже сам по себе этот факт революционизировал жизнь человека. Конечно, нельзя утверждать, что данный процесс не принес осложнений. Демографический взрыв, вызванный снижением детской смертности, создает для человечества невиданные ранее проблемы. Причем, коснувшись всех слоев населения, он воздействовал на них не в равной степени. В результате обострилось чувство моральной обиды по поводу неодинаковых стартовых условий богатых и бедных детей. Таким образом, тем, кто продолжает идеализировать мнимое качественное превосходство прежних общественных формаций, настоятельно рекомендуем сравнить условия, в которых большинство детей умирало, с ситуацией, при котором большинство детей выживает.
Научно-техническое преобразование материальных условий жизни является стержнем процесса, обычно именуемого модернизацией, Марион Леви определила модернизацию как "соотношение неживых и живых источников энергии"^. Это, конечно, упрощенное описание (представленное Леви преднамеренно), но оно весьма полезно, ибо указывает на тот существенный факт, что произошло гигантское увеличение доступной человеческому обществу материальной энергии. В итоге важным следствием индустриальной революции стало огромное повышение производительности труда, о котором еще в недалеком прошлом люди не могли мечтать.
В нашу задачу не входит подробное исследование отдельных этапов научно-технических преобразований^. Требуется лишь постоянно помнить о разбуженных Прометеем силах, начиная с пара и угля и кончая другими источниками энергии. Необходимо, повторяем, не забывать также и о том, что данная трансформация не была каким-то единичным актом, однажды совершенным и на этом закончившимся. Наоборот, этот процесс не только не приостановился, но продолжается все ускоряющимися темпами. По крайней мере сегодня нет никаких признаков его замедления. На горе или на радость, но нынешние прометеи не довольствуются простым дарением огня.

Никто не отрицает (а марксисты даже особо подчеркивают) тот факт, что научно-техническая революция произошла в рамках развивающегося капитализма, Можно также сказать, что индустриальная революция явилась историческим достижением капитализма. Правда, в аналитическом плане эти два процесса - капиталистическое развитие и технологическая модернизация - смешивать не следует, хотя исторически их трудно друг от друга отделить. Они составляют, как говорили раньше, эмпирическую совокупность (фернан Бродель употреблял термин "целостность"). Вглядываясь в нынешние реальности промышленно развитых бывших социалистических стран, можно задаться вопросом о том, как выглядит модернизация в отсутствие капитализма. Можно также ставить различные вопросы относительно будущего, пытаясь представить себе возможные сочетания научнотехнических и социально-экономических элементов. Вместе с тем не может быть серьезных расхождений во мнениях (и их в самом деле почти нет) относительно прошлого,
Это позволяет сформулировать следующие два предположения, которые понадобятся при выполнении стоящей перед нами теоретической задачи:
Индустриальный капитализм создал величайшие за всю историю человечества производительные силы.
Пока никакой другой социально-экономической формации не удалось создать сколько-нибудь сравнимые производительные силы,
Даже непримиримые критики западного общественного строя признают справедливость этих тезисов, разумеется не преминув затем раскритиковать
издержки, связанные с подобной социально-экономической системой, и предсказать, что грядущий вариант некапиталистического общества будет располагать не меньшими, а быть может, и более мощными производительными силами, но без упомянутых издержек. Вопрос издержек - это в значительной мере предмет эмпирических исследований, и поскольку данная тема чрезвычайно важна, необходимо уделить ей внимание в рамках нашей теоретической работы, Будущее, естественно, уже в силу самого определения недоступно для эмпирического анализа и тесно связано с верой. По удачному выражению Антонио Грамши, оно "фидеистично". Социальные и психолс - гические условия проявления этой веры до известной степени могут быть эмпирически изучены; и этим мы займемся ниже в соответствующей главе.
Из второго предположения вовсе не вытекает - и это следует иметь в виду! - что опирающиеся на передовую технологию производительные силы способны развиваться только в социально-экономической системе индустриального капитализма. Достаточно взглянуть на различные, во многом все еще патриархальные или полуфеодальные страны. Современная технология обладает самостоятельной силой, которая воздействует практически на любую социально-экономическую среду. Поэтому, пожалуй, практически невозможно, внедряя в обществе новую технологию, не вызвать хотя бы некоторые из перечисленных выше перемен в условиях материальной жизни. Большинство стран, принявших на вооружение даже в ограниченной степени новую технологию, неизбежно переживают какой-то экономический подъем. Отсюда следует, что повышение жизненного уровня в социалистическом обществе или подъем экономики в полуфеодальном государстве сами по себе еще не опровергают выдвинутое выше предположение, которое имеет в виду качество производительных сил, а не простое их наличие.

Между тем менее вероятно, чтобы разные исследователи капиталистического феномена пришли бы к согласию относительно причин исторического совпадения развивающегося капитализма и индустриальной революции. Вместе с тем еще одним шагом в деле

46

построения теории должен явиться анализ этой связи, Вполне правдоподобно ее можно объяснить естественным соединением двух разновидностей человеческой изобретательности: предпринимательской и инженерной, В принципе они, несмотря на отдельные общие характеристики, присущи совершенно разным типам людей. Однако экономика, основанная на производстве для рыночного обмена во все больших масштабах, открывает невиданные ранее возможности для развития обеих форм творчества людей. Об этом всегда говорили защитники капитализма^. По их мнению, рыночный механизм создает наилучший, прямотаки уникальный стимул для постоянного повышения производительности труда. Как однажды кто-то заметил, рынок с его ценовой обратной связью был первым придуманным людьми "компьютером". До сих пор у него нет соперников в деле обеспечения информацией и стимулами творческих людей, желающих улучшить свое экономическое положение. При "правильных" условиях они становятся предпринимателями. У инженеров могут быть и другие побудительные мотивы. Их изыскания порой связаны не с прямой материальной заинтересованностью, а с желанием усовершенствовать какое-нибудь приспособление и испробовать его на практике. Для полного раскрытия потенциала инженерной изобретательности рыночное хозяйство также создает наиболее благоприятную социально-экономическую среду^. 1-именно по этой причине соединение капитализма с новейшей технологией оказалось столь продуктивным. Поэтому можно утверждать, что мощный всплеск производительности труда - это больше чем историческая случайность. Его корни во внутренне присущих капитализму экономических и социальных особенностях.
Предположение: экономика, ориентированная на производство для обмена через рынок, обеспечивает оптимальные условия для устойчивых и постоянно растущих производительных возможностей, базирующихся на передовой технологии.
Или, проще, капитализм создает оптимальную среду для производительных сил, выросших на базе современных научно-технических достижений. Пока не
обнаружено никаких фактов, которые доказывали бы обратное.
Вместе с тем даже если брать только материальную сторону жизни, оставив без внимания более "тонкие" вопросы индивидуальных или коллективных ценностей, то и тогда нельзя утверждать, что наращивание производительных сил само по себе уже знаменует общее улучшение условий существования людей. Материальные блага, вырабатываемые в результате грандиозного увеличения производительных возможностей, могут стать достоянием лишь горстки людей, не улучшая, а иногда и ухудшая положение остальной части населения. Допустив, что капитализм - это гигантский рог изобилия, требуется выяснить, кто же пользуется его плодами. Промышленный капитализм можно сравнить с чрезвычайно мощной машиной, создающей материальные ценности. Но кому они достаются?
Любые дискуссии по данным вопросам происходят на фоне марксистского понятия "обнищания", которое имело огромное влияние не только на марксистов, но и на некоторых других лиц, пытавшихся уяснить социально-экономическую динамику капитализма. Маркс предсказывал, что в силу внутренне присущих капиталистическому способу производства особенностей общество будет все больше поляризироваться, Буржуазия, класс капиталистов, будет становиться все богаче и малочисленнее. Пролетариат, или рабочий класс, - беднеть и количественно расти. Средняя прослойка и даже отдельные сегменты буржуазии "пролетаризируются" и вольются в постоянно растущую массу обедневших, неимущих и отчаявшихся людей. Подобное предсказание имело, конечно же, громадное политическое значение, ибо из этого следовала неизбежность революционного изменения ситуации. Со временем, мол, пролетариат вполне осознает собственное положение, станет достаточно организованным, чтобы свергнуть класс эксплуататоров. Поскольку же возрастание имущественного неравенства представлялось неотъемлемым свойством капиталистического общества, то исторический процесс выглядел так, будто капитализм сам себе копает могилу.

48

Однако теперь можно уверенно сказать, что весь ход развития западного капитализма полностью опроверг эту марксистскую идею. Если бы марксизм являлся просто одной из социологических теорий, сердцевину которой составлял бы тезис об обнищании, то подобного опровержения хватило бы, чтобы покончить с марксизмом и его интерпретацией новейшей истории. Однако марксизм, разумеется, - больше чем обыкновенная социологическая теория. Он представляет собой убедительный миф (как понимал его Жорж Сорель) и политическую программу (или, точнее, целый набор политических программ). Поэтому опровержение марксистской идеи обнищания вовсе не привело к отказу от марксизма, а лишь к изменениям в толковании отдельных его положений, которые должны были показать, что независимо от имеющихся эмпирических свидетельств капитализм в самом деле порождает нищету и что, следовательно, его свержение необходимо и, конечно же, морально оправданно, Эти продолжительные усилия по идеологическому перетолкованию - увлекательнейшая тема, особенно если ее рассматривать в рамках социологии знаний и социальной психологии^. Однако сделать это здесь не представляется возможным^.
Между тем сказанное нисколько не умаляет значимости вопроса о том, кто извлекает выгоду из производственных достижений индустриального капитализма. Для удобства анализа данный вопрос полезно расчленить на несколько подпунктов. Ну, во-первых, речь идет об абстрактных уровнях материальной жизни. Каковы эти условия на различных социальных ступенях? При исследовании интересующего нас вопроса стало традицией брать за основу самую низшую (беднейшую) ступень, что не только верно в нравственном отношении, но и удобно в аналитическом плане. Но тогда возникает второй вопрос: какова степень имущественного неравенства между отдельными ступенями общества? Оба эти вопроса, конечно, не совпадают. Возможен, например, определенный подъем жизненного уровня даже самых обездоленных, при котором сравнительное неравенство между социальными стратами не только сохранится, но даже возрастет. И наоборот, можно уменьшить неравенство при

49

снижении уровня жизни общества в целом. От личной нравственной установки зависит решение вопроса о том, что более отвратительно - бедность или неравенство. Или, другими словами, что ценится выше - общее материальное благосостояние или же имущественное равенство. Однако моральные установки всегда вырабатываются на основе эмпирических предположений, которые поддаются социально-научному исследованию. Более того, подобное исследование должно являться частью любой заслуживающей доверия теории капитализма.
Продолжающиеся дебаты по поводу влияния индустриальной революции на жизненный уровень Англии, где впервые возник промышленный капитализм, имеют прямое отношение к первому из упомянутых выше вопросов, в котором шла речь о материальных выгодах. Причем это не просто историческая проблема, ибо вновь и вновь задается вопрос о человеческих издержках капитализма и, следовательно, о его нравственном облике.
Среди специалистов и непрофессионалов глубоко укоренилось мнение, что индустриальная революция в Англии (и, по-видимому, в других местах) сопровождалась заметным и постоянно прогрессировавшим обнищанием народа. Подобный взгляд не только удерживался, но и широко пропагандировался во все времена. И защитники и противники этой точки зрения руководствовались важными идеологическими соображениями^. Значительную роль в закреплении мнения об обнищании вследствие индустриализации сыграла литература, прежде всего произведения Чарлза Диккенса и поэзия Уильяма Блейка. Любопытно, что негативную точку зрения на индустриальную революцию высказывали не только различные группы социалистических критиков слева, но и консерваторы справа (вспомним "радикализм тори" в духе Бенджамина Дизраэли), презиравшие стяжательство буржуазии и ее, вероятно патерналистское, собственное отождествление с простонародьем. Книга Фридриха Энгельса "Положение рабочего класса в Англии" (впервые выпущенная в свет в 1845 г. в Германии) почти приобрела статус Священного писания. Можно не сомневаться, что описание ситуации Энгельсом было в вы50

сшей степени предвзятым и далеким от беспристрастной оценки имевшихся фактов^.
Обоюдная эмоциональность полемики не позволяет постороннему наблюдателю прийти к какой-то однозначной оценке. Нынешние специалисты по истории экономики разделились, грубо говоря, на два лагеря - "пессимистов", продолжающих утверждать, что индустриальная революция породила беспрецедентную нищету в сравнении с доиндустриальными условиями, и "оптимистов", занимающих противоположную, более мягкую позицию^. Нет нужды напоминать, что в позициях обеих сторон наблюдается заметный идеологический подтекст, причем политически "пессимисты" и "оптимисты" подразделяются на левых и правых; первые склоняются к социализму, вторые же такой тенденции не обнаруживают. Углубившись в подобную литературу, невольно приходишь к выводу, что она пригодна лишь для "критики идеологии". К счастью, растет количество работ, которые выходят за пределы чисто пропагандистской кампании. Посторонний наблюдатель может ориентироваться с помощью подобных произведений, а также сосредоточиться на тех областях, в которых между обеими сторонами существует своего рода консенсус.
Обсуждаемые факты нередко весьма сложны и очень неопределенны. Например, как следует оценивать сведения конца XVIII века о состоянии здоровья и жилищных условиях бедняков? И все же позиция "пессимистов" представляется более надежной для начального периода английской индустриальной революции (1750 - 1820), чем для последующего периода, по крайней мере с учетом объективного уровня материального благосостояния. "Пессимистов", возможно, утешит тот факт, что, хотя после 1820 г. материальные условия жизни населения и улучшились, одновременно усилилось имущественное расслоение, возросло число социальных беспорядков, а субъективное благополучие бедняков не намного изменилось в лучшую сторону. Вместе с тем никто не возражает, что начиная с середины XIX века произошло резкое улучшение материальной жизни всех слоев английского общества. Это, однако, не мешает большинству "пессимистов" по-прежнему утверждать, что

51

ранний промышленный капитализм причинил огромные человеческие страдания.
Из сказанного вполне логично вытекает следующее предположение: ранний период индустриального капитализма в Англии и, вероятно, в других западных странах потребовал значительных Человеческих издержек, если не в виде фактического снижения материального уровня жизни, то по меньшей мере в виде разрыва с привычной социальной и культурной средой.
Споры среди историков не утихают, и это предположение с получением дополнительных сведений может претерпеть радикальное изменение - будь то в пользу "пессимистов" или "оптимистов".
В данный момент предположение сформулировано с уклоном в сторону "пессимистов", ибо прежде всего учитывалась обстановка раннего капитализма, а также тот факт, что социальные и культурные напряженности должны быть отнесены к категории "человеческих издержек", даже если "оптимисты" оказались бы правы в вопросе материального уровня жизни. Однако при этом важно не упускать из виду следующее: как бы ни оценивались человеческие издержки индустриальной революции в Англии (а также повсюду в Европе и в Соединенных Штатах), нет оснований полагать, что аналогичные жертвы придется приносить другим странам, осуществляющим индустриализацию в наши дни. Сегодня существуют совсем иные технологические, экономические, политические и социальные условия и издержки, связанные с индустриальным капитализмом, могут быть совершенно другими - больше или меньше, чем прежде. Другими словами, нет никакой исторической закономерности, согласно которой все страны должны повторить английский опыт. Эта оговорка, разумеется, относится как к тем, кто счел бы необходимым извлечь из английского опыта "пессимистический" урок, так и к тем, кто видит в нем свидетельство, благоприятствующее "оптимистическим" прогнозам.

Что касается периода с середины XIX столетия, то здесь разногласия между историками заметно поубавились: на данном историческом отрезке произошло значительное повышение материального благосостояния практически всех слоев западного общества, и этот процесс, не прерывавшийся, несмотря на отдельные суровые испытания (две мировые войны и Великая депрессия), получил дополнительный мощный стимул после второй мировой войны^.
За это время средняя продолжительность жизни и состояние здоровья человека достигли такого уровня, который показался бы несбыточной мечтой еще каких-нибудь два-три поколения назад. Так, в 1984 г. средняя продолжительность жизни в Соединенных Штатах составляла 7 4 года, причем примечательно то, что подобный уровень относился и к низшим слоям населения^. Значительные изменения произошли в вопросах питания, одежды, жилья. Конечно, в западных странах по-прежнему существуют трущобы, которые резко отличаются от жилых кварталов более зажиточных групп населения, однако лачуги доиндустриального периода исчезли даже в сельской местности. По словам Сэмюеля Маккрэкена, "жилища бедных напоминают что-то вроде неухоженных домов зажиточных семей средневековья"^. Соответственно заметно возросла и покупательная способность даже малоимущих (если сравнивать количество труда, которое необходимо затратить рабочему, чтобы на заработанные деньги приобрести какие-либо товары), Этот момент очень образно проиллюстрирован в известном высказывании Дж. Шумпетера: "Королева Елизавета имела шелковые чулки. Однако цель капитализма вовсе не в том, чтобы обеспечивать королев шелковыми чулками, а чтобы сделать их доступными для фабричных работниц в обмен на постоянно уменьшающееся количество труда" ^.
У тех, кто привык к условиям материальной жизни в сегодняшней Северной Америке или Западной Европе, конечно же, вызывают крайнее неудовольствие даже незначительные неудобства. Именно на это указывает Маккрэкен, когда советует взглянуть на нынешние трущобы глазами, скажем, английских крестьян XVI столетия. Подобное смещение восприятия возможно и сегодня, если обратить свой взор на страны "третьего мира". Конкретный пример, вероятно, поможет понять, что имеется в виду. Несколько лет тому назад некий американец, совершивший вояж по
Юго-Восточной Азии, перед возвращением в США решил сделать остановку на Гавайских островах. Зарегистрировавшись в гостинице, он, все еще не оправившийся от длительного полета, пошел прогуляться по улицам Уэйкики. И ему, все еще находившемуся под впечатлением трущоб Джакарты и бедняцких лачуг в филиппинских деревнях, показалось, что он очутился в богатейшем и самом привилегированном заповеднике американского капитализма. В памяти воскресли до боли знакомые картины из жизни американского общества, и он, пережив своего рода повторный шок, внезапно осознал то, на что сперва не обратил внимания: все встречавшиеся ему люди не были американскими богачами. То были секретари, квалифицированные рабочие, зубные техники, страховые агенты, - словом, он оказался в гуще представителей мелкой буржуазии и рабочего класса, которые, не видя в этом ничего необычного, проводили свой отпуск (пользуясь, разумеется, различными скидками) в тропическом великолепии одного из красивейших уголков земного шара. Естественно, среди них не было лиц, живущих на благотворительные пособия, но также не было и миллионеров, которые предпочитают останавливаться в частных владениях или в роскошных гостиницах, расположенных несколько в отдалении, то есть в местах, которые отличают не столько какие-то дополнительные удобства, сколько социальная замкнутость. В связи со сказанным предлагается поучительное упражнение. Чтобы ощутить глубину перемен в материальной жизни в условиях индустриального капитализма второй половины XX столетия, следует прогуляться по Калакауа-авеню^!

Предположение: развитый индустриальный капитализм создал и продолжает создавать для больших масс людей наивысший за всю историю человечества материальный жизненный уровень.
Будущее, разумеется, может заставить пересмотреть данный тезис по одной из двух причин. ^Кизненный уровень в развитых капиталистических странах Северной Америки, Западной Европы и Японии может резко снизиться. Или же этот уровень смогут превзойти страны с иным социально-экономическим строем. Разъясняя суть данного предположения, необходимо связать его с предшествовавшей гипотезой, в которой шла речь о производительных силах промышленного капитализма. Кроме того, следует иметь в виду, что это предположение, во-первых, не отвечает на вопрос о том, не создавалось ли все это богатство за счет других (прежде всего за счет стран "третьего мира"), который надлежит рассматривать отдельно, и, во-вторых, никоим образом не содержит утверждения, что в развитых капиталистических странах нет бедных. Они, конечно, есть, однако бедность - понятие относительное. Можно себе представить, что бедность в Соединенных Штатах - и количественно, и качественно - феномен совсем иного порядка, чем бедность в Юго-Восточной Азии.
Как уже подчеркивалось выше, радикальное улучшение материальных условий жизни еще само по себе не решает проблемы сравнительного распределения богатства и доходов. Вполне возможно, что в тот момент, когда бедный делается более состоятельным, богатый становится еще богаче, и относительный разрыв между ними сохраняется или даже увеличивается. Теория капитализма должна также разобраться и с этим вторым вопросом, касающимся равенства.
В данной связи исследователь сразу же оказывается вовлеченным в сложные - отчасти ведущиеся на понятном лишь узким специалистам языке - споры экономистов и специалистов по истории экономики. В центре полемики - так называемая "кривая Казнеца", предложенная в качестве гипотезы Саймоном Казнецом в приветственном выступлении перед членами Американской экономической ассоциации в 1955 г.^
"Очищенную" от некоторых наиболее спорных проблем (например, следует ли исчислять доход на душу населения или на семью, хотя, как кажется, большинство экономистов предпочитают второй метод) гипотезу не трудно понять. В ней говорится, что распределение дохода и богатства можно изобразить диаграммой в виде кривой, которая показывает, что в современную эпоху с экономическим развитием сперва имущественное неравенство резко возрастает, а затем, со временем, сглаживается.
Сегодня существует широко распространенное мнение, что данная гипотеза получила полное подтверждение и в историческом и международном плане^. Другими словами, "кривая Казнеца", по-видимому, верна не только для капиталистических стран Европы и Северной Америки, но и для промышленно развитых бывших социалистических государств и стран "третьего мира" с различными социально-экономическими системами. Отдельные отступления от правила можно наблюдать в капиталистических странах Восточной Азии, но об этом особый разговор ниже.
Во всех западных капиталистических обществах индустриальная революция сопровождалась резким и долговременным усилением неравенства. (Надо отметить, что данное заявление не затрагивает вопрос об абсолютном жизненном уровне.) Отдельные страны различались по степени интенсивности и продолжительности данного процесса, но общая тенденция наблюдалась повсюду. К концу XIX столетия значительное неравенство существовало во всех индустриальных и переживающих индустриализацию государствах. Самым заметным оно было в Англии, причем превосходило даже то, что имеет место сегодня во многих странах "третьего мира". Своей наивысшей точки неравенство в этих обществах достигло перед первой мировой войной. А в период с 20-х по 50-е годы, опять же в разное время и с различной интенсивностью, там произошло заметное выравнивание доходов населения, после чего положение в этой сфере стабилизировалось и с тех пор остается без заметных изменений.

С теоретической точки зрения очень важно, что "кривая Казнеца" сохраняет значение как для капиталистических, так и некапиталистических стран. Большое неравенство в доходах было характерно для Советского Союза с начала 30-х годов, а их резкое выравнивание наблюдалось после второй мировой войны. Например, в 1966 г. неравенство в доходах в СССР было выше, чем в Швеции и Великобритании, но меньше, чем в Соединенных Штатах. Сравнение данных капиталистических и бывших социалистических стран связано с серьезными проблемами чи56

сто технического порядка, однако общая тенденция налицо * ^.
На международное подтверждение гипотезы Казнеца часто указывали "твердолобые" приверженцы прокапиталистического пути развития, которые доказывали, что неравенство в доходах - одно из предварительных условий роста производства и, следовательно, увеличения доходов всех слоев населения, включая беднейшие, поскольку, мол, неравенство благоприятствует накоплению богатыми капитала, с помощью которого стимулируется дальнейший экономический подъем. Утверждение логично и, возможно, эмпирически обосновано, однако такой вывод не обязательно следует из имеющихся данных, связанных с эффектом Казнеца. Например, в случае с Америкой (не таком уж редком) трудно установить непосредственную корреляцию между различными точками на "кривой Казнеца" и темпами накопления капитала. Так, доход на душу населения в Соединенных Штатах увеличивался одинаковыми темпами и в период наивысшего неравенства, и в последующий период большего равенства^. Противоречащие гипотезе Казнеца примеры стран Восточной Азии, где высокие темпы роста производства сочетаются с уменьшающимся неравенством в доходах, уже упоминались. Вполне вероятно, что причиной эффекта Казнеца являются не темпы роста как таковые, а длительность периода этого роста со всеми вытекающими отсюда последствиями технологического и демографического характера.
А это в свою очередь связано еще с одним важным обстоятельством. "Кривая Казнеца" учитывает главным образом так называемый "префискальный" доход, то есть получаемый до выплаты налога, и не берет в расчет различные введенные правительством распределительные меры, которые в современном государстве связаны с разного рода доплатами, льготами и вспомоществованиями. Нельзя ли фазу выравнивания "кривой Казнеца" объяснить перераспределительной политикой государства? Не является ли эффект выравнивая результатом либеральной правительственной политики и имел бы он место, если бы капитализм в политическом отношении оказался предоставленным самому себе? По всей видимости, сре57

ди экономистов с довольно различными политическими взглядами существует единое мнение по важным аспектам данного вопроса^ ^. Считается, что вмешательство правительства в самом деле оказывает заметное влияние на распределение доходов, но оно дополняет разнообразные префискальные силы, которые способствуют выравниванию. Иначе говоря, перераспределительные меры правительства действительно усиливают и, возможно, ускоряют фазу выравнивания "кривой Казнеца", однако внушительное выравнивание произошло бы в любом случае, даже без такого политического вмешательства. Данную точку зрения подтверждают факты, свидетельствующие о том, что процесс выравнивания начинается еще до проведения широкомасштабной перераспределительной политики, а также расчеты относительно распределения дохода, которые учитывают воздействие фискальных установок.

Подобный взгляд, конечно же, устраивает либералов, которые приветствуют правительственные акции, направленные на повышение доходов и имущественного равенства. Однако слишком активное перераспределение, осуществляемое через налоги и другие механизмы перемещения денег, может отрицательно сказаться на производительности труда, приглушая личную предприимчивость. А если это так, то придется делать выбор между равенством и экономической эффективностью; в конце концов чрезмерное равенство способно привести к снижению жизненного уровня^. Могут возникнуть издержки и неэкономического свойства: государство с сильным перераспределительным уклоном по необходимости станет во все большем объеме узурпировать права, и тогда окончательный выбор придется делать уже между равенством и свободой^ ^.
Возникает также вопрос о роли в процессе выравнивания профессиональных союзов. Весьма вероятно, что какое-то воздействие имеет место в форме доходов организованных работников. Правда, их нельзя отнести к низкооплачиваемой группе населения. Однако сомнительно, чтобы профсоюзы оказывали на неравенство решающее влияние.
Можно согласиться, что "кривая Казнеца" - это результат научно-технических и демографических перемен, тесно связанных с процессом индустриализации, в ходе которой меняются как требования профсоюзов, так и наличные трудовые ресурсы (последствия изменений в уровне рождаемости и темпах миграции населения). Ян Тинберген настойчиво доказывал, что самой главной причиной неравенства является различие в оплате отдельных категорий работников квалифицированного и неквалифицированного труда^. А если это так, то тогда в самом деле весьма вероятно, что спрос и предложение, касающиеся неквалифицированных рабочих, могут являться решающим фактором выравнивания, которое происходит по мере перехода от "сберегающий труд" к "использующей труд" технологии. Такая перемена становится в свою очередь возможной с развитием так называемого "человеческого капитала" - качества имеющихся трудовых ресурсов, - которое меняется в первую очередь под влиянием повышения образования. (Отсюда можно сделать вывод, что наиболее эффективная политика "перераспределения" связана не с перераспределением доходов и богатств, а с предоставлением бедным реальных возможностей для получения образования, а также других услуг, касающихся "качества жизни".)
В пользу высказанного предположения свидетельствует уменьшение разницы в тарифных ставках для квалифицированных и неквалифицированных рабочих в индустриально развитых странах. И вновь тот факт, что подобная эволюция наблюдается также и в некапиталистических обществах, дает веское основание предположить, что весь комплекс эффекта Казнеца - это следствие воздействия факторов, внутренне присущих скорее процессу модернизации вообще, а не только капитализму^.
Соблюдая необходимые предосторожности, можно теперь, пожалуй, сформулировать следующие предположения.
1) По мере развития процесса технологической модернизации и экономического роста неравенство в доходах и благосостоянии сперва резко увеличивает59

ся, потом так же резко снижается и затем остается сравнительно стабильным.

2) Эти перемены являются следствием взаимодействия научно-технических и демографических факторов, которые в определенной степени не зависят от формы социально-экономического устройства.
Период выравнивания данного процесса можно усилить и ускорить путем политического вмешательства: однако если это вмешательство превысит определенный уровень, который в настоящее время пока еще невозможно точно указать, оно начнет влиять на экономический рост и, следовательно, на жизненный уровень.
Первое предположение - это, разумеется, упрощенный вариант гипотезы Казнеца. Второе предположение, окажись оно верным, опровергло бы многое из современной критики капитализма или аналогичной критики экономических различий в бывших социалистических странах. Оно подтвердило бы ту точку зре1^ия, что марксизм совершает ошибку, приписывая исключительно капитализму многие особенности, свойственные любому современному обществу.

Что касается третьего предположения, то его до тех пор нельзя использовать непосредственно против либеральной перераспределительной политики, пока не будет точно установлен тот поворотный пункт, за которым перераспределительная политика начинает подрывать производственную мощь экономики. Оставим в стороне неэкономические последствия политики перераспределения. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что главное соперничество между правоцентристскими и левоцентристскими партиями в западных демократиях разворачивается не столько вокруг проблемы капитализма как такового, а прежде всего касается масштабов и характера благотворительности демократического государства. То есть оно ведется вокруг темы хотя и близкой к той, которую мы здесь обсуждаем, но все-таки иной.
Таким образом, подводя итог, можно констатировать, что характеристики индустриального капитализма в странах, где он впервые зародился, различаются
в зависимости от того, исследуют ли его с позиции материального процветания или имущественного равенства. Если взять первый случай, то, за исключением, пожалуй, лишь начального периода, капитализм в самом деле предстает в виде гигантского рога изобилия, несущего блага практически всем слоям населения и далеко не исчерпавшего еще своих возможностей. Во втором случае можно обнаружить, что при капитализме действуют некоторые внутренние силы, связанные с процессом модернизации, которые влияют на распределение доходов и богатства. Отсюда следует, что капитализм не менее, но и не более эгалитарен, чем какое-либо другое технологически развитое общество.
Являтюся ли материальное благосостояние или имущественное равенство более высокими ценностями, или же их следует подчинить ценностям неэкономического свойства, например личным и политическим свободам? Эти вопросы выходят за рамки эмпирических исследований. Социологическая наука не может давать оценки нравственного порядка. Однако она в состоянии высказаться (в форме суждения "если... то...") относительно вероятности практических последствий той или иной альтернативы, порождаемой нравственной проблемой. В рассматриваемом контексте достаточно ясно одно: если кто-то желает улучшить материальные условия жизни людей, особенно наименее обеспеченной части населения, то ему следует остановить свой выбор на капитализме. Если кто-то захочет осуществить модернизацию в условиях любого социально-экономического строя, то ему, по-видимому, придется примириться со значительным материальным неравенством. Если же кто-то намерен вмешаться политическими методами, чтобы добиться большего имущественного равенства, то он может в конечном счете разрушить экономическую машину изобилия и тем самым создать угрозу условиям материальной жизни всего общества. Основания этих суждений, которые начинаются с союза "если", в самом строгом смысле метанаучны и, таким образом, эмпирически неопровержимы. Следствия же, как и все эмпирические утверждения, - гипотетичны и условны. Потенциальные общественные деятели должны иметь в виду, что им обязательно придется столкнуться с не очень приятной необходимостью примирить свой нравственный выбор с чрезвычайно неопределенным прогнозом. Другими словами, им придется гадать и рисковать. И все же одни догадки вернее ' других, а у некоторых пари больше шансов на выигрыш,

Глава третья

КЛАССЫ: СТУПЕНИ УСПЕХА.
Несколько лет тому назад автору этой книги пришлось стать невольным свидетелем беседы двух женщин, встретившихся в небольшом парке фешенебельного квартала Нью-Йорка, которая содержала социологический подтекст. Они сидели на скамейке, наблюдая за своими детьми, игравшими в песочнице, установленной администрацией парка. Одна из женщин посмотрела задумчиво на маленького сына (примерно двух лет от роду) и, повернувшись к другой, спросила: "Вы действительно думаете, что ему следует идти в Принстонский университет?" Перед нами типичный случай, указывающий на непрестанную ориентацию родителей - представителей верхнего сословия на успех. Но представители других классов в Америке также надеются, что их дети добьются большего, чем предопределено социальным статусом родителей. Они убеждены, что шансы на успех - это полученное при рождении неотъемлемое право каждого (канонизированное в американской конституции как право на счастье).
Специфически американский культ успеха выражается различными путями. Например, существует образ трудолюбивого мальчика - разносчика газет, который благодаря усердию и, может быть, некоторому везению становится главой крупной корпорации. Однако Америка являет собой всего лишь особо яркий случай всеобщего стремления к успеху, характерного для любого модернизированного общества. Недаром процесс модернизации был весьма удачно назван "революцией восставших надежд". Это вовсе не предполагает эгалитаризма в том смысле, что в конце концов все люди, мол, смогут достигнуть одинаковой меры успеха. Просто у всех должны быть примерно равные шансы. Иначе говоря, никого нельзя заставлять постоянно оставаться в той социальной среде, в
которой он родился. В этом вопросе модернизированное общество сильно расходится с тем, к чему человечество привыкало на протяжении почти всей своей истории. Известный французский исследователь индийской культуры, Луи Дюмон, утверждал, что отказ от раз навсегда установленных иерархий - это то, что особенно резко отличает современного человека от приверженного обычаям предшественника. Дюмон придумал для последнего название homo hierarchicus, а первого определил как homo aequalis. Повсюду модернизация пошатнула складывавшийся веками иерархический порядок, и в отношениях между людьми появилась новая динамика.
Можно допустить, что, скажем, пять человек, живущих вместе на острове, в состоянии сохранять между собой равенство. Это, пожалуй, возможно и для большего числа людей, если время их совместного пребывания не очень продолжительно. Но если община включает более или менее значительное число членов, вынужденных находиться вместе длительное время, то среди них неизбежно возникает неравенство. Вопросы о том, почему так происходит, справедливо ли это и можно ли здесь что-либо изменить, занимали лучшие умы человечества на протяжении многих столетий. Подробно рассматривать подобные вопросы здесь нет возможности, Мы можем лишь исследовать эмпирические формы неравенства, присущие капитализму, чтобы сравнить их с неравенством, свойственным другим существующим социально-экономическим формациям, и, быть может, начать анализировать причины таких различий. Уже сама эта задача достаточно сложна.
Нужно отметить, что понятия "неравенство" и "равенство" довольно расплывчаты. Не исключено, что обсуждение соответствующих проблем серьезно облегчит употребление этих терминов не вообще, а в сочетании с конкретными процессами или ситуациями. Так, например, трудно понять эмпирическое значение высказывания: "В обществе N наблюдается значительное равенство". Но эти трудности исчезают, когда говорится: "В обществе N больше равенства в распределении дохода, но меньше в политическом участии, чем в обществе X". В первом утверждении

64Как бы там ни было, но все известные на сегодняшний день общества внутренне классифицированы или, как любят говорить социологи, стратифицированы. Этот термин напоминает о геологических пластах и, таким образом, о своего рода иерархической структуре, что, с одной стороны, делает проблему более наглядной, но, с другой стороны, усложняет ее, поскольку создает впечатление о гранитной твердости, неподвижности страт. Между тем классификация общества может базироваться на самых разнообразных критериях, предоставлять самые различные преимущества, которые, если говорить в общих чертах, выступают в виде привилегий (в смысле доступа к материальным вещам и услугам), власти (в понимании Макса Вебера, который видел в ней вероятность добиться своего даже вопреки сопротивлению других) и престижа (в обычном смысле слова).
Все эти преимущества могут присутствовать вместе, но не обязательно. Так, например, традиционная индусская система стратификации делит упомянутые три преимущества между тремя высшими кастами таким образом, чтобы по крайней мере теоретически они никак не переплетались. Точно так же для зачисления людей в ту или иную категорию можно использовать различные критерии - физическую силу, возраст, пол, происхождение, экономические успехи, благосклонность короля или вердикт оракула. Неудивительно, что таинства классификации всегда волновали философов, историков, а в последнее время и социологов.
На данную тему написано множество работ и существует немало вариантов теоретических концепций, в ряде случаев уходящих своими корнями в теории классов Маркса и Вебера^ Поэтому есть необходимость изложить посылки и определить концепции, которые служат нам отправными пунктами, хотя и нет возможности в настоящем контексте представить ме3-160

65

тодологическую аргументацию в обоснование нашего выбора.
Так, мы исходим из предпосылки, что все категории стратификации - теоретические конструкции, а не какое-то фотографическое отображение социальной реальности. Отсюда следует, что эти категории нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть с помощью каких-либо фактов; можно лишь продемонстрировать их пригодность, в той или иной степени, для интерпретации этих фактов^. Предполагается также, что ввиду сложного и динамичного характера стратификации любые одномерные и однопричинные концепции едва ли помогут проникнуть в суть интересующего нас феномена. Отсюда следует, что в большинстве обществ различные формы классификации перекрещиваются и перекрывают друг друга. Две страны, например, могут резко различаться в том, как классификация по привилегиям соотносится с классификацией по наличию власти. Категория "класс", которая по крайней мере со времен Маркса занимает центральное место в большинстве теорий стратификации, воспринимается здесь как одна из многих категорий, но не более того. Поэтому, говоря о "классовой системе", мы указываем на одну из специфических моделей стратификации, которая может отличаться от других моделей.

Определение: класс - это группа людей, привилегии которой проистекают из ее роли в производственном процессе и которую отличают общие интересы и общие культурные особенности; классовое общество - это такое общество, в котором доминирует классовая форма стратификации.

Это, конечно же, эклектическое определение, всего-навсего теоретическая конструкция, которую следует считать в известной мере полезной, но не следует стараться как-то опровергнуть^. В ней указывается на привилегии в смысле доступа к товарам и услугам и оставляется открытым вопрос о том, каким образом это соотносится с властью и престижем^. В определении, подчеркивается, что у класса должен быть законный политический интерес, общий для всех его членов, который отстаивается вопреки другим интересам^. Кроме того, в формулировке указывается, что
называться классом имеет право только четко различимая группа людей, которым присущи некоторые общие культурные особенности^.
Конкретный уровень дохода сам по себе еще не определяет класс. Если бы это допускалось, то настоящая

глава не явилась бы необходимым продолжением

предыдущей. При подобной трактовке понятия "класс" следует иметь в виду два важных момента, Дефиниция класса, содержащая ссылку на производительный процесс, подразумевает, что при определении его местоположения решающее значение имеет род занятий. Такой подход обладает тем преимуществом, что заполучить соответствующие сведения по крайней мере в развитом обществе не составляет большого труда. Кроме того, такое определение как будто предполагает, что система стратификации, основанная на классах, представляется более открытой, чем другие (например, чем кастовая система индусов), поскольку предоставляет лучшие шансы для передвижения из одной страты в другую. Но данное обстоятельство отнюдь не следует истолковывать в том смысле, что уже само определение предрешает эмпирический уровень подобной открытости. Не отрицается также и то, что и в классовом обществе могут оказывать воздействие внеклассовые силы. Так, наше определение не содержит ответа на вопрос о социальной мобильности (перемещении людей вверх и вниз в рамках существующей системы стратификации), и его необходимо исследовать эмпирически, так же как, впрочем, и степень влияния на привилегии отдельных лиц и групп внеклассовых факторов (расовой принадлежности, пола или политических взглядов). При изучении социальной мобильности обязательно придется обратить внимание не только на количество людей, пересекающих классовые границы, но и на используемые при этом способы передвижения (например, с помощью приобретенного свидетельства об образовании, портфеля ценных бумаг или, если хотите, через членство в правящей политической партии).
Сказанного вполне достаточно для общего понимания проблемы, и теперь можно сконцентрировать внимание на таком феномене современного западного капитализма, каким является класс.
з. 67
Предположение: в условиях индустриального капитализма класс постепенно вытесняет все остальные формы стратификации.
Что это означает, можно скорее всего понять, сравнивая класс в условиях нынешнего капитализма с предшествовавшей ему в Европе системой стратификации, которая сама развилась из феодализма и представляла собой систему "сословий". Под сословием понималась конкретная социальная страта, в которой все три основных преимущества - привилегии, власть и престиж - приобретались при рождении и являлись атрибутами законодательно закрепленного неравенства^. Доминирующее положение, конечно же, занимала аристократия, сама поделенная на страты: церковные служители образовывали самостоятельное сословие, принадлежность к которому не являлась наследуемой. Но даже в "третьем сословии", состоявшем из городских торговцев и ремесленников, цеховая система тщательно регулировала распределение льгот и преимуществ.

Современная буржуазия, то есть класс, способствовавший развитию капитализма, выросла именно из этого "третьего сословия", что подтверждает ход событий перед Великой французской революцией. Весьма примечательно, что первое требование нового класса - еще не различимого как такового, а казавшегося всего лишь более воинственным крылом знакомого "третьего сословия" - касалось законодательного равенства для всех или по крайней мере для тех, кто находился выше некоторой минимальной экономической черты. Другими словами, наличие у отдельной личности каких-либо привилегий должно было определяться не рождением или королевской благосклонностью, а в первую очередь ролью и успехами в производственном процессе.
Социальный характер данного требования и класс, который его выдвинул, видны отчетливее, если рассматривать их с позиций тех, которые этому противились^. В глазах аристократии представители буржуазии являлись прежде всего "плебеями", которые гордились экономическими успехами или, проще говоря, наличными деньгами и доказывали, что богатство должно цениться не меньше благородного происхожде68

ния, личной репутации или близости к трону. Подобное "плебейство" морально шокировало аристократов и олицетворяло политическую угрозу. Подумайте только! Любой торговец, наживший состояние в поте лица, путем обмана или в результате, быть может, простого везения, теперь претендовал на такое же правовое положение, что и пэр Франции, родословная которого насчитывала несколько веков! Буржуазия была плебейской, а вместе с ней и капиталистическое общество, которое шло на смену прежнему режиму. Аналогичные настроения имели место среди аристократов Англии и других европейских государств, а также среди тех квазиаристократов, которые появились в Америке, в первую очередь на Старом Юге. Примечательно, что обвинения в плебействе буржуазного капитализма продолжают выдвигаться его противниками как справа, так и слева. Здесь прослеживается любопытная преемственность от графа Сен-Симона через Джона Кэлхауна и радикальных тори к Герберту Маркузе. Но это уже совсем другая тема.
Если оставить в стороне уничижительный подтекст упрека, то можно утверждать, что те, кто называл капитализм и его классовую систему плебейской, были совершенно правы. Латинское слово vulgus обозначает простых людей, простонародье в противопоставлении патрициям. Но в данном случае дело касается не только этимологии. Массовая система создает ситуацию, при которой, по крайней мере в принципе, только экономические успехи определяют материальные привилегии, доступные отдельной личности. При таком положении допустимо предположить, что и другие преимущества, особенно престиж и власть, могут быть приобретены аналогичным путем. Иначе говоря, классовая система означает, что "с деньгами можно добиться всего". По сути это самое что ни на есть плебейское суждение. А что утратило свое значение? Да именно те атрибуты, которые аристократия ценила превыше всего (родословная, семейные традиции, личная репутация) и которые при прежних режимах даровали престиж и власть, гарантировали высокие привилегии. Положение в обществе, которое раньше передавалось по наследству и являлось результатом длившегося веками тщательного отбора, теперь мог
купить любой пришедший со стороны, выложив, так сказать, деньги на бочку. И подобные "выскочки" не только действовали таким образом, но еще и нахально требовали узаконить и закрепить эту возможность в качестве неотъемлемого права человека.

С эвристической точки зрения полезно представить себе появление "чистой" классовой формации, в которой все привилегии - доступ к материальным благам и услугам - были бы связаны исключительно с личными достижениями в процессе экономического производства. Уже сам этот образ убеждает нас, что подобная ситуация никогда не существовала. Начнем с того, что место индивидуума в экономическом процессе, невзирая на наличие равных прав, во многом зависит от социального происхождения. Или, говоря языком социолога, социальное происхождение - это очень важная переменная профессиональной карьеры личности в условиях классовой системы. Как раз поэтому эгалитаристов всех мастей всегда волновала семья^. Саму по себе эту переменную можно было бы встроить в "чистую" классовую систему, если, конечно, признать тот факт, что игроки не обязательно должны начинать партию с одинаковым количеством фишек^.

Кроме того, в каждой классовой формации проявляют себя и другие критерии - пол, расовая и этническая принадлежность, политическая лояльность. Всякая существующая классовая система "загрязнена" в том смысле, что на ее функционирование оказывают воздействие внеклассовые факторы. Ярким примером может служить взаимодействие классовых и расовых факторов в американском обществе, которое интенсивно изучается американскими социологами. В данном случае можно с полным основанием утверждать, что здесь накладываются друг на друга четко различимые системы стратификации: классовая и "кастовая", базирующаяся на расовых критериях^. Отсюда следует, что классовой системы в чистом виде не бывает; категория класса является преобладающим, но не единственным критерием стратификации.
Из сказанного вытекает, что такой феномен, как класс, присущ не только современному индустриальному капитализму. Вполне возможно говорить о клас70

се, анализируя, скажем, общество Древнего Рима, хотя, очевидно, не следует думать, что римская классовая система соответствовала модели, характерной для современного общества. Далее в нашей книге еще возникнет необходимость задаться вопросом: а нельзя ли существующие или существовавшие до недавних пор социалистические общества, вопреки распространенной в них официальной идеологии, исследовать под углом зрения классов? Вместе с тем вполне допустимо утверждать, что индустриальный капитализм уже по своей природе неразрывно связан с классами. В этой связи уместно вновь указать на рыночный механизм как сердцевину капиталистической экономики. Наряду с рынком, определяющим ход производственного процесса, существует также рынок, на котором приобретаются привилегии. В капиталистической "чистой" классовой системе эти два рынка полностью слились бы. Все привилегии покупались бы и в принципе были бы доступны для покупки на доходы и состояния, созданные в рамках рыночной экономики. В реальных условиях, как мы уже указывали выше, картина несколько иная. Действительное положение вещей в капиталистических странах, если сравнивать с другими общественными формациями в прошлом или настоящем, достаточно приближено к модели "чистой" классовой системы, чтобы позволить выдвинуть приведенные выше предположения, касающиеся капитализма и класса.
В пределах нашей книги невозможно дать описание тех огромных перемен, которые претерпела классовая система западных стран с пришествием индустриального капитализма. Но некоторые из них необходимо по крайней мере упомянуть, чтобы высказанные выше предположения выглядели достоверными.

К весьма существенным изменениям следует отнести гигантское увеличение средних слоев населения, причем в таких масштабах, которые никто из мыслителей XIX века, включая Маркса, не мог бы предсказать^. Главная причина подобного развития, несомненно, связана с научно-техническим прогрессом. Для непосредственного участия в материальном производстве требовалось все меньше трудовых ресурсов, что позволяло переключить растущее число работников

71

на выполнение административно-управленческих функций. Но одновременно происходили социальные изменения, прямо не связанные с технологией. С расширением производственных предприятий их административный аппарат все больше бюрократизировался, увеличивая количество управленческого персонала. Помимо этого, многократно разрослась правительственная бюрократия, что диктовалось потребностями "государства всеобщего благосостояния". Образовался новый обширный рынок труда для так называемых "белых воротничков". В результате, можно без преувеличения сказать, классовая система значительно усложнилась. Данный факт имел важные политические последствия^.
Такая перемена означала, что и социальный и (неизбежно) социально-психологический характер класса капиталистов заметно трансформировался; бюрократ потеснил предпринимателя^-. Конечно, это не следует понимать в смысле полного вытеснения. Предприниматели вовсе не исчезли: в подлинно классической форме они продолжают играть ведущую роль в важных секторах экономики. Например, в американской промышленности, связанной с высокими технологиями. Кроме того, даже бюрократизированные промышленники - во всяком случае, некоторые из них - должны обладать качествами предпринимателя, поскольку их организации действуют в условиях рыночной экономики. И все-таки разнообразные способности и умение пользуются ныне (конечно, с учетом произошедших изменений) большим спросом, чем на ранней фазе индустриального капитализма.
Тесно связано с этими переменами и возникновение корпорации в качестве новой и исключительно важной формы экономической организации^. Такое развитие дало сильнейший толчок к увеличению административно-управленческого персонала в самой сердцевине индустриального капитализма со всеми вытекающими отсюда социальными и социально-психологическими последствиями. Но это также означало юридическое отделение собственности от эффективного экономического контроля. Управляющие корпорациями могут, разумеется, быть или не быть богатыми, однако их право на контроль за принятием экономических решений проистекает из выполняемых в корпорации должностных функций и никак не связано с наличием или отсутствием личной собственности. Поскольку марксисты всегда особенно выделяли вопрос о собственности (ибо вся их точка зрения на капиталистическое общество и его мнимые недостатки основывалась на теории собственности и экспроприации), подобные перемены породили для них бесконечные проблемы^.
По мнению многих немарксистов, такие перемены привели к радикальной трансформации классовой системы^. По-видимому, это все-таки преувеличение. В ходе развернувшейся полемики на данную тему было высказано предположение, что не юридическое владение экономическими ресурсами, а эффективный контроль над ними является главным критерием развитого капиталистического класса. Так или иначе, но при выработке понятия "класс" мы оставили в стороне вопрос владения, или, говоря строго юридически, собственности^ ^.

И наконец, совсем недавно произошло еще одно изменение, имеющее чрезвычайно важное значение. Речь идет о заметном развитии сферы услуг, которое привело к крупному перемещению трудовых ресурсов в сторону соответствующих профессий и которое по своему значению может быть приравнено к "революции белых воротничков". Частью этого сдвига явилось возникновение еще одного слоя, или нового класса, о котором пойдет речь к концу настоящей главы.
В последнее время в центре внимания социологов находится тема социальной мобильности^. И вновь, как и следовало ожидать, возникли острые разногласия, разгорелись жаркие споры, во многом идеологически окрашенные. Специалисты левой ориентации утверждали, что социальная мобильность в западном обществе не производит сильного впечатления, а их коллеги более консервативного толка воспринимали проблему с большей благожелательностью. Социальная мобильность, в том смысле, в каком это выражение используется в социологии, означает перемещение отдельных лиц в какой-либо системе стратификации по вертикали в обоих направлениях. Это чрезвы73

чайно широкое понятие. Большинство эмпирических исследований имеют, к счастью, более узкое поле приложения сил. Обычно внимание концентрируется на профессиональной мобильности мужчин из поколения в поколение.
Широкое включение женщин в сферу наемного труда произошло совсем недавно, и это обстоятельство затрудняет сравнительные анализы подобного рода. Между тем существует множество работ, посвященных именно женской мобильности. Профессиональный уклон, конечно же, благоприятствует разработке необходимой нам концепции класса. Тому, кто понимает класс так, как указано в приведенном выше определении, профессиональная мобильность даст хорошее представление о мобильности в классовой системе вообще.
Несмотря на расхождения, существует определенный консенсус по некоторым аспектам этого феномена. Никто не оспаривает, что индустриальная революция привела к крупным переменам в структуре профессий. Значительная часть населения сменила труд в сельской местности на работу в городе. Постоянное уменьшение занятых в сельском хозяйстве стало в наше время одним из основных индикаторов индустриализации. Подобное перемещение - и в начальный период индустриализации, и теперь - включает массовую миграцию как в рамках одной страны, так и между государствами. Наиболее ярким примером может служить обширная иммиграция в Соединенные Штаты в XIX - XX веках.
Индустриальная революция породила также (и Маркс это понимал яснее, чем кто-либо) новый социальный слой - промышленный рабочий класс. По мере развития индустриальной революции происходили также существенные изменения в профессиональной стратификации буржуазии, старую высшую аристократию сменила новая капиталистическая буржуазия.
Наблюдается широкое, хотя не всеобщее, согласие относительно того, что все эти перемены означали заметное усиление социальной мобильности в сравнении с доиндустриальным периодом. Короче говоря, индустриализация усиливает социальную мобильность. Меньше единодушия существует в вопросах

74

истории социальной мобильности в индустриальных странах Европы и в Соединенных Штатах XIX столетия. Что же касается развитых промышленных государств XX века, то все согласны с тем, что в данный период не произошло ни спада в мобильности, ни резкого ее увеличения, по крайней мере до второй мировой войны^. Некоторые считают, что в первой половине столетия имело место небольшое увеличение мобильности, другие же придерживаются мнения, что темпы социальных перемещений оставались примерно на одном уровне.
Если взглянуть на положение в индустриальных странах после второй мировой войны, то можно сделать ряд эмпирически состоятельных общих выводов^ ^, По-прежнему труднее всего преодолеть границу между физическим и умственным трудом, причем в любом направлении. Наблюдается немало перемещений сверху вниз (даже из самых верхних слоев), но мобильность по восходящей намного превосходит этот процесс. По самым приблизительным оценкам, около 25% детей, отцы которых занимались физическим трудом, переместились в сферу умственного труда, и примерно 10% - в обратном направлении, Нисходящая мобильность в большинстве случаев обусловлена, разумеется, личными неудачами, но она не менее важна, чем движение по восходящей, для оценки "открытости" системы стратификации. Если восходящее перемещение свидетельствует о наличии реальных возможностей для "низов", то нисходящая мобильность демонстрирует отсутствие гарантии для "верхов", несмотря на тот факт, что в современной классовой системе, как, впрочем, и в любом другом обществе, сделанный родителями предусмотрительный выбор во многом помогает.
Обычно индивиду трудно подняться наверх по социальной лестнице, перейти от физического к умственному труду (легче, вероятно, переместиться в противоположном направлении), но дело осложняется еще и тем, что большинство передвижений совершается между близко расположенными друг к другу профессиональными категориями. Например, для сына неквалифицированного рабочего вероятнее приобретение рабочей классификации, чем вхождение в
число лиц "свободной профессии", а сыну простого клерка проще стать адвокатом, учителем и т.п., чем руководителем высшего эшелона. Социальное происхождение остается существенным фактором в прогнозировании мобильности человека, хотя уровень образования приобрел более важное значение, чем раньше. Тем не менее семейная среда в значительной степени предопределяет тот объем знаний, который человек может приобрести. Так, у получившего высшее образование выходца из семьи "голубого воротничка" больше шансов на успех, чем у сына "белого воротничка", но без диплома.
Вопреки многочисленным популярным мнениям, общие темпы мобильности, по крайней мере в нынешнем столетии, были одинаковыми во всех индустриальных странах Запада^ ^. Вместе с тем продолжают сохраняться заметные различия в субъективной оценке шансов на перемещение, причем американцы настроены оптимистичнее европейцев. Это любопытный феномен, связанный с пониманием классового сознания и его политических последствий, однако не имеющий прямого отношения к теории капитализма^.
А вот другой набор сведений для такой теории чрезвычайно важен. Речь идет об информации, указывающей на общее совпадение темпов мобильности в западных странах и в бывших социалистических индустриальных государствах. Вместе с тем при сравнении этих двух блоков возникают большие трудности, и нельзя допустить, чтобы наличие сходства в общих темпах мобильности затушевало весьма реальные различия в функционировании обеих систем. Тем не менее важно осознать, что большая часть указанных выше обобщений в равной степени относилась как к Восточной, так и к Западной Германии: восходящая мобильность точно так же преобладает над нисходящей, так же одинаково трудно и туг и там пересечь границу между физическим и умственным трудом, образование повсеместно является наиболее важным фактором прогнозирования мобильности и т.д.

Подобное сходство капиталистической и социалистической индустриализации придает дополнительный вес еще одному широкому обобщению: движущей силой социальной мобильности является главным
образом сам процесс индустриализации. Другими словами, масштабы социальной мобильности в каждом конкретном обществе в гораздо большей степени зависят от уровня индустриализации, чем от каких-либо других особенностей. Нисколько не отрицается и тот факт, что основной "двигатель" мобильности видоизменяется под воздействием социальных, политических и (что очень важно) демографических факторов: предубеждений против меньшинств, правительственной политики, прежде всего в области образования, различий в показателях рождаемости (по-видимому, во всех государствах в высших слоях показатель рождаемости ниже; таким образом, демография гарантирует наличие "свободных мест на самом верху"). Но ни одно из упомянутых отличий не в состоянии повлиять на тот факт, что социальная мобильность есть в основном следствие перемен в профессиональной структуре экономики, что в свою очередь определяется технологическими изменениями в производственном процессе.
Сделанный только что вывод, конечно, очень похож на заключение в конце дискуссии о распределении дохода, о чем шла речь в предшествовавшей главе, Удивительное совпадение экономических и социологических факторов не должно быть для нас неожиданным. Оно имеет также важные теоретические последствия.
Предположение: процесс индустриализации, независимо от социально-политической организации общества, является главным детерминантом социальной мобильности.
По существу, социальную мобильность определяют те же самые факторы, которые лежат в основе эффекта Казнеца. Что же касается теории капитализма, то смысл этого предположения ясен: в странах Запада не капитализм, а модернизация определяет форму социальной мобильности. Если кто-то считает мобильность в этих обществах чересчур высокой или недопустимо низкой (во многом подобные суждения субъективны), то он не должен ни восхвалять, ни упрекать капитализм за подобное положение вещей. Марксисты в этом вопросе, как видно, повторяют прежнюю ошибку, приписывая капитализму, который
является одной из вариаций современного общества. качества, которые присущи всем обществам. Очевидно, чтобы опровергнуть приведенное выше предположение, нужно представить факты, указывающие на то, что социальная мобильность существенно варьируется при различных формах социально-политической организации, прежде всего в соответствии с различиями капиталистической и социалистической систем. В таком случае капитализм можно было бы или упрекать, или же хвалить в связи с существующими темпами мобильности в западных странах.
Предположение: во всех развитых индустриальных странах наблюдается незначительное повышение, но не заметно никаких радикальных изменений темпов "вертикальной мобильности".
Такое положение может измениться, если и дальше станет уменьшаться потребность в неквалифицированном ручном труде. Но в предположении всего лишь утверждается, что индустриализация продолжает расширять потенциальные возможности. Следует, разумеется, отметить, что крутое улучшение материальных условий жизни, о чем шла речь в предыдущей главе, не является функцией социальной мобильности. В принципе можно представить себе общество вообще без всякой мобильности, в котором, однако, все классы существенно повышают собственный уровень жизни. Иначе говоря, сын "голубого воротничка", перенявший от отца его профессию и выполняющий очень схожую работу, может тем не менее стать богаче своего родителя.

Предположение: во всех развитых индустриальных странах образование стало самым важным двигателем "вертикальной мобильности".
Этот факт, с его качественным скачком в значении разного рода удостоверений и свидетельств об образовании, изменил характер социальной мобильности, хотя общие ее темпы не претерпели радикальных перемен. И здесь с распространением высшего образования возможны изменения, ибо, вполне логично, спрос на него и его рыночная цена будут снижаться по мере увеличения предложения.
Все приведенные выше предположения касаются эмпирических характеристик классовой системы, которые социологи в состоянии объективно обнаружить. Вместе с тем, как уже подчеркивалось, их субъективное восприятие может варьироваться в весьма широких пределах. В Соединенных Штатах люди склонны оптимистически оценивать изменения, произошедшие в социальной мобильности со времен предшествовавшего поколения, а также собственные шансы^. (Интересно отметить, что наиболее оптимистичны в этом отношении черные американцы.) При оценке шансов следующего поколения в последнее время наблюдалось больше пессимизма. Вместе с тем среди американцев преобладает мнение, что классовая система - довольно открытый феномен и что упорный труд и образование - главные факторы, определяющие степень мобильности индивидуума. Мало кто заинтересован в равноправии в смысле одинаковой оплаты усилий, направленных на достижение успеха, и многие не согласны с эгалитаристской критикой американского общества. Большинство американцев по-прежнему убеждены в справедливости классовой системы. Более того, они готовы искать средства исцеления от конкретных проявлений несправедливости, основанной, например, на расовой или половой дискриминации.
Существует широко распространенное мнение, что, помимо трудолюбия и образования, важное значение имеет и обыкновенное везение, и это обстоятельство, вопреки утверждениям эгалитаристских критиков, с готовностью воспринимается как вполне справедливое^. Как уже указывалось выше, многие европейцы не разделяют взглядов относительно воздействия классовой системы. Необходимо подчеркнуть, что объективные факты, касающиеся классов и мобильности, никоим образом не опровергают ни одну из представленных здесь точек зрения. Определение существующих условий как справедливых или несправедливых есть, скорее, результат субъективных оценок или критериев. Во всяком случае, многие американцы считают, что нынешняя классовая система не противоречит их представлениям о "честной игре"^.
Предположение: индустриальный капитализм, особенно в сочетании с политической демократией,
практически всегда стремится сохранить открытой систему стратификации общества.
Из самой формулировки данного предположения должно быть ясно, что "открытость" является относительным понятием. Никогда не было и, вероятно, никогда не будет общества, в котором подъемы и спады в положении отдельной личности целиком и полностью зависели бы от ее индивидуальных способностей и усилий. Разумеется, всякое общество, в том числе и классовая система западного индустриального капитализма, покажется "закрытой" и "несправедливой" системой в сравнении с идеалом абсолютно равных возможностей для всех (не говоря уже об эгалитаристском идеале равных конечных результатов). Но социология не занимается идеальными конструкциями; в рамках социологических структур вопрос "открытости" должен всегда решаться в ходе эмпирических сравнений. Другими словами, этот вопрос нужно ставить так: в сравнении с каким обществом ту или иную систему стратификации можно назвать "открытой" или "закрытой"? При такой постановке вопроса напрашиваются две процедуры: ныне существующую классовую систему можно сопоставить с прошлыми западными обществами или же с доступными для эмпирического анализа имеющимися в настоящее время альтернативами. И мы осмеливаемся утверждать, что и в том и в другом случае относительная открытость индустриального капитализма и его классовой системы станет очевидной.

В сравнении с прошлыми западными обществами современная классовая система, конечно же, представляется значительно более открытой. Само наличие индустриальной экономики, как мы уже видели, порождает в профессиональных структурах такую динамику, которая открывает множество новых путей для мобильности. Кроме того, в результате взаимодействия экономических и политических сил западные общества во многом уже устранили традиционные препятствия на пути прогресса отдельных личностей независимо (или, точнее, относительно независимо) от их социального происхождения. Благоприятные возможности для социальной мобильности можно наблюдать и в странах "третьего мира", приступивших к
индустриализации. Оба сравнения - с прошлым Запада и с современными обществами в странах "третьего мира" - подтверждают высказанную нами точку зрения, что модернизация активизирует общество, усиливает его подвижность и тем самым освобождает человека от традиционных пут, сдерживавших процесс мобильности. Одинаково важно для нашего предположения и сравнение со странами индустриального социализма. Позднее мы рассмотрим их более детально; в данный же момент необходимо сделать несколько предварительных замечаний, без которых трудно вполне объективно рассматривать высказанное выше предположение.
В той мере, в какой эти страны являются промышленно развитыми и, следовательно, современными, они также пережили мобилизационную динамику индустриальной экономики. Так, перед жителем, скажем, какого-нибудь промышленного города советской Средней Азии открыты возможности мобильности, которых не знали его предки, проживавшие в данной местности, и эти возможности (в том числе и появившиеся в результате введения современной системы образования) идентичны тем, которые раскрылись в процессе западной индустриализации"^. Вместе с тем при сравнении указанной выше ситуации с аналогичными условиями в какой-либо современной промышленно развитой стране Запада станут очевидными и существенные различия. Рассмотрим, скажем, ситуацию, типичную для бедняка Южной Италии - региона с давними крепкими традициями. В обоих случаях существуют похожие перспективы и трудности на пути продвижения вперед. Многое зависит от того, имеются ли свободные рабочие места в модернизированных секторах экономики, существуют ли возможности получения образования и квалификации, позволяющие человеку занять одно из этих свободных мест, и располагает ли он достаточными способностями и стимулами, чтобы использовать предоставившиеся ему возможности. Но в случае с узбеком важную роль играл еще один элемент, который отсутствовал у итальянца. Речь идет о существовавшем всеобъемлющем политическом контроле над всей "структурой благоприятных возможностей". В Советском Союзе
каждому честолюбивому индивидууму необходимо было считаться с дополнительным фактором политического характера, которого не было и нет в западном капиталистическом обществе. Важное значение имели такие факторы, как членство в партии, политический облик самого кандидата на должность, членов его семьи, наличие связей в аппарате политического контроля. С некоторыми модификациями эти дополнительные факторы присутствовали во всех регионах индустриального социализма - будь то в Москве или Узбекистане, - а также, с соответствующими вариациями, во всех индустриальных странах Восточной Европы, включая и Югославию, где они, правда, проступали в значительно смягченной, или, если хотите, "цивилизованной", форме.

Теоретически эти рассуждения можно было бы сформулировать следующим образом: всякое индустриальное общество создает структуру возможностей, детерминированных одинаковыми для всякого государства условиями экономического, технологического и демографического порядка. Такая структура чрезвычайно развита в передовых индустриальных государствах и находится в процессе становления в странах с менее высоким уровнем индустриализации. Основным элементам этой структуры индустриальный капитализм позволяет реализовываться относительно самостоятельно, а вот индустриальный социализм накладывает на них дополнительные ограничения политического и идеологического характера. Напряженность, обусловленная этими ограничениями, во многом объясняет то, что происходит в социалистических странах. Подобная напряженность делает эти страны для эмпирических исследований менее открытыми, чем общества индустриального капитализма, С точки зрения честолюбивого индивидуума, оба типа общественного устройства обеспечивают определенный набор возможностей, однако индустриальный капитализм допускает более свободный выбор. Это незначительное на первый взгляд, но решающее различие остается незамеченным, когда просто сравнивают общие размеры мобильности.
Характеризуя индустриальный капитализм более открытым, чем индустриальный социализм, необходимо также имать в виду превосходство его производительных сил, о чем говорилось выше. Помимо достижений в сфере, распределения доходов и социальной мобильности, капитализм продемонстрировал непревзойденную способность улучшать жизненный уровень практически всех слоев населения. Причем успешное экономическое развитие продолжает поддерживать и расширять структуру возможностей, что позволяет как отдельным личностям, так и целым группам подниматься вверх, не вытесняя других с занимаемых ими позиций. Иными словами, увеличивающийся в своих размерах "пирог" допускает перемещения вверх, не вынуждая в то же самое время такое же количество опускаться вниз. Это не только делает общество более открытым, с проницаемыми границами между отдельными стратами, но и менее насильственным, реже прибегающим к принуждению.
Сталкиваясь с критикой экономического роста, модной каких-нибудь несколько лет назад, не вредно вспомнить, что самая значительная часть истории человечества протекала в условиях нулевого роста, что для этих условий в большинстве случаев были характерны жесткие барьеры между слоями общества, неподвижные сословные иерархии и почти полное отсутствие всякой социальной мобильности,
В сформулированном выше предположении упоминается, кроме того, политическая демократия, и она также является важным элементом процедуры сопоставления классовой системы индустриального капитализма с доступными для эмпирического анализа альтернативами. Наличие корреляции между капитализмом и демократией и лежащие в основе этого причины будут подробно рассмотрены в следующей главе. Однако по данному вопросу уже здесь уместны некоторые замечания. Всякий раз, когда индустриальный капитализм сочетается с политической демократией, он неизменно увеличивает открытость классовой системы, не обязательно путем улучшения распределения доходов или количественного увеличения восходящей мобильности, а прежде всего облегчая людям доступ к образованию и другим средствам, стимулирующим социальную мобильность менее привилегированных классов.

83

В этом свете государство всеобщего благосостояния в целом, как оно сложилось в западных демократиях, можно рассматривать в качестве гигантского механизма, который предназначен для того, чтобы содействовать дальнейшему раскрытию потенциала уже и без того динамичной классовой системы. Очень сжато это сформулировал Джордж Уилл, который сказал: "Рынок обеспечивает суровую справедливость. Государство всеобщего благосостояния лишает эту справедливость суровости" ^. Данная формулировка очень хорошо согласовывается с упоминавшимся выше представлением американцев относительно "честной игры". Выражение "демократический капитализм", которое с большим успехом использовал Майкл Новак, предполагает, что при любых обсуждениях современного западного капитализма необходимо обращать внимание на политическую систему, с которой он эмпирически связан^ ^.
Короче говоря, индустриальный капитализм создает рынок возможностей. Каждому предоставляется известная свобода действовать на этом рынке, он по своему усмотрению может пожинать плоды своих усилий. Препятствующие этому барьеры, связанные с давними традициями или нынешними политическими мерами, обычно сравнительно легко преодолимы. Социальное происхождение, разумеется, по-прежнему имеет значение, но в не меньшей мере значимы личные достижения и откровенное везение. Более того, политическая демократия, позволяющая представителям различных слоев населения в какой-то степени участвовать в управлении обществом, обеспечивает дальнейшее ослабление препятствий и равный доступ к средствам, помогающим добиться успеха, дает гарантии тем, кто не способен (или, быть может, не желает) преуспеть в игре, именуемой "мобильностью". Все указанные характеристики свидетельствуют о высокой степени открытости общества.
Маркс предполагал, что капитализм породит еще более глубокие и острые классовые конфликты. Этот прогноз не оправдался. Вместо обострения вплоть до революционного взрыва классовые конфликты в западном обществе все больше "институционализировались"^. Это обусловлено многими причинами: повы84

тлением материального благополучия представителей низших слоев населения, социальной мобильностью, дифференциацией как буржуазии, так и рабочего класса, уменьшением степени социальной поляризации, возникновением профессиональных союзов и - последнее, но не менее важное - воздействием политической демократии и государства всеобщего благосостояния, И все же Маркс, вероятно, был прав в одном весьма важном вопросе. В каждый данный исторический момент классовые конфликты возникают между двумя антагонистами^ ^. Маркс, возможно, даже верно считал, что такими двумя антагонистами в тот ранний период индустриального капитализма, в котором он проживал, являлись буржуазия и рабочий класс, подобно тому как на заключительном этапе феодализма антагонистами стали аристократия и буржуазия. Эта Марксова точка зрения имеет прямое отношение к отдельным событиям, происходящим в последнее время в классовой системе западного общества.

Приблизительно после окончания второй мировой войны (хотя первопричины уходят корнями в более отдаленное прошлое) в характере средних слоев общества Запада произошли знаменательные изменения, о чем коротко говорилось в начале настоящей главы. В результате там, где прежде был один горизонтально стратифицированный средний класс (от мелкой до крупной буржуазии), теперь возникло два разделенных по вертикали буржуазных класса, каждый из которых расчленен еще и по горизонтали. Другими словами, в настоящее время вместо одного действуют два средних сословия. Продолжает функционировать старый средний класс, состоящий из предпринимателей, связанных с ними профессионалов и администраторов, то есть лиц, которые зарабатывают на жизнь, участвуя в производстве и распределении материальных товаров и услуг. Но, кроме того, существует и новый средний класс, с недавних пор именуемый "новым классом", включающим в себя лиц, главное занятие которых состоит в производстве и распределении теоретических знаний. Назовем же его "классом людей знания" ^.

Экономические и технологические корни этого феномена не представляют загадки. Материальное производство достигло такого уровня эффективности, что для поддержания данного процесса требуется меньше рабочей силы^, В итоге все больше людей переходит в сферу услуг. Разумеется, эта область слишком обширна. К ней относятся и психиатр патронажной службы, и парикмахер, и сторож, и даже заказываемая по телефону проститутка, но только первый из них имеет право стать членом нашего "нового класса". Помимо этого, значительное число людей занято в так называемой "индустрии знаний", занимаясь их производством и распределением^. Однако данная категория также чересчур обширна. Она охватывает не только патронажного психиатра, но и всех тех, кого Джон Гэлбрейт включал в "техноструктуру", к которой он относил и инженера-ядерщика, и биржевого эксперта, и нейрохирурга. Но большинство из них все же связано с материальным производством и (в случае с нейрохирургом) с услугами материального характера. Поэтому мы специально выделяем именно поставщиков символических знаний, то есть таких знаний, которые прямо, а во многих случаях даже и косвенно не ориентированы на материальную жизнь.
В своем исследовании интеллигенции современного общества Гельмут Шельски описал сферы деятельности, во многом совпадающие с границами той области, в пределах которой действует упоминаемый здесь новый класс. Он, в частности, назвал такие, как консультирование, обслуживание и планирование^. (Следует добавить, что планирование - символический вид деятельности, поскольку входит в понятие "качество жизни"; однако сюда не следует причислять планирование городского водоснабжения или поставок сырья для автомобильной промышленности.) Но и с этими ограничениями категория "класса людей знания" охватывает значительную массу (которая в Соединенных Штатах достигает нескольких миллионов человек) занятых в системе образования, в информатике, работающих в качестве консультантов и советников, а также в службах, удовлетворяющих потребности общества в нематериальном планировании
(от устранения расовой нетерпимости до организации отдыха для престарелых).
Важно подчеркнуть, что класс людей знания - это достаточно крупная группа, не ограниченная только теми, кого обычно называют "интеллектуалами", которые, являясь основными производителями символических знаний, составляют своего рода верхний слой этого класса^. Например, в него входят профессора, преподающие психиатрию или психологию в престижных университетах, которых вполне заслуженно называют интеллектуалами. Но вместе с ними к данному классу принадлежит и значительно более обширный контингент простых практикующих врачей, патронажных сестер, воспитателей и даже духовных наставников лечебных учреждений, также живущих на средства, зарабатываемые обслуживанием своих сограждан. Иначе говоря, новый средний класс, как и старый, оказывается стратифицированным. Подобно прежней крупной и мелкой буржуазии (продолжающей существовать после изменений в классификации), в нем имеются верхние и нижние слои, в отношениях между которыми наблюдается напряженность. Но у них есть общие классовые интересы и общая классовая культура.
Предположение: отличительной чертой современного западного общества является длительный конфликт между двумя классами: старым средним классом (занятым производством и распределением товаров и материальных услуг) и новым средним классом (занятым производством и распределением символических знаний).

Понятие "класс" употреблено здесь, разумеется, в соответствии с определением, сформулированным в начале настоящей главы^. Теперь необходимо обратить внимание на политические и культурные аспекты проблемы. Классовый конфликт всегда связан с насущными материальными интересами. Вместе с тем класс создает и свою специфическую культуру или субкультуру (если хотите, особое классовое сознание). Так было всегда, как правильно подметил Маркс, и нынешняя ситуация - не исключение. Отсюда следует, что присущие классу специфические культурные черты отражают сталкивающиеся классо87

вые интересы; причем это не следует понимать в том смысле, что они не имеют для людей собственной ценности. Просто эти культурные особенности неизбежно оказываются втянутыми в водоворот конфликта. Так, в прежних столкновениях между аристократией и буржуазией каждая из этих групп была связана правилами этикета и эстетического вкуса ("аристократические манеры", "буржуазная чувствительность"), которые без большого напряжения социологической фантазии можно изобразить как прямое выражение классовых интересов. Но, однажды утвердившись (в силу каких-то исторических обстоятельств) в рамках определенного класса, эти культурные особенности уже начинают служить символами взаимного признания и коллективной солидарности, и всякие разногласия по поводу подобных культурных понятий становятся неотъемлемой частью основного классового конфликта. Другими словами, борьба в сфере культуры очень часто сопутствует классовой борьбе.
Высказанное выше предположение базируется на признании того, что в западном мире сегодня именно так обстоит дело со многими категориями культуры: сексуальной моралью, ролью женщины в обществе, экологией, патриотизмом^. Предположение оказалось бы неверным, если бы обнаружилось, что упомянутые категории мало чем отличались бы друг от друга в подходах этих двух классов. Большая часть подобных рассуждений не имеет прямого отношения к нашей дискуссии. Однако один аспект этого феномена относится к ней самым непосредственным образом, Новый класс людей знания располагается, как правило, левее старого среднего класса и вследствие этого имеет общую антикапиталистическую направленность.

Предположение: новый класс людей знания в западном обществе - главный антагонист капитализма. Эта гипотеза также может быть опровергнута с помощью фактов, доказывающих обратное. Вместе с тем любой, кто следил в последнее время за ходом политического развития в демократических странах Северной Америки и Западной Европы, поймет аргументацию, которая лежит в основе нашей гипотезы.
Эволюция Демократической партии США, произошедшая с 1972 г., или приход к власти во Франции социалиста Франсуа Миттерана - весьма наглядные примеры политического сдвига влево любой массы избирателей, в которой доминирует "класс людей знания "^. И если учитывать, что этот класс формирует свои культурные привычки под влиянием "интеллигентов" (можно предположить, что даже представители низшей прослойки этого класса также считают себя своего рода интеллигенцией), то подобное утверждение не вызовет удивления. Антикапиталистические настроения интеллигенции отмечались давно и исследованы во всех подробностях Йозефом Шумпетером, а в последнее время - Дэниелом Беллом^ ^. В американской среде они давно стали неотъемлемой частью так называемой "враждебной культуры" (Лайонел Триллинг), в которой неприятие буржуазной культуры естественно сочетается с антикапиталистической политикой. Интересный социологический вопрос: почему так должно быть?

Если взглянуть на то место, которое занимает в обществе "класс людей знания", то очевидным становится наличие у него двух "конкретных интересов". Во-первых, речь идет о приобретении привилегий, связанных с наличием документов об образовании, в чем этот класс располагает очевидными преимуществами. Данный интерес вполне может быть причиной общего неприятия привилегий, основанных на "голых" достижениях экономического порядка, и, следовательно, капиталистического рынка, который в принципе открыт для всех, независимо от образования и от наличия свидетельств квалификации, не имеющих отношения к экономике. Но есть еще и "второй интерес", который обусловлен тем обстоятельством, что само существование значительной части "класса людей знания" зависит от жалованья или дотаций, выплачиваемых правительством. Это предопределяет законную заинтересованность в усилении государства всеобщего благосостояния, куда, разумеется,относится и администрация, обеспечивающая этот класс работой и субсидиями.
Иными словами, класс людей знания проявляет интерес к распределительному механизму правитсльст89

ва, а не к производственной структуре, что в контексте западной политики толкает его, естественно, влево (какое бы идеологическое содержание ни вкладывали в понятие "левый", политически оно в западных демократиях увязывается с курсом на развитие государства всеобщего благосостояния). Помимо прочего, этот "второй интерес" помогает объяснить, почему в Америке класс людей знания сдвинулся влево меньше, чем в Западной Европе. В США многие представители данного класса продают свои услуги на рынке и, следовательно, больше заинтересованы в сохранении рыночной экономики. (Сравнивая положение в этой области на обоих континентах, полезно поразмыслить над той ролью, которую в Соединенных Штатах играют находящиеся в частных руках средства массовой информации и учреждения образования.)
Если предположение относительно класса людей знания соответствует действительности, то речь идет о совершенно новом и восходящем классе. А раз так, то к нему должны быть применимы многие из классических марксистских идей. На данном этапе он располагает лишь нарождающимся классовым сознанием (на марксистском жаргоне это скорее класс "в себе", чем класс "для себя"), однако можно ожидать, что, по мере того как культура обретет большую индивидуальность и уверенность в себе, положение изменится.
Неискушенные наблюдатели все еще не воспринимают эту общественную группу в качестве класса, рассматривая ее с привычных позиций прежней стратификации, из которой она возникает (при таком подходе эту группу просто считают частью крупной буржуазии, подобно тому как в свое время нарождающуюся буржуазию относили к "третьему сословию" даже и тогда, когда данное обозначение к ней уже никак не подходило). И подобно другим восходящим классам, класс людей знания торжественно заявил об отождествлении собственных классовых интересов с благосостоянием всего общества и особенно с угнетенными и обездоленными, то есть поступил так же, как это сделала на первых порах буржуазия, столкнувшаяся с феодальным режимом. Тем более что интересы класса людей знания действительно на стороне государства всеобщего благосостояния, якобы и
созданного ради оказания помощи малоимущим и другим испытывающим трудности группам населения, например национальным меньшинствам в Америке.

Возник любопытный политический симбиоз (или, возможно, довольно объективное совпадение интересов) между в целом вполне обеспеченной и великолепно образованной группой и стоящими на много ступеней ниже элементами. Их объединила общая заинтересованность в распределительной и перераспределительной роли государства. А это в свою очередь породило напряженность в отношениях с промышленными рабочими, в первую очередь организованными в профсоюзы, у которых были совсем другие интересы. Разбирать возможные разнообразные сочетания классовых сил - чрезвычайно увлекательное занятие, однако это выходит за рамки настоящей книги^ *.
Капитализм как таковой нельзя ни прославлять, ни упрекать в связи с наличием классов - этого социального феномена - или в связи с динамикой современной социальной мобильности. Капитализм, однако, можно считать движущей силой - в позитивном или негативном смысле, - приведшей к тому, что класс стал преобладать над другими формами стратификации. Кроме того, капитализм в сочетании с политической демократией сделал классовую систему современного западного общества относительно открытой. Можно смотреть на класс с философской или этической точки зрения, но всякая оценка класса должна непременно включать сравнение с эмпирически доступными и по возможности с внушающими доверие альтернативами. Поскольку возврат к прежним формам социального устройства немыслим, наиболее подходящим объектом для сравнения был бы индустриальный социализм и его система стратификации. Какими бы иными отличительными атрибутами эти общества ни располагали (называются ли они "классовыми" или нет), всем им присуща стратификация. И если даже оставить в стороне вопросы политических свобод и прав человека, то и тогда при сравнении окажется, что индустриальный капитализм обладает более открытой системой стратификации.
После предварительного вывода из произведенного в данной главе разбора такого социального явления, как класс, можно теперь сформулировать некоторые промежуточные предположения, касающиеся теорий капитализма и модернизации. Индустриальный капитализм представляет собой один из вариантов модернизации, но не обязательно совпадает с ней во времени или пространстве. Современное западное общество располагает важными особенностями, которые, безусловно, связаны с модернизацией, а не с его капиталистической природой. Прежде всего к ним относятся порядок распределения доходов и характер социальной мобильности. К капиталистической природе, с другой стороны, можно, по всей вероятности, отнести производительную мощь и сравнительную открытость классовой системы. Если эти предположения выдержат эмпирическую проверку, то придется предпринять значительные шаги по теоретическому размежеванию двух феноменов - модернизации и капитализма.

Глава четвертая

КАПИТАЛИЗМ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ СВОБОДЫ.
В сознании американского народа существует естественная неразрывная связь между политическими, экономическими и личными свободами. Всякий желающий убедиться в справедливости данного утверждения может рассмотреть разнообразные ситуации, в которых американцы употребляют освященное временем выражение "Это свободная страна!". Возможно, американскому Национальному фонду языка и литературы следовало бы финансировать изучение распространения этой поистине крылатой фразы. По сути дела, она является своего рода формулой, легитимирующей поведение американских граждан. Она используется как в самых общих, так и конкретных ситуациях. Характерны такие примеры. Два американских гражданина, встретившись на улице, обмениваются новостями и сообщают о своих ближайших планах на будущее. Один из них говорит, что собирается выставить свою кандидатуру на выборах губернатора штата.

- Как, не имея практически никакого опыта политической деятельности, вы собираетесь баллотироваться на пост губернатора? - Ну и что такого? Ведь это же свободная страна! Возможен и такой разговор:
- Вы что же, намереваетесь пикетировать Белый дом?
- Да, мы можем себе это позволить, поскольку это свободная страна!
В ряде случаев ссылка на "свободную страну" увязывается с экономическими проблемами, точнее - с присущими капитализму экономическими свободами. Например, на такие разные вопросы, как-то: "И вы намереваетесь вложить деньги в столь рискованное предприятие?", "Как, в вашем возрасте, когда остался какой-нибудь десяток лет до пенсии, вы намеревае93

тесь переменить профессию?", "Неужели вы действительно собираетесь стать буддистским монахом именно в штате Нью-Джерси?" - обычно с оттенком гордости отвечают: "Это свободная страна!"
Вместе с тем тот факт, что эти три различные ситуации оказались причудливым образом связанными вследствие определенного умонастроения людей, вовсе не означает, что они каким-то образом действительно соединены в реальной жизни. Ведь вовсе не нужно быть марксистом, чтобы понять, что временами люди могут пребывать в плену "ложного сознания", ошибаться относительно реальностей своего общества. Поэтому связь между капитализмом, политической демократией и свободами личности нельзя считать априорной; она должна стать предметом эмпирического исследования.
Главное, что занимает нас сейчас, - это желание разобраться в том, каким образом экономический порядок, именуемый капитализмом, взаимодействует с остальными процессами и институтами современного общества. Как уже указывалось вначале, понятие "экономическая культура" призвано подчеркнуть это стремление. Можно, разумеется, пользоваться и другими терминологиями, отражающими иные намерения. Иозеф Шумпетер, например, говорил о капиталистическом локомотиве, и в воображении возникала мчащаяся с грохотом гигантская машина: по пути на нее воздействуют разнообразные силы - классовые, административные, культурные, - которые в состоянии изменить направление движения и даже (как полагал Шумпетер) вовсе его остановить. Какие бы термины или образы ни применялись, во всех случаях речь идет о взаимных связях и взаимодействиях. Наиболее важным в этих связях, конечно же, является отношение между новейшим капитализмом и современным демократическим государством. И хотя современное государство уходит корнями в докапиталистическую эпоху, своего полного расцвета оно достигло вместе со становлением капитализма и, таким образом, представляет собой самую эффективную и наиболее распространенную в истории человечества организацию политической власти^.
Еще один политический феномен - демократия - получил развитие именно в тех западных странах, в которых сформировался современный капитализм. Нынешняя демократия - вне всякого сомнения, одно из исторических достижений буржуазии, этого восходящего капиталистического класса. Данную взаимосвязь, конечно же, ясно видел Карл Маркс, и поэтому выражение "буржуазная демократия" - которое все еще в ходу у марксистов - в известной мере исторически обосновано (даже если оставить в стороне уничижительный подтекст и намек на существование более совершенной формы демократии при социализме).

Понятие "демократия" употреблялось во многих разнообразных значениях. Следуя теперь уже толкованию, принятому большинством политологов, мы используем этот термин для обозначения особой системы политических институтов или, точнее, специфического набора институционализированных политических процессов^. Упор делается прежде всего на эмпирическую сторону дела, то есть речь идет об эмпирически доступных явлениях в обществе, а не о каких-то теориях, философских учениях и системах ценностей. (Само собой разумеется, эмпирический подход никоим образом не предрешает вопроса о том, насколько идеи относительно демократии повлияли на их социальную реализацию; данная проблема требует отдельного исследования и пока не может быть включена в определение.) При эмпирическом подходе нет возможности рассматривать вопрос о вероятности существования "истинной демократии" и, следовательно, о том, какая из конкретных демократических структур является более, а какая менее "истинной". Кроме того, внимание здесь концентрируется на политической сфере общественной жизни. Поэтому вопросы "демократии" в других социальных сферах (в семье, на работе и т.п.) не затрагиваются. Обычно узость определения не уменьшает, а, напротив, расширяет границы возможных эмпирических исследований. Так, например, ничто не мешает ученому, которого интересует вопрос распределения власти, то есть степени "демократии", внутри семьи, эмпирически изучить данную проблему, а затем, раздвинув
рамки исследования, посмотреть, каким образом эти внутрисемейные процессы соотносятся с существующим демократическим устройством общества. Наконец, термин "демократия" используется нами в приложении к институтам, долговременным структурам, которые регулируют и направляют действия людей на протяжении длительного времени. Не принимаются во внимание краткосрочные, быстро проходящие явления, которые не успевают оформиться в подобные структуры.
Определение: демократия есть политическая система, при которой правительство конституируется большинством голосов избирателей в ходе регулярных и свободных выборов.
Разумеется, это определение оставляет открытыми многие вопросы^. Так, например, опущен вопрос о возможных ограничениях всеобщего избирательного права^. Вместе с тем оно совершенно недвусмысленно предусматривает починную состязательность за голоса избирателей, а также право отдельных лиц или объединений, политических партий или фракций, участвующих в предвыборной кампании, объединяться для этих целей, что предполагает как минимум наличие гарантированных политических свобод, связанных с избирательным процессом: в первую очередь это касается свободы слова и объединения. Поскольку трудно себе представить, чтобы действие этих свобод ограничивалось только периодами выборов, они должны быть перманентно институализированы и охраняться законом. А это означает, что защищающее политические свободы законодательство должно обладать известной долей независимости от находящегося у власти правительства, а выборы - проводиться регулярно, а не от случая к случаю или по прихоти очередной администрации. Кроме того, выборы необходимо оградить от любого насильственного вмешательства, будь то со стороны правительства или каких-либо неправительственных сил. И наконец, правительство, потерпевшее на выборах поражение, должно действительно передать, а вновь избранное - в самом деле взять управление государством, а не служить лишь фасадом для неизбранных держателей подлинной власти. В реальной практике тот или иной

96

элемент нашего определения может проступать недостаточно четко, однако данный факт не является аргументом против самой предложенной формулировки. Она позволяет в какой-то конкретной ситуации высказать, например, сомнения относительно демократического характера существующего государственного устройства.
В связи с нашим определением демократии необходимо подчеркнуть еще одно важное обстоятельство: оно не включает гражданские права и свободы, которые обыкновенно ассоциируются с демократическими традициями Запада и подразумеваются, когда говорят о "либеральной демократии". И это преднамеренное невключение имеет целью облегчить эмпирические исследования. В принципе - и во многих эмпирических ситуациях - подобная связь не прослеживается. Возьмем, например, проблему свободы религии. Деспотический режим может ее допускать, а демократический - отвергать. Точнее, бывают и либеральные деспоты, и нетерпимое к инакомыслию демократическое большинство. В действительности в современном мире наблюдается высокая степень корреляции между религиозной свободой и демократическим правлением, однако эту связь нужно эмпирически доказать и по возможности объяснить, но не постулировать через ex definitione .
Но даже в рамках использованного нами узкого определения очевиден тот факт, что демократия представляет собой установленное законом ограничение власти правительства. А это требует четкого разграничения политических и иных общественных институтов и недопущения их сращивания. Простое сравнение демократического устройства современного государства с европейским феодализмом убеждает в важности данного требования. Отделение политических институтов вытекает из классического различения государства и "гражданского общества" и является важной темой новейшей социологической теории^. Если вспомнить ход исторического развития современного капитализма и демократии, то в связи с упомянутым
Определение (лат.). - Прим. ред. 4-160 97
выше фактом возникает любопытный парадокс: капитализм ассоциируется с величайшей в истории концентрацией политической власти, то есть с современным государством, и одновременно с наиболее настойчивыми усилиями по ограничению этой власти.
Вне всякого сомнения, современное государство может существовать и без капитализма. В мире достаточно государств, которые руководят некапиталистическими экономиками. Но нас интересует вопрос о том, возможна ли современная демократия без капитализма. В рамках логики аргументации этот вопрос можно было бы поставить еще конкретнее с учетом внешних и внутренних связей: существуют ли на самом деле некапиталистические демократические правления? А если демократия эмпирически связана с капитализмом, то является ли эта связь результатом исторических случайностей (учитывая тот факт, что и капитализм и демократия являются продуктом западной цивилизации), или же ее можно отнести на счет присущих этим двум общественным конфигурациям внутренних структурных особенностей?
Здесь позволительно оставить в стороне проблему более ранних демократий, примером которых могли бы служить республики иоменов в начальный период Швейцарской конфедерации. Пользуясь современными терминами, наши эмпирические корреляции можно сформулировать следующим образом: все демократии связаны с капиталистическими системами; ни одна демократия не является социалистической; многие капиталистические общества нельзя назвать демократическими.

Эти три утверждения, конечно же, базируются на предшествовавших определениях демократии. Само собой разумеется, что любое иное определение демократии допускало бы совсем другие высказывания относительно эмпирического распределения данного феномена. (В самом деле, лишь немногие режимы современного мира, среди которых и тоталитарные государства, не величают себя "демократическими".) Приведенные выше утверждения основаны на оценках капитализма и социализма, изложенных в предыдущих главах. Следуя марксистской практике, эти два типа социально-экономического устройства
определялись со ссылкой на производство (или, если пользоваться марксистским жаргоном, на "способ производства"), а не с учетом функционирования современной системы государственного перераспределения материальных благ. Отсюда следует, что такие западные демократии, какими являются Скандинавские страны, создавшие обширные системы социального обеспечения, но сохранившие в основном ориентированную на рынок частнособственническую экономику, не следует называть "социалистическими". Подобный вывод во многом разделяют марксистские критики этих режимов. Вопрос о масштабах государственной благотворительности и ее влиянии на экономику чрезвычайно важен. Это одна из главных внутренних спорных проблем, которая разделяет в западных демократиях левоцентристские и правоцентристские партии, но которая вовсе не совпадает с вопросом о капитализме и социализме.
Отдельные капиталистические общества могут заметно отличаться по существующим там условиям государственного распределения материальных и иных благ, но и социалистический "способ производства" не обязательно увязан с высокоразвитым государством всеобщего благосостояния. Поэтому весьма сомнительно, чтобы в социалистических странах Европы медицинское обслуживание или пенсионное обеспечение населения было лучше, чем в процветающих странах Запада. Вопрос о том, насколько бремя тщательно разработанной системы распределения социальных благ подрывает производительные силы экономики, имеет в одинаковой мере значение как для капиталистического, так и для социалистического общества^.

Если признать существование эмпирической связи между капитализмом и демократией - как в прошлом, так и в настоящем, - то сразу возникнет вопрос относительно причин подобного явления. Можно допустить, что это всего лишь результат исторической случайности - наличия у двух феноменов общего источника - и что между ними нет необходимой или внутренней связи. Такова в основном позиция Йозефа Шумпетера^. Он полагал, что в принципе демократия возможна как при капитализме, так и при социа4"

99

лизме, хотя, по его мнению, социалистическая демократия неспособна благоприятствовать личной свободе из-за всеохватывающего контроля, который она будет вынуждена сохранять над обществом. Другими словами, Шумпетер считал, что демократия - которую он определял, ограничивая узкими рамками политических процессов, - возможна и при социализме, но что это, вероятно, не будет либеральная демократия. Когда Шумпетер об этом писал, единственным социалистическим государством был Советский Союз. И он - конечно, не считая СССР демократией - строил предположения относительно возможностей социализма в других странах. После этого в различных частях земного шара возник целый ряд социалистических государств, которые вовсе не стали простыми копиями советской модели. В свете более обширного эмпирического материала можно согласиться с утверждением Шумпетера относительно нелиберального характера социализма. Вместе с тем есть основания усомниться в справедливости его точки зрения, что социализм и демократия могут сосуществовать как чисто политическая аранжировка.

Можно также предположить, что связь между капитализмом и демократией действительно существует, но не является такой, какой кажется на первый взгляд. Иначе говоря, некоторые утверждают, что демократия - это обман, имеющий целью затушевать реальное соотношение сил в обществе, при котором решающее влияние и господство осуществляет класс капиталистов. То есть демократия, возможно, и не является сплошным надувательством, однако она функционирует таким образом, чтобы укреплять капиталистическое господство. Все марксистские исследователи западных социально-экономических формаций придерживаются различных вариантов данной интерпретации; аналогичные взгляды выражают и некоторые немарксистские аналитики^. Критика этой позиции потребовала бы детального эмпирического анализа зависимостей между демократическим государством и интересами капиталистов во всех соответствующих странах. Можно лишь заметить, что те, кто по своему усмотрению называет капиталистическую демократию иллюзорной, должны представить весьма
веские доказательства. Никто не отрицает, что капиталистические интересы в самом деле властвуют различными путями не только в рамках, но и за рамками демократического процесса. Вероятно, есть страны (особенно в "третьем мире"), где марксистское толкование вполне подходит. Однако едва ли следует ожидать, что эмпирически ориентированная политическая деятельность и форма правления в развитых капиталистических странах Запада представят доказательства, подкрепляющие подобную точку зрения.
В связи с этим возникает проблема и методологического плана. Дело в том, что все марксистские (и близкие им) интерпретации по сути являются "теориями тайного сговора", согласно которым за потемкинским фасадом официального правительства и демократического процесса скрывается реальная власть - господствующий над всем спрут капитализма. Подобные теории, как известно, чрезвычайно трудно опровергнуть. Ведь тайные манипуляции уже в силу самого определения совершаются скрытно, подспудно. Единственный разумный способ проверить правильность этих теорий - изучить для каждой отдельной страны, для каждого отдельного случая, в какой мере действия правительства или результаты конкретного демократического процесса способствуют продвижению капиталистических интересов.
Рамки настоящей книги сделать это не позволяют. Можно только высказать предположение, что эмпирический анализ практики развитых капиталистических стран Западной Европы и Северной Америки, скорее всего, опровергнет марксистский тезис относительно иллюзорного и раболепствующего характера демократического правления. Правоцентристские политики и представители делового мира постоянно жалуются на то, что многие правительственные акции ослабляют капиталистическую экономику, наносят ущерб интересам предпринимателей.
Вместе с тем существует точка зрения, что "экономическая свобода" (капиталистическая экономика) по необходимости связана с "политической свободой" (демократией), ибо обе они отражают одинаковое стремление к индивидуальной автономии, которая противопоставляется государственному принужденик). Милтон и Роза Фридман назвали фундаментальным утверждение о том, что свобода - единое целое. Ограничение свободы в какой-то части нашего существования непременно повлияет на свободу в остальных его частях^. Можно многое сказать по поводу данного суждения, однако его нельзя постулировать априорно. Ведь есть свободы, которые, по-видимому, никак не могут считаться неотъемлемой частью "единого целого". Возьмем, например, свободу участия в голосовании и свободу выбирать любую форму сексуальной жизни; существуют сексуально "репрессивные" демократии и свободные в сексуальном отношении страны, в которых нет и намека на демократию. Другими словами, если политические свободы действительно внутренне связаны с экономическими свободами капиталистического хозяйства, то эту связь нужно объяснить на примере эмпирических действий соответствующих общественных институтов.

Подобные объяснения могли бы быть даны как с позитивных, так и с негативных позиций. В первом случае можно было бы показать, каким образом в современных условиях капитализм и демократия "совпадают", а во втором - почему социализм не "совпадает" с демократией. Отсюда, между прочим, следует, что теория капитализма так же не может обойтись без теории социализма, как дерево не в состоянии избавиться от своей тени. Позитивным является утверждение, что современному государству свойственна врожденная тенденция все глубже вторгаться в дела общества, если на его пути нет никаких установленных законом барьеров. Обеспечивая относительно независимую от государственного контроля социальную зону, капитализм укрепляет эти барьеры.
Иными словами, современное государство даже в самой демократической форме представляет собой невиданную в истории концентрацию власти, причем вовсе не в силу какой-то присущей нашему времени вредной тоталитарной идеологии, а благодаря огромным технологическим ресурсам, доступным правительству для целей контроля. С другой стороны, капиталистическая экономика, даже если она подвержена самым разнообразным формам правительственного вмешательства, в силу собственной динамики проти102

востоит государству как сравнительно автономная реальность. Чем бы правительство еще ни руководило, оно не имеет полного контроля над этой зоной, которая ipso facto* ограничивает власть государства. Следствием именно этого обстоятельства является "совпадение" капитализма и демократии.
Убедительная сила данных рассуждений заметно возрастает, если их дополнить негативными аргументами, касающимися социализма. Что бы социализм из себя ни представлял (помимо утопической мечты), эмпирически он всегда выступает в виде безмерного увеличения государственной власти, ее скачкообразного возрастания. Зона экономической активности оказывается включенной в сферу государственного контроля в большей степени, чем это свойственно странам, где правительство, глубоко вмешиваясь в экономику, все же допускает самостоятельную капиталистическую деятельность. Понятие "командная экономика", часто используемое критиками социализма, как нельзя лучше отражает этот факт. Менее уничижительный термин "плановая экономика" указывает на те же самые политические последствия. Перманентная институализация политического контроля над экономикой диктуется самой природой социалистического планирования. Однажды установленный, этот контроль очень трудно ослабить и еще труднее вовсе ликвидировать. Иначе говоря, эмпирический социализм означает всепроникающую бюрократизацию экономики. Помимо связанных с этим серьезных недостатков в функционировании народного хозяйства, которыми во многом объясняется низкая эффективность социалистической экономики, всеохватывающая бюрократия сильно затрудняет, если не делает совершенно невозможным, практическое осуществление политических свобод^ ^.
Следует признать, что современная корпорация - это также бюрократическое учреждение, и многие ученые подчеркивают влияние ее бюрократизации на капиталистическую экономику. Однако между этими двумя разновидностями экономической бюрократизаВ силу самого факта (лат.). - Прим. ред.

103

ции есть существенная разница: ни одна, даже самая мощная, корпорация не контролирует всю экономику целиком, и никакая корпорация, по крайней мере в развитых капиталистических странах, не имеет в своем распоряжении все средства правительственного принуждения. Социалистическое государство, напротив, функционирует как монопольная политико-экономическая сила, способная в любое время через правительство сконцентрировать все средства давления в любой сфере хозяйственной деятельности. Говоря попросту, капитализм создает "отдушины", позволяющие спастись от политического произвола, социализм же делает это весьма рискованным, если не безнадежным предприятием.

Такое понимание политических последствий капитализма и социализма представил в своих сочинениях Ф.А. Хайек, и по крайней мере до сей поры оно достаточно подтверждено эмпирическими свидетельствами^. Учитывая, что социализм наряду с заменой рыночных механизмов политически-бюрократическим процессом принятия решений отменил и частную собственность на средства производства, утверждение о его несовместимости с демократией приобретает дополнительный вес. Социалистическая революция обычно сопровождается экспроприациями, ведь именно это является одной из главных ее целей. Однако - такова уж человеческая натура - в дальнейшем продолжают непрерывно возникать (де-факто, если не де-юре) новые формы собственности, постоянно угрожая социалистическому характеру послереволюционного общественного устройства. Следовательно, для осуществления социалистического строительства необходимо, чтобы процесс экспроприации был перманентным. И очень трудно представить себе тот механизм, с помощью которого в условиях демократического правления можно было бы это практически осуществить; здесь, скорее, требуется какая-то разновидность диктатуры^.
Все сказанное имеет большое значение для социально-политической теории социализма. Предварительно суммируя упомянутые соображения, можно сказать, что капитализм действительно "совпадает" с демократией, а социализму, как видно, внутренне

104

присущи тоталитарные или по меньшей мере авторитарные тенденции. В историческом плане отличие социализма от капитализма состоит в том, что если с возникновением из феодального строя современного общества произошло заметное разграничение его политических и экономических институтов, то социализм имеет тенденцию вновь ликвидировать это разграничение и восстановить единство политической и экономической сфер. С этой точки зрения социалистическая мечта приобретает странную "реакционную" окраску (подробно об этом пойдет речь ниже).
Подобные размышления подводят нас к следующей гипотезе: капитализм есть необходимое, но не достаточное условие демократии^.
Как уже указывалось выше, данная гипотеза относится исключительно к современному периоду. Само собой разумеется, что для теории демократии (в отличие от теории капитализма) важное значение имеют условия, необходимые и достаточные для ее функционирования. И в самом деле, внимание новейших теоретиков феномена демократии привлекает именно данная тема. Наиболее убедительным опровержением высказанной выше гипотезы, причем в эмпирической реальности, а не в области идей, было бы появление не вызывающего никаких сомнений демократического социализма, чего так страстно желают все демократические социалисты. Будущее всегда таит в себе неизвестность, и социология неспособна делать однозначные прогнозы. Ясно, однако, одно: из нашей гипотезы следует, что вероятность возникновения в будущем демократического социализма чрезвычайно мала.
В настоящий момент важным предметом эмпирического анализа является проблема "смешанных экономик". Как уже указывалось выше, в реальной жизни "чистого" капитализма и социализма не существует. В какой-то степени все эмпирически доступные для наблюдения экономики - "смешанные". Если капитализм "совпадает" с демократией, то спрашивается, какая нужна доля политического вмешательства в экономику, чтобы повернуть общество в сторону недемократического государственного устройства? И наоборот. Если социализму внутренне присуща недемократическая форма политической организации, то возникает вопрос о степени модификации социалистического хозяйства с помощью рыночных механизмов, достаточной для того, чтобы пробудить в обществе стремление к демократии. Нынешний уровень не позволяет дать исчерпывающий ответ на оба вопроса. Опыт западного общества, по-видимому, свидетельствует о возможности значительно большего политического вмешательства при сохранении демократии в неприкосновенности, чем предполагали некоторые теоретики капитализма, включая Хайека. Сопротивление введению рыночных механизмов в условиях социализма со стороны партии и бюрократической элиты говорит о наличии крайней черты, за которой развитие пойдет в другом направлении. Иначе говоря, у всех этих аппаратчиков есть достаточно оснований опасаться, что если, модифицируя социалистическую систему с помощью рыночных механизмов, переступить известный рубеж, то новые предприниматели осмелеют и начнут требовать политических свобод, подрывая тем самым руководящую роль партии.

В этой связи можно сформулировать две приблизительные гипотезы.
Если капиталистическая экономика становится объектом усиливающегося государственного контроля, то со временем будет достигнут рубеж, за которым демократическое правление делается невозможным. (Нужно иметь в виду, что данная гипотеза относится к государственному контролю над производством, но не над системой и политикой перераспределения благ и оставляет без внимания, как не имеющий прямого отношения к теории капитализма, вопрос о возможной угрозе демократии со стороны этой системы.)

Если социалистическую экономику открыть для постоянно усиливающегося воздействия рыночных сил, то со временем будет достигнут рубеж, за которым демократическое правление сделается возможным. ("Возможность" здесь, разумеется, означает, что будет существовать необходимое, но не достаточное условие демократии.)
Конечно, от этих гипотез мало практической пользы: необходимо конкретизировать пределы "обоих рубежей".

106

Безусловно, бывает капитализм и без демократии. Но тогда встает вопрос относительно других факторов, которые помимо капиталистической экономики требуются, чтобы сделать демократическое правление возможным. Стоит отметить, что после падения диктаторских режимов в Испании, Португалии и Греции все случаи недемократического капитализма (в момент написания данной книги) наблюдались за пределами Европейского континента. Поэтому нельзя сбрасывать со счетов значение такого исторического фактора, как европейская цивилизация с ее богатым наследием идей и институтов, отстаивающих гражданские свободы и индивидуализм. Более того, некоторые факторы во многом обусловливают надежды тех (включая и так называемых еврокоммунистов), которые считают, что если демократический социализм реально осуществим, то непременно в какой-нибудь стране Запада.
Следует также заметить, что страны "третьего мира", вовлеченные в "мировую систему" капитализма, в силу уже этого обстоятельства в определенной мере приобщились к мировой культуре, центрами которой являются капиталистические "метрополии" Европы и Северной Америки, то есть государства, отличающиеся своими демократическими идеями и институтами. Образно говоря, когда страны "третьего мира" импортируют основные виды капиталистического оборудования, они неизбежно ввозят и "сопутствующий товар", именуемый демократией. Те, кто желал западных технологий без "духовного загрязнения" западными идеями, - будь то мусульманские фундаменталисты или неуступчивые маоисты - очень скоро убедились в безнадежности этого предприятия. И наоборот, страны "третьего мира", вставшие на социалистический путь развития и пытающиеся отмежеваться от международного капитализма, вынуждены, в силу политической логики современного мира, искать более тесных отношений с советским блоком и, следовательно, с тоталитарными идеями и институтами. Эти геополитические, культурные и идеологические факторы еще больше затрудняют поиск внутренних, глубинных связей.
Тем не менее, пользуясь конкретными примерами из незападного мира (Южная Корея, Тайвань), можно утверждать, что успешное внедрение капитализма порождает мощные силы, толкающие по направлению к демократии. Не вызывает сомнения, что так называемые диктатуры периода развития действуют на ранней, "стартовой" стадии капитализма (это вовсе не означает, что диктатура необходима для капиталистического "взлета"). Там, где процесс идет именно таким путем, ход общественной мысли имеет вполне определенную направленность. Людей, которые толькотолько выходят из состояния нищенского существования и видят, что наступает лучшая жизнь для них самих и их детей, обыкновенно меньше интересуют политические свободы. Подобная покладистость обычно проходит по мере взросления нового поколения, которое уже не помнит прежней ужасающей бедности, воспринимает экономический прогресс как должное и поэтому в состоянии проявить более "возвышенные" стремления к политическим правам и индивидуальным свободам. С этого момента доводы в оправдание "диктатуры развития" начинают утрачивать свою убедительную силу.

С интересующей нас темой связано разграничение между двумя различными типами недемократических режимов - авторитарным и тоталитарным^. Первый не допускает политической оппозиции, но позволяет отдельным общественным институтам и секторам функционировать без государственного вмешательства, если они воздерживаются от какой бы то ни было политической деятельности^Тоталитарный же режим стремится установить государственный контроль над всеми общественными институтами, независимо от их участия или неучастия в политической деятельности, имея конечной целью интеграцию общества в единое целое в рамках всеохватывающей политической структуры^. В современном "третьем мире" много авторитарных государств с капиталистической экономикой. Однако все существующие в настоящее время тоталитарные государства принадлежат к социалистическому лагерю^. Различные нацеленные на либерализацию движения в социалистических странах Европы (прежде всего в Венгрии, Чехии и Словакии, Польше и особенно в Югославии) как минимум свидетельствовали о том, что переход от тоталитаризма к авторитаризму в рамках социалистических структур вполне вероятен. В отсутствие советского господства над регионом этот процесс мог бы увенчаться успехом. Тем не менее следует повторить, что тенденция к тоталитаризму заложена уже в самой социалистической программе, поскольку она по необходимости препятствует отделению экономической сферы общества от его политической структуры. А вот капитализм, наоборот, предполагает подобную автономию, одновременно сдерживая тоталитарные тенденции. Вопрос политической динамики в социалистических странах мы рассмотрим в одной из последующих глав.
Теперь же на основании изложенного выше мы вправе выдвинуть следующую гипотезу: если капитализм, развиваясь, преуспевает в достижении такого экономического роста, который идет на пользу значительной части населения, то весьма вероятно появление сильного движения в сторону демократии.
Очень возможно, что это, как часто утверждали теоретики демократии, связано с возникновением среднего класса, требующего участия в политической жизни страны в качестве платы за свои экономические свершения.
Под демократией мы здесь понимаем процедуру, с помощью которой при всенародном участии ограничивается государственная власть. Это определение преднамеренно сужает рамки концепции до политической сферы общественной жизни, или, точнее, до официальных политических институтов. Но важно не упустить из виду тот факт, что народное участие в жизни общества, и прежде всего в процессе принятия решений, не сводится лишь к политической сфере. Существует великое разнообразие, так сказать, субполитических организаций, с помощью которых люди участвуют в общественной жизни и "в принятии решений, формирующих их судьбу" (любимое выражение сторонников идеи демократии соучастия). Есть звенья, занимающие промежуточное положение между личностью и мегаструктурами общества. К ним можно отнести большие группы людей, связанных родственными узами, а также различные кланы, пле109

мена, деревенские или религиозные общины, которые существуют в традиционных сообществах, но часто сохраняются, эволюционируя и приспособляясь, и в периоды модернизации.
Кроме того, действуют и новые, современные организации, в том числе объединения людей по интересам, кооперативы, профессиональные союзы, добровольные ассоциации различного характера на местном и региональном уровнях. Эти институты, при всем разнообразии целей, являются "посредническими структурами", которые служат связующими звеньями между отдельной личностью и крупными общественными, экономическими и государственными ot - разованиями и выполняют роль моста между частной и общественной жизнью^. Со времен Эдмунда Бёрка и Алексиев Токвиля утверждают, что подобные промежуточные институты имеют важное значение; они не допускают, чтобы демократия перешла в тиранию, но главным образом обеспечивают демократическую стабильность. Большинство этих организаций почти не связано с капитализмом и любыми экономическими интересами. По той же причине, по какой капитализм отвергает тоталитаризм, он благосклонно относится к посредническим структурам. Им он "оставляет пространство", и именно в силу того, что создает в высшей степени динамичную зону, относительно независимую от государства. И напротив, социалистические страны, скорее, склонны пытаться контролировать или интегрировать политически все эти группировки, которые уже своим существованием угрожают самим основам "командной экономики".

В сравнении с социализмом капиталистическое общество выглядит бесконтрольным, турбулентным, "беспорядочным". Похожее качество присуще и стихийно возникающим институтам соучастия, которые, однако, функционируют как "школы демократии". Человек, который учится участвовать в принятии решений на уровне общинного совета или фермерской ассоциации, приобретает мастерство, которое со временем может оказаться полезным в официальных процессах демократической политики. Некоторые утверждают, что подобное субполитическое участие - непременное предварительное условие капитализма^.
Как бы там ни было, полезное родство капитализма и посреднических структур, возможно, поможет, по крайней мере отчасти, пояснить предшествовавшую гипотезу о том, что успешно развивающийся капитализм способствует возникновению сильного давления в сторону демократии.
Наряду с корреляцией капитализма и демократии существует взаимозависимость между демократией и соблюдением прав человека^. Второе соотношение не является логически необходимым. Уважать права человека могут и недемократические режимы, а демократические - их нарушать. Эмпирически, однако, демократия, по-видимому, служит наиболее надежной гарантией соблюдения этих прав. И в этом нет ничего таинственного. Те же самые установленные законом механизмы, которые делают политическую демократию возможной, ибо ограничивают власть государства и позволяют функционировать политической оппозиции, одновременно защищают права человека помимо и сверх политических свобод. Так, например, правительство, которое не располагает правом контроля за свободным выражением инакомыслия, весьма вероятно, не сможет препятствовать и свободе вероисповедания. Демократии не обязательно быть либеральной, а деспотизм может проявлять либерализм. На практике, однако, деспотические режимы рано или поздно становятся нетерпимыми, а вот итогом узаконения либеральной политики почти всегда бывает либеральная демократия.
Подобная корреляция демократии и соблюдения прав человека является, разумеется, одним из главных признаков и важным элементом эмпирической теории демократии. Она имеет существенное значение и для теории капитализма. Утверждение о наличии прямой внутренней связи между капитализмом и правами человека звучит неубедительно. Этому утверждению не место в эмпирической теории капитализма, хотя оно нередко присутствует в риторике капиталистической идеологии. Тем не менее капитализм действительно связан с правами человека, правда косвенно, через духовное родство с демократией. Другие косвенные отношения, пролегающие через культуру, будут рассмотрены в следующей главе.
Одной из наиболее значимых характерных черт модернизации является крупный шаг от веры в предопределенность судьбы к сознательному выбору в повседневных делах^. Современная технология, безмерно расширяя способности человека контролировать окружающую среду, позволяет значительно сохранить те аспекты бытия, которые прежде казались не поддающимися изменениям предначертаниями судьбы. Между тем, как это ни парадоксально, современная технология создает также средства, с помощью которых мощные организации в состоянии осуществлять контроль за деятельностью людей. Другими словами, она делает возможным тоталитарное государство. Величайшая драма модернизации - динамичная напряженность между освобождением и порабощением.

Современный капитализм также стал высвобождающей силой. Рынок как таковой помогает освободить людей от тисков натурального хозяйства, открывает простор выбору, альтернативам, о которых традиционное общество не могло и мечтать и которые не ограничиваются экономической и технологической сферами. И исторически и эмпирически существует также взаимосвязь с социальным и политическим выбором и даже с выбором на уровне сознания. Освободительной силой является, например, и современный город - сам творение капитализма. Данный факт нашел выражение в старой немецкой поговорке: "Городской воздух делает свободным". Перефразируя, можно сказать: "Воздух капитализма делает свободным". Это и есть эмпирическое подтверждение теоретической гипотезы о том, что между хозяйственной свободой и другими свободами существует внутренняя связь, хотя предшествовавшие выводы наводят на мысль, что связь эта, скорее, косвенная и, возможно, внешняя. Однако отсюда вовсе не следует, что освободительное воздействие капитализма неизбежно и необратимо.
Напротив, капитализм как освободительная сила порождает напряженность и противодействия на всех уровнях - экономическом, политическом, а также на уровне сознания. На эту же антиномию указывали и теоретики демократии. Она внутренне присуща хрупкому равновесию между политическими свободами и эффективностью государства. Ненадежность данного баланса обусловлена не одним капитализмом. Если когда-нибудь возникнет демократический социализм, то он будет совершенно определенно таким же или, быть может, еще более неустойчивым. Но капитализм создает свои специфические трудности, потенциально угрожающие его освободительному качеству. Некоторые из них довольно наглядно обрисовал Иозеф Шумпетер^.
Сердцевиной капитализма является свободное предпринимательство. Однако по мере продвижения капитализма усиливающиеся корпорации начинают вытеснять данную разновидность предпринимательства. Марксисты назвали эту стадию "монополистическим капитализмом", имея в виду срастание экономической и политической власти, которое подрывает свободное функционирование рыночных механизмов. Такой анализ, несомненно, представляет известную ценность, хотя в нем не учитывается постоянное давление рыночных механизмов на корпорации и наличие уравновешивающих сил в лице политической демократии. Между тем Шумпетер исследовал процесс упадка предпринимательства скорее с социальнокультурной, чем с экономической точки зрения. Зрелый капитализм, полагал он, способствует бюрократизации хозяйственной деятельности, выдвигая на первый план менеджера, совершенно непохожего на свободного предпринимателя. По его мнению, зрелый капитализм создает также враждебный себе класс (о чем шла речь в предыдущей главе), "роя собственную могилу", но совсем не так, как указано у Маркса. Другими словами, Маркс и его сторонники считали, что капитализм обречен в силу свойственных ему экономических и политических сбоев. Шумпетер же аналогичный вывод обосновывал успехами капитализма как в экономике, так и в политике. Короче говоря, он считал, что сам освободительный пютенциал капитализма станет причиной его гибели. Нет необходимости принимать заключение Шумпетера целиком, чтобы признать наличие воздействия разрушительных сил. Капиталистическая корпорация в самом деле нарушает свободное функционирование рынка, действительно
порождает бюрократическую среду, которая резко отличается от "духа" раннего предпринимательства, а то благосостояние и те политические свободы, которые стали возможными благодаря успехам капитализма, создали новый класс людей знания, глубоко враждебный капитализму. Подобные результаты развития не обязательно должны быть неизбежными, как думал Шумпетер, но они имеют место и представляют собой, по крайней мере потенциально, угрозу эмпирической связи между капитализмом и демократией.

Но это не все. Вероятно, по своей сути современное государство - это государство всеобщего благосостояния, экономические требования которого имеют тенденцию неуклонно возрастать. Необходимость удовлетворить потребности в финансах (даже если оставить в стороне огромные расходы на военные нужды) заставляет западные демократические государства вмешиваться в хозяйственную деятельность. Правда, это вмешательство весьма незначительно и, как правило, осуществляется таким путем, чтобы не разрушить капиталистический характер экономики. Но в этой связи возникает поставленный очень резко Хайеком вопрос о том, на каком этапе капитализм как таковой превратится в юридическую фикцию. Другими словами, наблюдается развитие процесса, уничижительно названного "ползучим социализмом", а это в свою очередь (если все сказанное в настоящей главе считать справедливым) в силу необходимости подводит нас к вопросу о том, существует ли какой-то предел, за которым постоянно расширяющееся государство перестает быть демократическим^. Ведь гарантированные демократией политические свободы еще больше ускоряют этот процесс.
Как уже упоминалось выше, капиталистическая демократия способствует появлению самых разнообразных промежуточных и посреднических институтов, то есть она создает общество, отмеченное социальным и политическим плюрализмом. Многие из этих институтов объединяются в группы политического давления с главной целью: заставить государство гарантировать и финансировать различные компенсационные выплаты. Современное демократическое государство по своей природе является гигантской машиной, раздающей льготы и компенсации. Таким образом, в нынешнем виде демократия благоприятствует росту объединений, которые Манкур Олсон именовал "распределительными коалициями"-^. Как утверждал Олсон, данный феномен причинно связан с постоянно снижающейся эффективностью экономики, ибо государство, стремясь удовлетворить требования "распределительных коалиций", все глубже вмешивается в хозяйственную деятельность. В результате уменьшается экономическая отдача и, следовательно, национальное благосостояние, что в свою очередь затрудняет финансирование уже установленных законом различных компенсационных выплат, тем самым заставляя государство еще больше вторгаться в экономику. И так далее. Однако из анализа Олсона не надо делать поспешный вывод, что демократический капитализм в конце концов рухнет, однако необходимо согласиться с тем, что указанные выше факторы угрожают нарушить хрупкий баланс, на котором зиждется эта социально-политическая система.
Из сказанного вовсе не следует, что приведенные в настоящей главе аргументы, касающиеся взаимосвязи капитализма и демократии, предполагают непременное сохранение этого эмпирического сочетания в будущем. Капитализм и демократия - это исторические явления, которые "сошлись вместе" по эмпирически существующим причинам. Как и у любых других исторических феноменов, у них есть начало, направление развития, обусловленное внутренними и внешними причинами, есть и силы, которые их подрывают. Ни капитализм, ни демократия не могут быть экстраполированы в бесконечное будущее в неизменном виде.

Глава пятая

КАПИТАЛИЗМ И ОСВОБОЖДЕНИЕ ЛИЧНОСТИ.
Когда людей из незападных стран, впервые приехавших на Запад, спрашивают, что произвело на них самое сильное впечатление, почти всегда в ответе в той или иной форме упоминается западный "индивидуализм". Правда, данное впечатление не всегда трактуется как благоприятное. Очень часто "индивидуализм" резко критикуют, указывая на характерный для него эгоизм, на отсутствие общности, обязывающих нравственных стандартов. Но по меньшей мере так же часто об этом же "индивидуализме" отзываются и с похвалой, связывая его с ощущением личного освобождения. По-видимому, каждый человек способен реагировать и негативно и позитивно. Порой это происходит почти одновременно. Обыкновенно подобная раздвоенность становится устойчивым свойством сознания людей из незападных стран, соприкоснувшихся с западной цивилизацией, причем независимо от того, остаются ли они жить в западном мире или возвращаются на родину. Если значительное число людей воспринимают социальную реальность в одинаковой манере, то весьма вероятно, что они при этом постигают что-то весьма важное. Поэтому можно считать, что осознание западного мира как "индивидуалистического" с последующей оценкой его двойственности связано с наблюдениями, которые соответствуют действительности. Не трудно себе представить, какое содержание вкладывается в данное понятие, несмотря на самое широкое его использование на протяжении всей истории западной мыслит Когда, скажем, студент из Индии, получающий образование в Америке, называет ее "индивидуалистической", совершенно ясно, чтб он имеет в виду. Это значит, что здесь к нему относятся в общем и целом просто как к человеку, не принимая во внимание его семейный статус, кастовую принадлежность или языковую группу. Еще более

важным для него является то обстоятельство, что если кто-то относится к нему не так, а по-иному, с позиций сложившихся стереотипов, то это вызывает нарекания других американцев и квалифицируется как "предрассудок". Наш студент видит, что, в отличие от него, американцы свободно взаимодействуют с людьми самого различного происхождения и социального положения, менее связаны родственными узами и меняют друзей с удивительной непринужденностью.
Вскоре он обнаруживает, что аналогичные свободы доступны и ему, что он может делать такие вещи, которые его родные в Индии никак бы не одобрили, - может выбирать себе друзей из любых социальных слоев и, подтверждая самые худшие опасения своих родителей, вступить в брак с женщиной, которая не принадлежит к его касте и не исповедует его религию. Вопрос о том, чувствует ли студент после всего этого себя счастливым, оставим в стороне, ибо весьма вероятно, что ответ будет таким же противоречивым, как и впечатления от американского "индивидуализма". Вся суть в том, что восприятие Америки как освобождающего общества является реальным, и это освобождение вполне адекватно обозначается словом "индивидуализм".
Если кто-то в свете собственного опыта попытается уточнить значение этого понятия, то легко обнаружит несколько присущих ему характерных особенностей. Это не просто отвлеченное представление, а указание на процесс, происходящий в обществе и сознании людей. Иначе говоря, "индивидуализм" - это вовсе не какая-то теоретическая конструкция, плод творческого воображения философов, юристов, писателей, а обозначение человеческого поведения и содержания человеческого разума на практическом уровне. Таким образом, человек, который "обнаружит свою индивидуальность", свое отличие от членов собственной семьи или касты, не просто узнает новое понятие. И когда, как следствие этого "самопознания", он вступает в брак против воли родных и вопреки существующим кастовым законам, то это уже, конечно, не будет выглядеть как чисто теоретическое упражнение. Но наш "индивидуализм", если даже взглянуть на него как на идею (каковой он, разумеет117

ся, также и является), обладает и познавательными и нормативными аспектами. Такое понятие определяет основное свойство людей: они - самостоятельные личности с индивидуальными качествами, выходящими за рамки коллективных признаков. Но это одновременно предполагает и вытекающие из этого факта следствия нравственного порядка: люди - как личности - обладают правами не только помимо той общности, к которой они принадлежат, но прежде всего вопреки этой общности. Между тем познавательный и нормативный аспекты "индивидуализма" признаются не повсюду. Напротив, эти представления являются в высшей степени специфическими нововведениями западной модернизации. На протяжении практически всей истории, в условиях почти всех человеческих культур неизменно считалось, что отдельная личность, будучи членом сообщества (клана, племени, касты и т.д.), олицетворяет собой его отличительные особенности, что нравственность ("дхйрма" у индусов) заключается в соблюдении правил, предписываемых этими особенностями.
Поскольку общепринятое слово "индивидуализм" наводит на мысль, что мы имеем дело с абстрактной идеей, по-видимому, лучше заменить его другим понятием, имеющим не столь теоретизированную окраску. Выводы предшествовавшего абзаца более или менее удачно описываются термином "индивидуальная автономия"^. Как минимум данное понятие относится к трем сферам действительности. Перед нами, разумеется, идея. Длительное время научную мысль западной цивилизации занимал вопрос о природе человека и ее нравственном смысле, в результате чего возникло Просвещение с его революционным провозглашением прав независимой личности.

Но этот термин относится также к психической субстанции, или, если хотите, к особому ощущению собственной индивидуальности. Так, сегодня люди, даже не читавшие серьезных книг и пребывающие в счастливом неведении относительно упомянутой выше длительной истории научной мысли, ощущают себя независимыми личностями и выдвигают настойчивые этические требования, исходя именно из данного ощущения. Пожелавшему получить наглядное пред118

ставление о масштабах подобного ощущения, например, в Америке (по общему признанию, особенно выразительный случай западного "индивидуализма") рекомендуем выполнить следующее полезное упражнение. Попробуйте составить перечень всех возможных намерений и планов, которые обычно узакониваются фразой: "Это свободная страна!" И станет ясно, что каждое из этих намерений - от смены, религии и "сексуального предпочтения" до выбора необычной профессии и содержания в подвальном помещении большого количества домашних животных - подразумевает подтверждение индивидуальной автономии и как простого факта, и как вытекающего отсюда морального права. И наконец, понятие "индивидуализм" указывает на наличие ряда общественных институтов, которые позволяют на практике реализовать индивидуальную автономию.
Совершенно очевидно, что здесь имеются в виду правовые и политические институты, включая, разумеется, и институты политической демократии, которые рассматривались в предыдущей главе. Так, американец, решивший осуществить какое-нибудь из перечисленных выше намерений, включая и планы преобразования подвального помещения в частный зоопарк, почти наверняка обратится к юристам и политическим деятелям, если кто-либо посмеет помешать ему воспользоваться своими неотъемлемыми правами. Однако не менее важное воздействие .на судьбу человека оказывают и другие сферы, и прежде всего та, где впервые познается собственное "я". Речь идет о семье, где воспитывают детей, которые, подрастая, становятся независимыми личностями. Короче говоря, индивидуальная автономия и связанное с ней освобождение личности являются реальностью по меньшей мере на трех уровнях, то есть на уровне идеи, уровне ощущения собственной индивидуальности и на институциональном уровне^. Или еще в более сжатой форме: освобождение личности требует наличия освобождающей культуры^.
Теперь капитализм принято и хвалить, и ругать за процветающую в его условиях индивидуальную автономию, которая занимает центральное место в западной цивилизации. Нынешние защитники капитализма
почти всегда указывают на его связь с личной свободой, и не только в смысле политической демократии, которая, как уже указывалось выше, не обязательно бывает либеральной, но и имея в виду тот факт, что капитализм позволяет развиваться и содействует свободному развитию каждого человека. Вместе с тем критики капитализма привычно осуждают его за якобы присущий ему "безудержный индивидуализм", чрезмерный эгоизм и алчность, а также за то, что он привел к расслоению общества. И похвала и упреки имеют долгую историю. Адам Смит усматривал достоинства капитализма (хотя и не употреблял данного термина) именно в его связях с человеческой свободой. А Карл Маркс, напротив, осуждал капитализм за то, что он будто бы делает невозможным скачок к подлинной свободе, в направлении которой двигалась история, заменив ее ложным, нравственно опустошающим индивидуализмом^. Однако не одни только марксисты или левые критики обвиняют капитализм в подобных грехах. Само слово "индивидуализм" впервые употребил в уничижительном значении весьма консервативный ученый Жозеф де Местр, работавший во Франции в 20-е годы прошлого столетия^. Он полагал, что индивидуализм ослабляет всякую власть. Упомянутый студент из Индии, попавший в ловушку необузданной свободы какого-нибудь американского университета, наверное, с ним согласится. И оба будут правы. Весь вопрос в том, справедливо ли упрекать капитализм за это отклонение от правильного пути.

Для западной социологии было обычным делом, по крайней мере в XVIII столетии, противопоставлять индивидуалистическое настоящее мнимому коммунализму средневековой Европы. В самом деле, можно утверждать, что многие плодотворные идеи современной социологии возникли в условиях подобного предполагаемого контраста. К ним относится идея Фердинанда Тенниса о движении от общности к обществу или представление ЭДюркгейма относительно эволюции "механической" солидарности и превращении ее в "органическую" солидарность. Ставшее уже классическим описание сути перехода от средневекового коммунализма к современному капиталистическому индивидуализму представил Карл Полани в своих ра120

ботах о раннем капитализме в Англии. Он, в частности, заявил: "Чтобы отделить труд от других видов жизнедеятельности и подчинить его законам рынка, было необходимо уничтожить все органические формы существования, заменив их иным, атомизированным и индивидуализированным типом организации"^. Другими словами, теория современного капиталистического общества включала в себя своего рода теорию средневековой некапиталистической и, конечно же, неиндивидуалистической культуры.
Весь парадокс в том, что если социологи различных идеологических направлений продолжают использовать средние века в качестве примера для противопоставления, то историки, исследующие средневековье, приступили к демонтажу данной теоретической системы, удаляя один готический кирпичик за другим. Типичной для этого чрезвычайно неудобного ревизионизма (неудобного прежде всего для социологов) является работа Алана Макфарлейна^. В ней он бросает вызов идее о том, что Англия вплоть до XVI века, когда, как считают, началась великая революция, оставалась "крестьянским обществом". Основываясь на тщательном изучении различных официальных документов, касающихся английской деревни, Макфарлейн утверждает, что Англия не была "крестьянским обществом" по крайней мере уже с середины XIII столетия. И он вовсе не уверен, что она была таковым и до этого срока. Просто доступные ему записи не охватывали более раннего периода. Доказательства, подтверждающие подобные ревизионистские взгляды на средневековую Англию, основываются на данных об особенностях поведения населения (прежде всего это касается землевладения и социальной мобильности), а также на сведениях о так называемых "сантиментах", отражавших ценностные критерии и эмоции. Макфарлейн в категорической форме заявляет, что английский индивидуализм представлял социальную и психологическую реальность задолго до формирования капиталистического общества. "В пределах периода, - писал он, - нашедшего отражение в официальных документах, невозможно обнаружить какой-нибудь отрезок времени, когда бы некий англичанин не стоял отдельно от других"^.
Макфарлейн полагает, что Англия была исключением. Он даже противопоставляет ее Шотландии и Ирландии. В этом, однако, можно усомниться. Последние исследования истории развития семьи и домашнего хозяйства свидетельствуют о том, что аналогичные "индивидуалистические" модели преобладали повсюду в Северной и Западной Европе^. Примечательно, что в Южной и Восточной Европе, если посмотреть назад вплоть до средних веков, превалировали иные модели поведения. Но даже если оставить в стороне вопрос об английской "исключительности", пример Англии имеет для нас важное значение, ибо именно здесь современный капитализм и индустриальная революция развивались особенно драматично. И Макфарлейн, полностью переворачивая причинноследственную связь, доказывает, что не капитализм стал причиной индивидуализма, а, наоборот, индивидуалистическая форма социальной организации в средневековой Англии сделала возможным возникновение здесь нового общества. Следовательно, по Макфарлейну, корни капитализма и индустриальной революции, а также истории развития равенства и свободы в Англии следует искать в средневековой английской структуре собственности и домашнего хозяйства.

При рассмотрении индивидуальной автономии на Западе вовсе не требуется новая интерпретация периода средневековья, чтобы прийти к выводу о том, что ее нельзя воспринимать лишь как продукт современного капитализма. Ведь всегда считалось, что, в отличие от других великих цивилизаций, и прежде всего азиатских, западная цивилизация постоянно придавала исключительное значение отдельной личности. Когда Гегель рассматривал историю человечества как историю свободы, он был прав в той мере, в какой данное утверждение относится к западной истории. Более того, причины этого почти наверняка связаны с самим происхождением европейской цивилизации в двух прибрежных регионах по обе стороны Средиземного моря - древнем Израиле и древней Греции. Именно здесь, по словам Эрика Фегелина, имели место два гигантских "скачка в бытие", которые создали западную цивилизацию.

122

Два скачка, означавшие разрыв с архаической, основанной на мифологии культурой, в значительной степени отличались друг от друга. Первый базировался на совершенно новом религиозном опыте, второй - на открытии силы разума. Тем не менее оба они способствовали возникновению четко выделяющихся личностей. Израильские представления о трансцендентальном и конкретном Боге почти неизбежно создали в качестве противовеса образ отдельной человеческой личности, противопоставляющей этому Богу собственную волю. Вот почему еврейская Библия изобилует эпизодами, связанными с отдельными действующими лицами. Достаточно вспомнить Давида, Соломона или Илию и сопоставить их с мифологическими существами литературных произведений окружающих культур. Встречу Давида с пророком Нафаном можно рассматривать как парадигму этой особой израильской индивидуализации. Обвиняя Давида в совершенном преступлении - убийстве, - пророк говорит: "Ты - тот человек". Не меняя смысла, можно, слегка подправив текст, сказать устами Нафана: "Ты - человек"; тогда станет ясно, что, по мнению пророка, Давид не мог в оправдание сослаться на существующие и признанные общиной королевские привилегии, а должен отвечать за свои поступки как любой нормальный человек.
Выступление Сократа перед своими обвинителями может служить характерной иллюстрацией другого, эллинского опыта индивидуальной автономии, основанной не на столкновении с внушающим страх Богом, а на, возможно, не менее страшном открытии самостоятельной силы человеческого разума. И у обеих использованных в качестве примера фигур были свои предшественники.
Современная историческая наука не в состоянии обнаружить первоисточники этой эволюции. Кто знает, что произошло в Синайской пустыне, где несколько кочевых племен заключили соглашение с Богом, отличавшимся от всех других Богов? И кто знает, что побудило древних греческих актеров, впервые представивших независимо стоящего человека, так сказать, выйти за пределы прежнего образа? Останавливаясь на последнем примере, можно сказать, что за123

падная история - это непрерывный процесс "выхода за пределы" коллективных уз. Из сказанного следует, что современная автономия личности - это еще один шаг в данном направлении: и не имеет значения, что радикальный характер изменений показался бы совершенно немыслимым обитателям древнего Иерусалима или античных Афин^ ^. Смотреть на западную историю с этих позиций - значит идти по стопам Макса Вебера, который также искал истоки современного общества в событиях глубокой старины, особенно в древнем Израиле. По его мнению, уходили корнями в прошлое и более поздние события - включая Реформацию с ее "протестантской этикой", - которые он также считал причинными факторами, определившими положение личности в современном обществе.

Дискуссия по всем этим проблемам далеко не закончена, и едва ли можно себе представить, что она когда-либо вообще закончится. Тем не менее сказанное выше позволяет предложить примерно следующую формулировку: корни индивидуальной автономии в западной культуре возникли задолго до современного капитализма. Кроме того, этот древний "индивидуализм" западной культуры произвел на свет специфический "индивидуализм", тесно связанный с капитализмом.
Современный предприниматель - типичный образчик западного индивидуализма - находится, следовательно, в длинной шеренге, уходящей далеко в глубь веков, к пророкам и философам, пустынникам и героям, которых ни в малейшей степени не заинтересовало бы капиталистическое предпринимательство да, по-видимому, и любой другой вид экономической деятельности. Но это обстоятельство нисколько не влияет на тот факт, что наш предприниматель стал весьма заметной фигурой. Отказ от представления, что индивидуальная автономия, или "индивидуализм", есть продукт современного капитализма, вовсе не снимает вопроса о том, как этот капитализм связан с современным вариантом данного феномена. Другими словами (независимо от древних корней), каковы отношения между современным капитализмом и современной индивидуальной автономией? В ходе любой дискуссии по данному вопросу придется изрядно покопаться в культуре того класса, который был историческим "носителем" капитализма, то есть буржуазии. Капитализм и буржуазная культура развивались в тандеме в течение столетий, и можно утверждать, что оба процесса самым решающим образом влияли на генезис индивидуальной автономии, которая в конце концов приняла на Западе современный вид.
Как и всякий другой класс, буржуазия с самого начала имела свои особые классовые интересы и специфическую классовую культуру. Интересы логически вытекают из положения класса в обществе, то есть - в соответствии с ранее рассмотренным определением класса - из его отношения к производственному процессу. Отсюда следует, что, зная место класса в производстве, можно с достаточной степенью достоверности сделать вывод о его классовых интересах. Классовая культура почти всегда представляет собой более сложную проблему. Некоторые "вульгарные марксисты" нередко в своих анализах напрямую связывают классовую культуру с классовыми интересами, и, надо признать, в отдельных случаях подобные исследования выглядят довольно убедительно. Например, если военная аристократия, чье влияние зависит от состояния вооруженных сил, создает культуру, которая прославляет героизм и другие воинские доблести, то можно с полным правом утверждать, что в данном случае классовая культура является прямым и практическим выражением классовых интересов. Однако не исключено, что этот же класс изберет такие правила поведения в сфере, связанной, скажем, с эротикой, которые не имеют ничего общего с армейской жизнью. Тогда уместно утверждать, что подобные правила поведения воспринял этот конкретный класс или, говоря иначе, что данный элемент культуры оказался "подобранным" данным классом на его историческом пути. Всякая попытка исследовать такую историческую случайность, исходя из классовых интересов, заранее обречена на неудачу. Между тем в подобных случаях все же существует хотя и не прямая, но тем не менее целесообразная связь с классовыми интересами. Однажды узаконенные правила поведения становятся индикатором классовой принадлежности. Они входят составной частью в набор
вполне различимых признаков, по которым члены одного класса узнают или, если хотите, "вынюхивают" друг друга и что не менее важно - определяют тех, кто к ним не принадлежит. Здесь, совершенно очевидно, классовая культура обслуживает общие классовые интересы и содержит некий механизм, с помощью которого устанавливается граница между своими и чужими. Аналогичная аналитическая логика применяется и в случае с буржуазной культурой. Было бы пустым занятием пытаться объяснить каждый отдельный элемент культуры непременно с позиций классовых интересов, однако, безусловно, имеет смысл задаться вопросом, какие элементы культуры связаны с интересами буржуазного класса или, иными словами, какие элементы культуры помогли буржуазии выполнить свою классовую миссию.

Полезно вспомнить вновь, что буржуазная культура, по крайней мере с XVII века и вплоть до триумфального XIX века, развивалась совершенно обособленно от культуры аристократии, правившего в то время класса, против которого буржуазии пришлось утверждать свое доминирующее положение^. Идеальный тип буржуазного джентльмена преднамеренно противопоставлялся прежнему идеалу джентльмена, который, конечно же, был аристократом. Как и следовало ожидать, аристократию этот новый тип сперва забавлял и раздражал, потом стал вызывать досаду, чтобы в конце концов превратиться в серьезную угрозу.

Буржуазия на первое место ставила целесообразность и всеохватывающую "методичность" в жизни или то, что Макс Вебер называл "жизненной дисциплиной", в то время как аристократы полагались на "здоровую интуицию" и импровизацию. Представитель буржуазии понимал, что его стиль жизни - это вопрос самовоспитания, а аристократ верил (и совершенно необоснованно, может кто-то заметить), что его жизненный стиль - результат генетического наследования, или - как бы он сам сказал - "породы". Отсюда следовало, что буржуа ко всякого рода учению относился с почтением, а аристократ - с презрением, по крайней мере к "книжному". Буржуазию с самого начала отличала поголовная грамотность; среди аристократов еще и в XVIII веке было немало лиц самого знатного происхождения, гордившихся своей невежественностью, - в конце концов, они ведь всегда могли нанять секретаря, который за них читал бы и писал. Само собой разумеется, что именно данное различие имело огромное значение для статуса женщин и детей. Женщины буржуазного класса играли ключевую роль в воспитании детей, ибо видели в них объект сознательного культивирования, а вовсе не законченный продукт длительного процесса генетического отбора.
Буржуазия верила в добродетель труда, аристократия же идеализировала светскую праздность. И хотя манера потребления у буржуазии разных стран в чемто, разумеется, различалась (в протестантских государствах она была сдержанней, менее приметной), преднамеренная демонстрация богатства была свойственна скорее аристократам. Буржуазия выделяла личную ответственность, говоря о "совести", особенно в ее протестантском понимании, аристократия же полагалась на понятие "чести", то есть на более коллективистскую концепцию. Быть может, позволительно, обобщая, сказать, что буржуазия создала "культуру совести" в противовес аристократической "культуре чести". Таким образом, были индивидуализированы уже сами основы нравственного мировоззрения буржуазной культуры. Буржуазия также выступала за "чистоплотную жизнь" как в буквальном, так и в переносном (нравственном) смысле. Этот подход, воплотившийся в лаконичной поговорке "чистоплотность - сродни праведности", нашел отражение во всех аспектах повседневной жизни - в манере одеваться и говорить, в привычках, касавшихся личной гигиены, и даже во внешнем виде домов ^.
Дети буржуазных родителей ходили тщательно вымытыми, хорошо владели литературным языком, старались бережно относиться к предметам домашнего обихода. А их аристократическим сверстникам все еще дозволялось забавляться в условиях беззаботной неряшливости. Лишь один небольшой эпизод в качестве примера. Когда Фридрих Великий, король прусский, построил дворец Сан-Суси, который должен был стать великолепным соперником Версаля, он счел

127

необходимым вывесить у входа объявление с просьбой к господам не справлять на лестницах малую нужду, И еще. В величественном дворце Шёнбрунн, летней резиденции Габсбургов, до первой мировой войны не было внутренних туалетов.
С установлением господства буржуазии ее культура распространилась за собственные, классовые рамки как вверх, так и вниз. Движению вверх, видимо, решающим образом способствовали смешанные браки мужчин-аристократов с женщинами из буржуазной среды. Такое сочетание было весьма типичным и выгодным для обеих сторон: женщины приобретали для себя и своих детей именитые титулы, а мужчины спасались от банкротства с помощью приданого, которым наделяли своих дочерей любвеобильные отцы. Героическая поэма об этих буржуазных женщинах и их цивилизаторской миссии среди аристократических варваров еще ждет своего автора^.
Продвижение буржуазной культуры вниз, вероятно, началось лишь в XIX столетии. Главными ее распространителями были учителя и работники социальных служб, которые прививали буржуазные добродетели более или менее упорствовавшему рабочему классу. С введением обязательного всеобщего школьного образования триумф буржуазной культуры был обеспечен. Только кое-где оставались незначительные островки сопротивления. Теперь уже детей рабочих учили мыть руки, заправлять рубашки в штаны и не употреблять "грязных" слов. И здесь эту миссию выполняли главным образом женщины^.
Взаимосвязь капитализма и буржуазных ценностей (особенно религиозных) составляет сердцевину трудов Макса Вебера, начиная с классической работы "Протестантская этика и дух капитализма". Он, в частности, указывал, что протестантская Реформация - скорее случайно, чем умышленно - способствовала развитию взглядов, в высшей степени благоприятных для капиталистического предпринимательства. Лютеране начали с того, что преобразовали религиозное понятие "призвание", придав ему светское значение. Если прежде говорили о "призвании" сделаться священником или членом какого-нибудь монашеского ордена, то теперь на всякий дозволенный законом род
занятий стали смотреть как на "призвание", через которое человек должен попытаться реализовать волю Божью.
Однако, по мнению Вебера, решающий вклад в развитие "капиталистического духа" внес именно кальвинизм и его многочисленные ответвления, особенно в англосаксонских странах. Выражение "дух капитализма" без всякого вреда для веберовских представлений можно заменить фразой "экономическая культура капитализма". Кальвинистская доктрина о двояком предопределении, согласно которой Бог уже заранее избрал, кого "спасти", а кого "осудить" на веки вечные, естественно, привела к возникновению глубокой тревоги относительно собственной судьбы в этом крайне мрачном сценарии. Сам Кальвин и другие кальвинистские реформаторы (прежде всего Джон Нокс в Шотландии и Коттон Мадер в Новой Англии) полагали, что христианин должен научиться жить с этой тревогой и - что за ужасное требование! - праведно служить Богу, даже если в конце концов окажется, что он причислен Всевышним к осужденным. Неудивительно, что простые люди нашли такое положение нетерпимым. А для достижения этого, думали они, нужно, чтобы Господь благословил их мирскую деятельность, особенно в хозяйственной сфере. Расчет был прост: Бог едва ли благословит тех, кто все равно обречен на вечные муки.

По Веберу, прототипом вульгарного кальвиниста являлся пуританский предприниматель, который усердно трудился, мало развлекался и, как следствие, сформировался в преуспевающего капиталистического дельца. Сочетание ценностей и взглядов, присущих этому прототипу, Вебер назвал "мирским аскетизмом", четко отличая его от "потустороннего аскетизма" католических монахов и монахинь. Подобно монаху, пуританин в повседневной жизни практиковал самоограничение и дисциплину. Но в отличие от монаха пуританин свой аскетизм обращал на собственную, прежде всего хозяйственную, деятельность в этом мире. Другими словами, налицо было совершенно искаженное понимание кальвинистского взгляда на спасение, но данное обстоятельство нисколько не умаляет его исторического значения.

129

После того как Вебер "обнаружил" в западной истории "мирской аскетизм", он приступил к исследованию других культур, чтобы выяснить наличие и там этого компонента. Его отсутствие, полагал он, помогло бы объяснить, почему современный капитализм возник именно на Западе, а не где-то еще. Вебер доказывал, что аскетизм индусов и буддистов всегда был потусторонним, а безусловно мирское учение конфуцианства так и не привело к аскетизму. Но ни потусторонний аскетизм, ни гедонистские воззрения не могли способствовать возникновению "духа" современного капитализма. Поэтому Индия и Китайг несмотря на огромные достижения в области культуры, не сумели подготовить благодатную почву для капиталистической экономики.
Прошло почти 8 О лет со дня опубликования работы Вебера о протестантской этике. Она оказала заметное влияние на ряд научных дисциплин. Дискуссии вокруг центрального тезиса, выдвинутого этим автором, продолжаются, кажется, до бесконечности. Многие дебаты связаны с вопросом о том, действительно ли протестантская этика имела, как утверждал Вебер, решающее значение для расцвета западного капитализма. Не исключено, что Вебер недооценил силу капиталистического развития в непротестантских странах. Важный пример - французские католики, которые не преуспели так, как их протестантские соотечественники, но тем не менее сумели создать свой собственный буржуазный этос* . Более того, успехи капитализма в Японии и других странах Восточной Азии в нынешнем столетии являются довольно убедительными свидетельствами того, что Вебер ошибался, когда оценивал степень влияния на экономику конфуцианской и буддистской культур. Весьма вероятно, что от некоторых тезисов Вебера придется отказаться. Однако поставленный им вопрос о связи капитализма с культурой остается по-прежнему актуальным. Точно так же как и его выводы о том, что большинство исторических событий являются непредвиденными и непреднамеренными и что наибольХарактер (греч.). - Прим. ред.

130

шей исторической действенностью обладают скорее простые, чем "возвышенные" варианты идей.
Остается повсеместно признанным и вывод Вебера о том, что капиталистический предприниматель - весьма своеобразная фигура и не все культуры в одинаковой степени благоприятствуют ее появлению. Существенной отличительной чертой подобного предпринимателя, по крайней мере в условиях западного капитализма, является такое качество, как индивидуальная автономия. Отсюда вытекает, что культуры, способные произвести человека этого типа, обладают "сравнительным преимуществом" в деле успешного капиталистического развития. Что касается истории капитализма на Западе, то даже критики Вебера соглашаются, что протестантизм (особенно его кальвинистская разновидность) обеспечил это "сравнительное преимущество", хотя те же самые критики не преминут добавить, что дополнительные импульсы, связанные с Реформацией, не были непременным условием успешного капитализма.

Недавно филип Гривин представил яркую картину воспитания детей в Новой Англии в период с XVII века до начала XIX века, когда в этом регионе в полную силу проявлялся кальвинистский этос^. В своей работе он различал три модели детского воспитания, соответствующие определенным группам населения, которые он называл "евангелической", "умеренной" и "светской". Они отличались друг от друга, как следует из этих категорий, и в религиозном и в классовом отношении. Разумеется, кальвинизм сохранился в наиболее первозданном виде в евангелической группе, где еще в конце исследованного Гривином периода придерживались своеобразного взгляда на детей, который Джонатан Эдварде выразил следующими словами: "Какими бы невинными нам ни казались дети, но если в их душах отсутствует искра Божия, то в глазах Господа Бога они не являются таковыми, а всего лишь змеенышами, еще более отвратительными, чем змеи" *^.
В своей книге Гривин приводит опубликованный в 1831 г. в баптистском журнале рассказ о том, как священник Фрэнсис Уэйленд, президент Брауновского университета, приучал к дисциплине своего пятнад131

цатимесячного сына^. Ребенок, отличавшийся "необычным своенравием", как-то закатил истерику. Его сразу же поместили в отдельную комнату без пищи и воды и оставили совсем одного, если не считать периодических посещений отца, предлагавшего еду при условии, что сын будет вести себя благонамеренно. Режим сохранялся в течение двух дней и одной ночи. К полудню второго дня заботливый отец заметил, что в рыданиях сына уже слышалось больше печали и меньше гнева; казалось, ребенок оплакивал самого себя. Как и следовало ожидать, сын в конце концов сдался и позволил отцу взять себя на руки. По словам отца, "чувства по отношению ко мне изменились так круто и моментально, что теперь сын предпочитал меня всем другим членам семьи. И как никогда прежде, он всякий раз начинал плакать, когда видел, что я его покидаю".
Подобный прием социализации был достаточно распространенным и имел целью "переломить волю" ребенка; однако, как это ни парадоксально, в результате нередко складывались особенно волевые и самостоятельные натуры. Нет надобности углубляться в психологию данного процесса, но в нем есть определенный смысл, если вспомнить, что процедура направлена не на подчинение ребенка отцу, а на воспитание в нем уважения к конкретным ценностям (ответственность, дисциплина, прилежание), олицетворением которых и является отец. (В упомянутом выше случае исход был счастливым: молодой Уэйленд сделался, как и его отец, баптистским священником и президентом колледжа.)
"Умеренные" и "светские" группы применяли в воспитании детей не столь драконовские методы, но старались привить аналогичные нравственные качества. Можно с полным правом сказать, что эти основные ценности сохранялись долгое время и после исчезновения в Новой Англии классического кальвинизма. Пуританские особенности характера пережили пуританскую теологию. Пожалуй, допустимо даже утверждать, что нынешние американские черты характера - это результат универсализации стиля воспитания "умеренных", когда индивидуальная автономия

132

остается одной из ценностей и занимает центральное место в процессе социализации.

Предположение: буржуазная культура на Западе, прежде всего в протестантских странах, создала тип человека, для которого характерны ценность и психологическая реальность индивидуальной автономии.
(Важно отметить, что и раньше были люди, не только верившие в индивидуальную автономию как в какой-то идеал, но и в самом деле ощущавшие себя независимыми личностями.)
Если указанное предположение найдет подтверждение, то обретут социологический смысл многие события западной духовной жизни, произошедшие с момента появления буржуазии на исторической сцене. Другими словами, эти события можно будет соотнести с конкретными социальными и другими процессами, влиявшими на формирование данного класса^. Известная нам современная западная культура испытала на себе сильнейшее влияние ценностей и психических конфигураций или, если хотите, "психологии" буржуазии, и это относится как к идеальной, так и эмпирической реальности индивидуальной автономии. То, что обычно изображается (а незападными наблюдателями справедливо воспринимается) как "чрезмерный индивидуализм" современной западной культуры, на самом деле означает повышенный интерес к индивидуальному субъективизму, то есть к осознанию личности как чего-то необыкновенного, сложного, глубокого и поэтому чрезвычайно ценного. На простом американском квазиапостольском наречии это - "священность личности". Процесс, в ходе которого сложилась подобная концепция личности, Арнольд Гелен удачно обозначил словом "субъективизация"^.
Последствия этого процесса чрезвычайно многообразны. Историки современной западной философии заговорили о "повороте к субъективному", имея в виду начавшуюся с Декарта радикальную переориентацию интереса с внешнего мира на функционирование человеческого разума. Это, по-видимому, достаточно верное определение того объекта, который в новейшую эпоху на протяжении столетий является центральным пунктом философских раздумий. Однако последствия "субъективизации" на уровне духовной жизни выходят далеко за рамки истории философии. Совершенно очевидно, что современная психология, особенно ее направления, связанные с трудами Фрейда, была бы без нее немыслима. Точно так же без "субъективизации" не была бы столь обширна и нынешняя художественная литература. Значительная ее часть, охватывающая в первую очередь такой литературный жанр, как роман (особенно современную его форму), без конца имеет дело со сложностями и глубинами человеческой субъективной реальности^ ^.
"Поворот к субъективному" в философии, психологии, литературе является отражением на интеллектуальном или теоретическом уровне лежащего в его основе социального и социально-психологического процесса "субъективизации", без которого писатели никогда бы не справились со своими задачами.
Но существуют определенные аспекты геленовской "субъективизации", имеющие весьма отдаленное, если вообще какое-либо, отношение к капитализму. Сам Гелен не уделял им особого внимания. Очень важно в данном вопросе, как и в других, рассматриваемых в настоящей книге, не приписывать капитализму процессов, которые в действительности свойственны более обширному феномену современности. Это было бы повторением заблуждения (pars pro toto*), из-за которого в одной из предшествовавших глав высказывались упреки в адрес марксизма. Да и сама концепция "субъективизации" распространяется не только на индивидуальную автономию. Так, продуктом глобального процесса "субъективизации" можно себе представить даже неавтономную личность, которую описали и осудили многие критики буржуазной культуры (достаточно вспомнить "невротическую личность нашего времени" - Карена Хорни или личность, "ориентированную извне", - Дэвида Рисмена). Как бы там ни было, но данный аспект "субъективизации" - возникновение индивидуальной автономии в качестве идеала и социально-психологической реальности - действительно уходит своими корнями в буржуазную культуру. Но поскольку эта культура соЧасть вместо целого (лат.). - Прим. ред.

134

здана классом, который вывел капитализм в западных странах на доминирующие позиции, появление индивидуальной автономии в самом деле связано с капитализмом и, следовательно, имеет значение для теории капитализма.
Иные аспекты "субъективизации", которые можно увязать с другими особенностями современных западных обществ (технология, урбанизация, плюрализм общественной жизни), разбирать здесь нет необходимости^.

Если посмотреть внимательно на историю развития буржуазной культуры и на возникшую на ее почве "буржуазную личность", то в глаза бросается любопытная двойственность. С одной стороны, буржуазная культура освободила человека, и не только от социальных пут происхождения и статуса, которые составляли основу аристократического государственного устройства, но и от детерминированности существования низших классов (или, как говорил Маркс, от идиотства деревенской жизни). Буржуазный идеал индивидуальной автономии оказался воплощенным в реальной форме. Однако, с другой стороны, буржуазная культура наложила на человека новые ограничения как раз для того, чтобы сделать из него автономного деятеля. То был "репрессивный" (по фрейдистской терминологии) или даже неприкрыто тиранический аспект буржуазной культуры. Нарисованная Филипом Гривином картина пуританской социализации вполне оправдывает употребление прилагательного "тиранический". Такая двойственность с самого начала бросала тень на буржуазную культуру. А поскольку она тесно связана с капитализмом, то и для него характерна такая же двойственность: капитализм освобождает и в то же время закрепощает. И это не только внешнее впечатление. Двойственный характер капитализма и буржуазной культуры подмечали многие люди, которые никогда не ломали голову над теориями или аналитическими исследованиями. Так обстояло дело в Европе и Северной Америке в ранние периоды истории, но аналогичную двойственность можно увидеть и в странах "третьего мира", где новые поколения оказались вовлеченными в "творческое разрушение" (Шумпетер), связанное с капиталистиче135

ской модернизацией. Огромные городские агломерации "третьего мира" - подлинные плавильные печи модернизации - являются для мигрирующих из сельской местности масс маяками, указывающими дорогу к освобождению, но в то же самое время эти гигантские новые города становятся для многих переселенцев и символами притеснения.
Эта двойственность обычно вызывает и двоякую реакцию. Консервативную, "реакционную", с оглядкой назад: новая культура индивидуальной автономии в невыгодном для нее свете сравнивается со старой, часто идеализированной культурой, при которой человек, как член тесно сплоченной общины, был более надежно защищен: или же, альтернативно, на первый план выдвигаются деспотические качества новой ситуации и проявляется стремление освободиться от культуры индивидуальной автономии. В обоих случаях мы имеем дело с "бегством от свободы" (Эрих Фромм), хотя, конечно, с различными социально-психологическими и политическими последствиями.
Другая реакция часто принимает форму, так сказать, "гипериндивидуализма" ^. При этом буржуазная культура воспринимается как чрезмерно сковывающая, а цель видится в полном освобождении от всяких ограничений. Идеал представляется полной свободой от любых сдерживающих мер. Вполне логично, что данный идеал постоянно находился в оппозиции к пуританскому наследию американской культуры. В западной цивилизации, по крайней мере с начала XIX столетия, этот гипериндивидуализм был отличительной чертой всех богемных движений среди художников и других представителей творческой интеллигенции^.

Различие между буржуазным и богемным индивидуализмом детально описано Сезаром Гранья в его исследовании литературной жизни во Франции XIX века. Он, в частности, писал: "Буржуазия создала общество индивидуализированных целей и в этом смысле сделала возможным и даже желательным литературный индивидуализм. Но если буржуазный индивидуализм ориентировался на экономические и политические задачи и смотрел на мир как на что-то конкретное, которое являлось объектом оценки, управления

136

и использования, то литературный индивидуализм целиком концентрировался на личности как на духовной, одаренной богатым воображением реальности. Поэтому литературный индивидуалист неизбежно находит земные границы буржуазных целей и амбиций невыносимыми" ^ ^.
В американском контексте со ссылкой на Эмерсона этот идеал представляется как "подтверждение возможности суверенной обособленности и безвременности" всякой личности^. Стоит ли удивляться, что, учитывая сказанное, этот идеал с самого начала был отмечен сильным предубеждением против капитализма. И как мы видели выше при рассмотрении класса людей знания, во второй половине нашего столетия сложилась такая ситуация, когда этот идеал вдохновляет уже миллионы весьма состоятельных граждан, а не просто кучку бедных писателей и художников в местах, подобных Монмартру. Богемные типы теперь в избытке.
Итак, повторяем, модернизация оказывает на социальную психологию личности более широкое влияние, чем буржуазная культура и капитализм, и не каждый элемент буржуазной культуры можно напрямую увязать с ее капиталистической тканью. Вместе с тем теперь есть возможность выделить те элементы буржуазной культуры, которые непосредственно воздействовали на развитие западного капитализма. Иначе говоря, можно описать "образец для опознания" (Эрвин Гофман) западного типа предпринимателя.
Сердцевиной этого образца является "индивидуализм", или индивидуальная автономия, о чем шла речь выше. Лица, сформировавшиеся под влиянием этого "идеального Я", свободны от прочных общинных связей и руководствуются "собственной совестью". (По Д. Рисмену, это "ориентированный изнутри" тип личности.) "Собственная совесть" при необходимости обеспечивает их нужными духовными ресурсами, помогающими противостоять не только посторонним лицам, но и членам своей группы. В практическом плане подобные индивидуумы могут быть весьма "предприимчивыми", готовыми искать новые возможности и пробовать новые формы деятельности, поскольку свободны от пут, налагаемых общинными традициями,

137

обычаями и табу. В процессе социализации, которая утверждает индивидуальную автономию, эти "ориентированные изнутри" люди приобретают сильное чувство личной ответственности (ибо неугомонную буржуазную совесть нужно постоянно успокаивать) и в силу этого обстоятельства становятся, например, надежными деловыми партнерами, на которых всегда можно положиться. Они - "люди своего слова". А это предполагает жесткую самодисциплину, а также те качества, которые Макс Вебер относил к "мирскому аскетизму". Обе части предыдущей фразы одинаково важны. Данный тип личности всегда прагматичен и деятелен, и его в большей степени интересуют не умозрительные или чувственные ценности, а земные дела. Такому человеку свойственно самоотречение, готовность отложить удовлетворение личных потребностей на потом, в отличие от тех, кто норовит немедленно израсходовать все заработанное. Как справедливо указал Вебер, именно этот "аскетизм", а не жажда наживы выделяет современного предпринимателя из среды всех других лиц, подвизающихся в экономике. Люди всегда были "алчными", однако капиталиста отличает постоянная и расчетливая "алчность", которая является достоинством, прямо связанным с бережливостью и, следовательно, с накоплением капитала.

Кроме того, это человек, которому свойственна высшая степень рациональности -но не в философском и даже не в научном, а в чисто функциональном значении, - трезвый, деловой подход к жизненным проблемам вообще и к экономическим в частности. Такой подход резко отличается от традиций и чернокнижия, которые в глазах нашего предпринимателя низведены до уровня обыкновенного "предрассудка". Другими словами, перед нами "расчетливая" личность, но не в том смысле, что все человеческие отношения рассматриваются с позиций затрат и выгод (антикапиталистический стереотип), а для которой, скорее, характерно понимание, что в определенных сферах жизни, особенно в экономике, необходимо действовать с разумной расчетливостью и по плану^. Такого человека обычно вдохновляют обширные честолюбивые замыслы, которые осуществляются в ходе конку138

рентной борьбы^ ^. Он, наконец, меньше привержен сложившимся традициям, восприимчивее ко всякого рода нововведениям и склонен принимать все новое за лучшее. Разумеется, данное качество во многом связано с капиталистическим "творческим разрушением".

Вряд ли можно сомневаться в решающем влиянии нарисованного выше социально-психологического образа на развитие современного западного капитализма, а также в том, что индивидуальная автономия должна рассматриваться как важный компонент этого образа. Однако проблема становится менее ясной, когда задается вопрос: является ли связь с капитализмом человека с подобными качествами вообще и индивидуальной автономии как его компонента в частности внутренней или только чисто внешней. Всякий знакомый с теорией модернизации, вероятно, может предположить, что по крайней мере некоторые из упомянутых выше признаков, а возможно, и саму индивидуальную автономию следовало бы приписать модернизации независимо от того, совершается ли она в капиталистическом или некапиталистическом обществе^. Но если даже согласиться, что капитализм Запада уходит корнями в западный "индивидуализм" досовременного периода, то из этого вовсе не следует, что и в других местах капитализм должен иметь аналогичную социально-культурную конфигурацию. Вместе с тем если допустить, что в незападном обществе может существовать "неиндивидуалистический" капитализм, то и тогда нет основания предполагать, что индивидуальная автономия западного образца в состоянии сохраниться и после устранения капитализма.
Можно с достаточной уверенностью сказать, что сокращение предпринимательского "индивидуализма" и замена его управленческо-бюрократическим этосом поставили под угрозу существование капиталистической экономики и сделали социалистическое будущее более вероятным^ ^ Подобное утверждение позволяет высказать гипотезу, что по крайней мере на Западе связь между капитализмом и индивидуальной автономией носит внутренний характер. Но с другой стороны, возникновение в последние десятилетия успешного восточноазиатского капитализма заставляет
сильно усомниться в том, что такая связь присуща любой культуре. Как мы увидим в одной из последующих глав, ряд государств Восточной Азии, в первую очередь Япония, создал в высшей степени процветающую капиталистическую экономику на основе ярко выраженных антииндивидуалистических культур, хотя имеются - правда, пока еще не совсем убедительные - доказательства, говорящие о том, что успехи развития капитализма изменили традиционные культуры этих стран в сторону индивидуализма. Помимо них, существуют также индустриальные социалистические государства, где как в теории, так и на практике категорически отвергается идея индивидуальной автономии. И можно, конечно, доказать, что слабости их экономики хотя бы отчасти объясняются тем, что политический строй угнетает личность и таким образом лишает себя экономических выгод, которые сулит творческая энергия индивидуальных предпринимателей.

Предположение: при наличии социальных и культурных основ западной цивилизации капитализм - необходимое, но не достаточное условие для сохранения подлинной индивидуальной автономии.
Вопрос о том, какие требуются дополнительные условия, завел бы нас в самые разнообразные области, включая теорию демократии и различные исследования относительно социально-психологической динамики основных институтов культуры.
Известные компоненты западной буржуазной культуры, прежде всего деловитость, разумное восприятие новшеств и самодисциплина, - непременные условия повсеместного успешного капиталистического развития. Из данной гипотезы вовсе не вытекает, что незападные страны, пошедшие по пути капиталистического развития, должны непременно усвоить западную культуру. Речь, скорее, идет о том, что, если эти страны и отвергнут западную культуру, им придется найти в собственных культурах "функциональные эквиваленты", которые способны обеспечить упомянутые выше условия.
Однако давайте на некоторое время вернемся к Западу. Как доказывал много лет назад Георг Зиммель, развитие капиталистической денежной экономики шло рука об руку с освобождением, или, точнее, с целым набором свобод, человека^ ^. Остроумно повернув марксистский взгляд на деньги как на инструмент овеществленного угнетения, Зиммель утверждал, что сама абстракция денег, которая в денежной экономике становится всеобщей, освобождает человека от конкретной социальной зависимости. Как мы уже видели, капитализм позволяет тому, кто располагает деньгами, покупать не только товары, но и общественное положение, гражданский статус, которые до тех пор приобретались только по наследству или же в результате высочайшей милости. А это означало социальное, экономическое, а порой и политическое освобождение. И вновь примером неиндивидуалистического существования может служить Древняя Греция, где человек был прочно "встроен в коллективную структуру". Капитализм освобождает человека, позволяя ему выйти из специфических сословных рамок при условии, конечно, что у него есть деньги. Благодаря огромной силе абстракции деньги содействуют превращению всех социально значимых феноменов (товаров, услуг, статусов, самой идентификации личности) в предметы с конкретной денежной стоимостью. Перевести в денежное выражение можно и человека. Достаточно наглядно это иллюстрирует известная американская фраза-вопрос: "Сколько он стоит? " Часто эту фразу приводят в качестве доказательства "бесчеловечного" характера капитализма. Возможно, это и так, но все зависит от того, каким представляется идеал "человечности". Ведь это же самое выражение иллюстрирует освобождающее воздействие капитализма. Определить "стоимость" человека в денежном выражении - это значит, по существу, зачеркнуть ту "стоимость", которую он имел в силу своего рождения или принадлежности к конкретной общине. Никто не в состоянии выбрать себе родителей, но любой в принципе может скопить капитал. И как капиталистический рынок проникает через старые клановые, племенные и даже национальные границы, точно так же человек в капиталистическом обществе может всегда переступить границы, установленные при рождении. Если Зиммель прав, то тогда индивидуальная автономия западной цивилизации возникла в
результате диалектического взаимодействия с автономией рыночных сил. Потребности предпринимателя превращались в права личности, и наоборот.

Критики современного капитализма как справа, так и слева тем не менее правы, заявляя, что освобождение от коллективной солидарности обошлось весьма дорого. Его цену Маркс называл "отчуждением", а Дюркгейм - "аномией". Она связана с появлением личностей, оторвавшихся от общины, предоставленных самим себе, взаимодействующих с такими же обособленными и мобильными людьми. Если эта цена каким-то образом не минимизируется, то в итоге возникает так называемый "гипериндивидуализм", который - что неудивительно - воспринимается незападными наблюдателями и внутренними критиками капитализма (здесь существует любопытный альянс между марксистами и ультраконсерваторами) как патология современного капиталистического общества.
Дюркгейм вслед за Генри Мейном полагал, что главное обстоятельство, сопутствующее освобождению личности, - быстрое увеличение договорных отношений между людьми^. Обычно такой договор определяет взаимные обязательства сторон в любых взаимоотношениях между отдельными лицами. (А должен В что-то - не больше, но и не меньше). Другими словами, договор описывает права и обязанности точным и недвусмысленным языком. Он резко отличается от нечетко выраженного, расплывчатого набора прав и обязанностей, характерного если не для всех, то для большинства обществ, существовавших до современной эпохи. Капиталистический рынок, конечно же, не мог функционировать без достаточно развитого договорного права. Но тот же рынок накладывает известный отпечаток на все другие человеческие отношения, так что можно говорить о "договорном обществе" как гиперболе рыночного индивидуализма.
Поэтому неудивительно, что сегодня гипериндивидуализм находит выражение в распространении договорных урегулирований. Все индивидуальные права кодифицированы в конкретных законодательных актах. Возникновение государства всеобщего благосостояния, естественно, во многом содействовало этому процессу. Его можно наблюдать и во всех сферах лич142

ной жизни. Достаточно вспомнить предлагаемый феминистами вариант брачного контракта или набирающее силу движение "за права детей". Но там, где есть контракты, должны быть и юристы. Астрономическое увеличение числа судебных процессов в американском обществе является, хотя бы отчасти, признаком того, что оно все больше и больше превращается в "договорное общество". Подобную возрастающую "кодификацию" общественной жизни можно наблюдать, правда в меньших масштабах, и в других западных странах. Предпосылкой всему этому служит постепенное сужение старых, не столь точных и строго очерченных прав и обязанностей. Теперь все меньше можно рассчитывать на то, что тебя правильно поймут, следовательно, все обширнее перечень вопросов, подлежащих отражению в договорном, юридически грамотно оформленном документе.
Гипериндивидуализм и "договорное общество" - это все плоды капитализма. Однако их связь с капитализмом, как подчеркивал Дэниел Белл, представляет собой "культурное противоречие"^. Индивидуальное предпринимательство, на котором зиждется западный капитализм, требует нововведений и мобильности, свободы от коллективных пут. Однако система правовых норм восстанавливает новую структуру коллективных уз, уже зафиксированных в договорах, кодифицированных в законах и без устали расширяемых юристами. Подобная система правовых норм вступает в противоречие со свободой предпринимательства. Поэтому неудивительно, хотя в некоторой степени и парадоксально, что динамика и гипериндивидуализма и расширения правовых норм если не по замыслу, то по практическому воздействию направлена против капитализма.

Возьмите, к примеру, американского бизнесмена, успех которого прямо связан со старомодным индивидуальным предпринимательством. На что он жалуется? Разумеется, на бремя бесчисленных законов и обязательных постановлений, касающихся предпринимательской деятельности и навязанных административными органами различных уровней. Эти законы и постановления вынуждают его тратить время и силы на бюрократические операции, которые чужды самому его духу, а нередко заставляют нанимать дополнительных служащих (бухгалтеров, налоговых юрисконсультов и т.п.), которые, кроме того, указывают ему, как следует вести дело. Все это сдерживает инициативу. Рост числа различных контрольных организаций, свойственных государству всеобщего благосостояния (которые, скажем, следят за соблюдением тех или иных прав наемного персонала), приводит к бюрократизации. Нынче, однако, наш бизнесмен станет, вероятно, жаловаться еще и на дополнительные ограничения, налагаемые бесконечно увеличивающейся массой нормативных актов, имеющих целью не допустить дискриминации по расовому или половому признаку, защитить потребителя (с каждым из них предприниматель вступает в сложные договорные отношения), окружающую среду (а точнее - отдельных лиц и группы населения, в чью среду обитания бизнесмен будто бы вторгается) и т.д. В довершение дома жена может обвинить его в нарушении условий брачного контракта, дети - громко настаивать на своих правах, возможно поддержанных каким-нибудь сторонником движения "за права детей", а любовница - огорошить судебным иском. И нужно быть снисходительным, если такой человек вдруг почувствует, что неправильно понял суть "свободного общества"^.
Если вообразить на какое-то время, что все эти "противоположности" функционируют при полном отсутствии уравновешивающих сил, то нетрудно прийти к выводу о скором крушении капитализма и уничтожении в конечном счете буржуазной культуры. Эмпирическая реальность, однако, такова, что в западных обществах действительно существуют довольно мощные компенсирующие силы. Индивидуальная автономия исторически всегда держалась на тонком балансе между свободой и ответственностью, между освобождением от общинных пут и безопасностью в рамках коллектива. И это балансирование является не случайным актом, а законодательно закрепленной реальностью. Иными словами, индивидуальная автономия постоянно прямо зависела от сохраняющих баланс институтов, обеспечивающих индивидуумов надежной "базой" (чтобы они могли отважиться действовать в беспокойном мире, созданном современным
капитализмом), а также выступать посредником между отдельным коллективом и всем обществом, где господствуют "холодные" договорные отношения. Поэтому эти поддерживающие баланс общественные институты можно также назвать "посредническими структурами" ^ ^.
И в их природе нет ничего таинственного. Наиболее важными среди них являются семья и религия. За прошедший период положение не изменилось, несмотря на некоторые абсолютно преждевременные заявления о кончине упомянутых двух общественных институтов. И здесь речь идет не о каком-то родственном клане, а об обыкновенной буржуазной семье, которая во всех западных странах самым решающим образом была узаконена и сохранена с помощью религиозных ценностей. У протестантов эти ценности особенно совпадали с капиталистической культурой. В англосаксонских странах, и прежде всего в Америке, выполнять уравновешивающую и посредническую функцию этим институтам помогали добровольные объединения, которые позволяли человеку обозначать зону свободы и одновременно обеспечивали социальную базу, опираясь на которую можно было отправиться по бурному морю капиталистического предпринимательства^.

Обсуждаемый здесь вопрос весьма прост. Мир, созданный капитализмом, в самом деле "холодный". Освобождая, он в то же самое время опутывает человека бесчисленными отношениями с другими людьми, которые базируются на расчетливом рационализме, являются поверхностными (особенно это характерно для торговых профессий) и неизбежно неустойчивыми в силу уже самой рыночной динамики. Связи между людьми также становятся подверженными "созидательному разрушению" капитализма. Существует, таким образом, настоятельная потребность в мире "тепла", чтобы сбалансировать эту "холодную расчетливость". На протяжении всего периода развития буржуазной культуры данную функцию выполняли семья, церковь, человеческая дружба и свободно сформированные объединения. Они продолжают это делать и сегодня, несмотря на напряженности и "противоречия", пронизывающие буржуазную культуру.
Те, кто не учитывает воздействие таких компенсирующих институтов, не в состоянии правильно понять важные качества рассматриваемых нами обществ^.
Предположение: капитализм нуждается в общественных институтах, которые уравновешивают обезличенные аспекты индивидуальной автономии и общинную солидарность. Среди этих институтов наиболее важными являются семья и религия.
По крайней мере в западном обществе это требование носит обоюдный характер. Факторы, угрожающие буржуазной семье и религиозным ценностям, одновременно угрожают и капитализму, ибо подрывают ту социальную среду, в которой возникают нацеленные на предпринимательство личности. И наоборот, капиталистическая экономика создает условия, при которых личные свободы получают наибольшее развитие, а способствующие этому институты, включая буржуазную семью и организованную религию, могут функционировать без всеохватывающего государственного контроля.
Короче говоря, освобождение и "отчуждение" - две стороны одной и той же капиталистической медали. Свобода личности, которую взлелеял капитализм на Западе, должна быть "встроена" в структуру общества, иначе она сама себя ликвидирует или через анархию гипериндивидуализма, или же с помощью целого набора еще более сдерживающих правовых норм. Судьба капитализма зависит от этого баланса. Прогрессирующая анархия, когда каждый "гребет" в одиночку и только под себя, разрушает капитализм, потому что лишает его доверия и ценностей, без которых он не может эффективно функционировать. Вместе с тем установление коллективного контроля над личностью в ходе осуществления авторитарной или тоталитарной политики, помимо других издержек, приносит экономические убытки и в конце концов делает капитализм невозможным, ибо подобная политика не допускает свободного предпринимательства, на котором капитализм зиждется.
Глава шестая КАПИТАЛИЗМ И РАЗВИТИЕ.
Капитализм превратился в глобальный феномен. Возникшее в качестве отдельных очагов среди существовавших многие столетия феодального и натурального хозяйства капиталистическое предпринимательство сперва преодолело эти хозяйственные уклады, а затем с помощью торговли, расширения империй и культурной экспансии вышло далеко за их пределы. В настоящее время оно проникло практически во все уголки земного шара, за исключением некоторых коммунистических стран. Но даже и там можно обнаружить его форпосты. Капитализм - самая динамичная сила в истории цивилизации, преобразовавшая одно общество за другим; сегодня он является узаконенной международной системой, определяющей экономическую, а также, по крайней мере косвенно, социальную, политическую и культурную судьбу большей части человечества,

Вместе с тем очевидно, что нынешний капитализм в различных частях света выглядит по-разному. Развитые капиталистические государства благоденствуют в условиях невиданного ранее изобилия. Такое положение резко противоречит реальностям многих других стран, ставших частью международной капиталистической системы. Здесь динамизм капиталистической экономики соседствует с устойчивой, а порой и растущей бедностью. Капиталистический рог изобилия - это образ надежды и ожидания благополучия и процветания. И когда реальная действительность оказывается не соответствующей этим представлениям, когда ожидания не оправдываются, мечты легко переходят в горечь и ненависть. Диалектика надежд и разочарований - величайшая драма так называемого "третьего мира" (несколько неопределенное, но полезное сокращенное обозначение бедных стран Азии, Африки и Латинской Америки).
Наличие капиталистического изобилия и крайней нужды - таково наиболее распространенное и яркое впечатление, которое складывается у тех, кто посещает государства "третьего мира". Надежды и ожидания будит красочная реклама, которая, используя всевозможные наклейки и афиши, а также различные средства массовой информации, постоянно напоминает о великолепных товарах и услугах, предлагаемых Европой и Северной Америкой. Кроме того, с помощью кинофильмов, телевизионных программ и печатных изданий непрерывно внушается мысль, что жизнь, насыщенная этими товарами и услугами, вполне реальна и достижима. Под огромными рекламными щитами и за пределами объективов телевизионных видеокамер бурлит будничная жизнь миллионов людей, для которых ужасная нищета продолжает оставаться повседневной грубой реальностью. Путник из какой-нибудь капиталистической "метрополии" отгорожен от этой реальности до тех пор, пока остается в пределах тщательно охраняемого заповедника международного туризма. Но тот, кто чутко прислушивается к происходящему вокруг, непременно сможет уловить, насколько неустойчиво положение этого заповедника. На автомобиле или в поезде приезжий проносится сквозь толпы людей, медленно прокладывающих свой путь пешком, на повозке или велосипеде. Из автомашины, оборудованной кондиционером, он вступает под прохладные своды гостиницы или фирмы с их искусственным климатом, а те, снаружи, продолжают изнывать от уличной жары. Он употребляет чистейшие напитки, а те берут воду из дырявого и в гигиеническом отношении весьма сомнительного водопровода. Он предъявляет международно признанную кредитную карточку, а те мучительно пересчитывают несколько оставшихся в кармане мелких монет. И что самое важное: он пришел и ушел, а те остаются здесь навсегда.

Понятие "развитие" часто используется в самых различных значениях, и были, естественно, споры о том, в каком смысле его следует употреблять. Однако обыкновенный человек вкладывает в этот термин весьма простое содержание: развитие - это процесс, с помощью которого народы бедных стран достигают
уровня материальной жизни, характерного для развитых государств индустриального капитализма.
Интерпретация данного понятия с позиций здравого смысла сразу же подсказывает два вывода. Непременным условием развития является экономический рост, который сравнительно легко измерить в виде валового национального продукта или как ВНП на душу населения. Но не менее ясно и то, что экономический рост сам по себе еще не означает развития. Вполне возможно, что из него извлечет выгоду очень небольшая кучка людей, а основная масса населения будет продолжать жить в бедности. Разумное представление о развитии по необходимости включает и распределение полученных в результате этого роста благ.

Переходя от толкования с позиций здравого смысла к более утонченной концептуализации, развитие можно определить как процесс постоянного экономического роста, с помощью которого значительные массы людей переходят от состояния бедности к более высокому уровню материальной жизни.
Изображая развитие в такой манере, мы вовсе не отмахиваемся от вопроса о нематериальных издержках этого процесса, имеющих отношение к культуре, правам человека, политическим свободам. Из предложенной формулировки также не следует, что бедняки "третьего мира" заинтересованы исключительно в улучшении своего материального положения. Но всетаки, когда большинство людей говорит о развитии, оно имеет в виду именно это.
Любая теория капитализма должна непременно затронуть вопрос о том, в какой мере капитализм как экономическая система благоприятствует процессу развития в современном мире. Говоря проще, вопрос заключается в том, в состоянии ли капитализм реализовать надежды, связанные с упомянутым представлением о развитии. Когда ставят этот вопрос, полезно вспомнить, что все страны, которые сегодня являются "метрополиями" передового индустриального капитализма, когда-то были "слаборазвитыми" со всеми очевидными признаками бедности - высокой детской смертностью, низкой средней продолжительностью жизни, скудным питанием, тяжелыми жилищными условиями, недостаточным образованием, неразвитой
системой здравоохранения и, наконец, малыми доходами. Любая страна Европы и Северной Америки двести лет тому назад могла быть отнесена к "третьему миру", а некоторые из них находились в бедственном положении еще совсем недавно.
Как явствует из содержания предшествовавших глав, история капитализма в этих странах - это история развития именно в том смысле, как указывалось выше. А если это так, то вопрос о капитализме и развитии следовало бы поставить несколько тоньше: допустимо ли предположить, что тот процесс развития, который имел место в Европе и Северной Америке, повторится в бедных странах "третьего мира"? Если такое предположение правомерно, то виды на будущее весьма оптимистичны. Тогда есть смысл посмотреть на сегодняшнюю Индию глазами Англии начала индустриальной революции с надеждой, что, двигаясь по этому пути, Индия все больше станет походить на Англию если не по другим аспектам, то, во всяком случае, по уровню материальной жизни. В этой связи может заинтересовать вопрос: на какой стадии развития находится любое конкретное государство в каждый данный отрезок времени, имея в виду, что отсталость, какой бы мучительной она ни казалась, - временное и даже необходимое условие неизбежного процесса подъема? ^
Справедливости ради следует отметить, что, когда социологи после второй мировой войны и особенно в 50-е и 60-е годы впервые обратили внимание на проблемы развития стран "третьего мира", среди них преобладали в основном оптимистические взгляды. Наглядной иллюстрацией этой, в то время весьма влиятельной, точки зрения может служить теория У. Ростоу^. В его работе Великобритания представлена в качестве первого государства, находящегося на стадии современного экономического роста (в чем никто и не сомневался), а также в качестве примера для подражания, которому предстоит последовать другим странам. Им придется, как считал Ростоу, пройти через те же самые стадии роста или развития, хотя, разумеется, в различные отрезки времени. Он вовсе не утверждал, что последовательное чередование стадий жестко детерминировано, что политические меры или

события не могут внести коррективы. Тем не менее, по мнению Ростоу, есть прямой смысл внимательно приглядеться к каждой стране "третьего мира" и поместить ее на траекторию движения, ориентируясь на исторический путь развития нынешней Великобритании.

Первой является стадия "традиционного общества" во всем его огромном экономическом и социально-политическом многообразии, но с присущей всем вариантам очень важной отличительной чертой - отсутствием или очень незначительным экономическим ростом. Ростоу особенно интересовали непременные условия, определяющие движение вперед с этой первоначальной стадии. В Европе они были технологического и социально-политического порядка; в остальных частях земного шара - во многом результатом европейского вторжения. При наличии необходимых предпосылок для развития, считал Ростоу, "традиционное общество" вступает во вторую стадию. В момент, когда он писал свою книгу, многие страны "третьего мира" якобы находились именно на данном этапе. На третьей стадии ("взлет") господствующее положение в обществе уже занимают передовые экономические силы и рост экономики становится устойчивым процессом. Четвертая стадия - "зрелость" - характерна для передовых индустриальных государств Запада. Ростоу полагал, что эта стадия обычно достигается примерно через 60 лет после "взлета" благодаря "мощному воздействию арифметики сложных процентов", или, другими словами, динамики накопления капитала, а также способности освоить современную технологию.
Главную исходную посылку теории Ростоу разделяла значительная группа специалистов^. Впоследствии, однако, его взгляды подвергли критике как этноцентрические и отражающие западные предрассудки, Но этот упрек несправедлив. Подобный подход к проблеме был не столько этноцентричным, сколько чересчур оптимистичным. Он предполагал, что общее направление развития предопределено и что при достаточном внимании к его внутренней логике у всех развивающихся стран прекрасные виды на будущее. Интересно отметить, что подобная радужная точка

151

зрения была свойственна не только ученым; она вдохновила и тех, кто стоял у руля политики в западных демократиях. Эти оптимистические идеи легли, например, в основу деятельности "Союза ради прогресса", с помощью которого Соединенные Штаты намеревались помочь Латинской Америке встать на путь развития. И хотя в последующей критике взглядов Ростоу было много справедливого, важно не упустить из виду позитивные стороны его теории, в которой наряду с экономикой учитывались также социальные, политические и культурные факторы, присутствовало глубокое осознание истории.
Работа Ростоу обеспечивала теоретическую основу для сравнения различных обществ друг с другом. В порядке более сбалансированной критики можно заметить, что он и его сторонники слишком свободно отождествляли модернизацию с развитием, предполагая, что современные технологические и экономические преобразования более или менее естественным путем вели к некоторым желаемым целям, в том числе и к такой важной, как уровень материальной жизни, сравнимый с жизненным уровнем богатых государств Запада. Вероятно, с самого начала следовало определить взаимосвязь модернизации с развитием не как историческую закономерность, а как гипотезу, в пользу которой можно было бы представить довольно убедительные доказательства.

С конца 60-х годов точка зрения Ростоу на развитие стала подвергаться все более усиливающейся критике и уступать место другим, значительно менее оптимистичным взглядам относительно перспектив стран "третьего мира" в рамках международной капиталистической системы. За удивительно короткий промежуток времени среди ученых и части политических деятелей Запада, имеющих отношение к рассматриваемым проблемам (не говоря уже об интеллигенции и политической элите "третьего мира"), стали преобладать более левые точки зрения. Сегодня это традиционная позиция многих представителей интеллигенции, которая требует пристального внимания. Необходимо, правда, подчеркнуть, что упомянутые выше оптимистические взгляды критиковались и рань152

uie, и именно в связи с сомнениями относительно радужных прогнозов^.
Когда сторонникам новой позиции приходится отвечать на вопросы о том, можно ли ожидать, что современные страны "третьего мира" пройдут через те же "стадии", которые пережили капиталистические экономики Англии и других западных государств, они обычно отвечают коротким "нет". Нынче эту точку зрения именуют "теорией зависимости" (более подробно об этом ниже). Ее приверженцы не составляют монолитную силу, в их среде существуют различные течения,- не всегда марксистской и даже не социалистической ориентации. Однако свой концептуальный инструментарий они заимствовали у марксизма вместе с резко антикапиталистической предвзятостью.
Наиболее значительным историческим источником данной теории является работа Ленина об империализме. Этот довольно посредственный и бедный оригинальными мыслями труд оказал тем не менее с момента своего выхода в свет в разгар первой мировой войны огромное влияние^. Находившийся под сильным впечатлением произведений более ранних авторов (в первую очередь Джона Гобсона и Рудольфа Гильфердинга), Ленин утверждал, что империализм - это неизбежное следствие капитализма на исторически более поздней или монополистической стадии, когда свободную рыночную конкуренцию заменяют крупные, мощные картели. Марксистские теоретики, а вместе с ними и Ленин объясняли эту предполагавшуюся необходимость двумя причинами: во-первых, поиском новых рынков сбыта и, во-вторых, поиском сфер приложения "избыточного капитала"^. Обе в свою очередь якобы явились результатом уменьшения конкуренции из-за концентрации капитала в гигантских корпорациях. Рынок сбыта и возможности для капиталовложений внутри страны становятся слишком ограниченными, и поэтому капиталист вынужден искать новые рынки и сферы для инвестирования капитала за ее пределами. Империализм есть военнополитический инструмент, с помощью которого, мол, достигаются эти экономические цели. Поскольку марксисты всегда считали государство исполнительным органом класса капиталистов, было нетрудно, оставаясь в рамках марксистской интерпретации, представить колониальную экспансию как прямое выражение экономических потребностей. Другими словами, становление колониальных империй Запада явилось непосредственным результатом "противоречий", присущих новейшему западному капитализму.
Между прочим, можно отметить, что помимо объяснения западной колониальной экспансии ленинская интерпретация империализма помогла разрешить две неприятные для марксистской теории проблемы. Одна, как уже упоминалось выше, касалась того досадного факта, что в западных странах предсказание Маркса об обнищании рабочего класса не сбылось. Вместо непрерывного обнищания положение "пролетариата" в передовых капиталистических странах постоянно улучшалось. Однако теперь появилась возможность тезис об обнищании, так сказать, экспортировать. Народы колоний можно было рассматривать как своего рода "внешний пролетариат" (это выражение принадлежит Розе Люксембург), подверженный процессу обнищания, а борьбу класса капиталистов с пролетариатом представить в виде борьбы колонизаторов с населением колониальных стран, в которой трудящиеся империалистических держав действуют заодно с местной буржуазией.

Таким образом, тезис об обнищании, которому отводилось центральное место в Марксовой драме о революционном освобождении, оказался спасительным путем для расширения его применения в глобальных масштабах. Кроме того, новая теория империализма помогла смягчить и разочарование, вызванное тем, что вопреки прогнозу Маркса рабочий класс Западной Европы и Северной Америки сделался не более, а менее революционным, а значит, и менее пригодным к участию в марксистских революционных движениях. В результате стало возможным утверждать, что попытки ревизии марксизма, усиление социал-демократии, профсоюзов, а также образование государства всеобщего благосостояния - это неотъемлемая часть процесса привлечения рабочих на сторону буржуазии. Но самое главное в том, что эта новая теория послужила Ленину оправданием важной для него стратегии: подготовки революции не в центре, а на
периферии капиталистического мира. Иначе говоря, теория империализма сперва узаконила большевистскую революцию в России, а затем и учение о том, что будущее социализма - в странах "третьего мира"^. Поэтому неудивительно, что эта теория империализма на протяжении более чем полустолетия занимала в марксистском учении весьма заметное место.
Тезис об империализме как неизбежном следствии развития передового (марксисты предпочитают слово "поздний") капитализма в свое время был темой горячих споров среди марксистов различных ориентаций^. Здесь нет нужды пересказывать разнообразные его толкования, существовавшие в марксистском лагере. Немарксистские экономисты по многим причинам сомневались в справедливости данного тезиса^. И что еще важнее - они поставили под вопрос описание динамики накопления капитала, которая якобы обусловливает неизбежность империализма. Эти экономисты не считали доказанным тот факт, что в поисках у себя дома рынков сбыта готовой продукции и возможностей для инвестиций развитый капитализм сталкивается с непреодолимыми проблемами. Сомнения возникали и в историческом плане, ибо фактическое развитие современного капитализма нельзя было достаточно убедительно объяснить исключительно экономическими интересами, а непременно в сочетании с совершенно неэкономическими побудительными мотивами, связанными с государственным могуществом и национальным этосом^. И в настоящее время историки спорят относительно того, представляли ли великие колониальные империи (скажем, Англия и Франция) в своей совокупности экономический актив или пассив. Другими словами, вполне возможно, что, по крайней мере в какой-то временной период, колониальные империи приносили государствам-метрополиям больше вреда, чем экономической выгоды.
Но для нашей полемики более существенное значение имеет вопрос о влиянии проникновения капиталистических "метрополий" в "периферийные" страны. Независимо от движущих сил и результатов имперской политики в самих странах развитого капитализма интересно знать, как эта экспансия сказалась на тех государствах "третьего мира", которые явились ее
объектом. Данная проблема - центральный пункт так называемой "теории зависимости". Согласно главному положению этой теории, развитие на периферии исказилось и даже затормозилось вследствие "господства" или проникновения туда сил международного капитализма. Исследуя данный тезис, необходимо проводить различие между фактами, свидетельствующими о такой зависимости, и предполагаемыми негативными последствиями данного состояния. Мало кто усомнится в том, что, когда мощная экономика вторгается в значительно более слабую, возникают отношения, которые с полным правом можно назвать "зависимыми". Если, скажем, корпорации Соединенных Штатов проникают в маленькое государство Центральной Америки, то справедливо говорить о его "зависимости" от американской экономики. Но спрашивается: так ли уж плоха такая зависимость для населения центральноамериканской страны, особенно если смотреть с точки зрения дополнительных шансов на продвижение по пути прогресса?

Сторонники теории зависимости ответили на этот вопрос с негативных позиций по нескольким причинам: решения, касающиеся политики в сфере национальной экономики, в таком случае принимаются за пределами страны и с учетом выгоды чужеземцев; структура национальной экономики перекашивается, поскольку направление ее развития определяется потребностями посторонних сил, а не внутригосударственной логикой; местное предпринимательство душится, нередко почти до полной ликвидации, то есть развитие местной индустрии сдерживается в угоду интересам иностранных компаний, занимающих господствующее положение в национальной экономике; и последнее, но не менее важное, - местное население неуклонно нищает, за исключением так называемой прослойки компрадоров, которые переходят на службу в иностранные корпорации^ ^. Этот взгляд на последствия капиталистического проникновения образно суммировал известный теоретик учения о зависимости Андре Гундер Франк, говоря о "развитии слаборазвитых" стран* ^. Другими словами, он полагал, что "слаборазвитость" "третьего мира" является не объективным условием, которое предшествует прихо156

ду международного капитализма в эти страны, а состоянием, возникшим под воздействием международного капитализма^.
Для целей нашей дискуссии "теория зависимости" имеет более важное значение, чем старое ленинское учение об империализме, которое даже с модификациями устраивает, пожалуй, лишь наиболее ортодоксальных марксистов. Это, однако, не должно затушевывать тот факт, что оно создало теоретические предпосылки и для тех вариантов "теории зависимости", авторы которых категорически отрицают всякую связь с марксизмом. Основными предпосылками являются положения о том, что, во-первых, капиталистической системе внутренне присуща потребность любыми средствами проникать в менее развитые страны и, во-вторых, последствия такого проникновения вредно сказываются на развитии этих стран. Ленин писал свое значительное произведение в то время, когда, несмотря на войну, еще существовали великие европейские колониальные империи. После окончания войны некоторые колонии просто перешли в другие руки. "Теория зависимости", однако, возникла в тот период, когда империи практически почти полностью распались и им на смену пришло большое число независимых государств. Если предметом прежней теории был колониализм, то теперь речь шла уже о "неоколониализме". Данный термин указывает на огромное разочарование, которое наступило, когда обнаружилось, что политическая самостоятельность необязательно равнозначна самостоятельности экономической, а может сочетаться с экономическим развитием в зависимом положении. Разочарование, имевшее место в регионах "третьего мира" в 60-е и в начале 70-х годов, совпало с резким оживлением неомарксизма среди западной интеллигенции. По причинам, которые почти не имеют никакого отношения к происходившим в "третьем мире" процессам, проблемы этих государств превратились в тот главный пункт, вокруг которого сплачивалось немалое количество представителей интеллигенции Запада^.
Наиболее ревностные приверженцы "теории зависимости" находятся не в странах Азии и Африки, которые недавно обрели независимость, а в Латинской

157

Америке^. Период больших ожиданий пришелся там на 50-е годы. Получило широкое распространение мнение, что главные государства региона (в первую очередь Бразилия, Аргентина и Мексика) уже готовы к успешному "взлету". Вместо этого, однако, стали нагромождаться экономические, социальные и политические проблемы. Концепция "зависимости" выросла не из марксистской догмы, а из конкретных попыток понять специфические ситуации. Так обстояло дело с двумя видными сторонниками этой теории - бразильцем Фернандо Кардозо и мексиканцем Пабло Казановой ^. Ни тот ни другой не были марксистами. Тем не менее оба полагали, что теории развития 50-х годов не могли достоверно объяснить происходившее. Наиболее значительными оказались труды Кардозо, которого можно считать "отцом" рассматриваемой "теории зависимости". Его идеи получили широкий резонанс не только в Латинской Америке, но и далеко за ее пределами.

По мнению Кардозо, нельзя рассматривать ситуацию в латиноамериканских странах только с экономических позиций или же как повторение европейского и североамериканского процесса развития. Необходимо, считал он, тщательно анализировать (как под углом зрения внутренней деятельности, так во взаимосвязи с внешними силами, то есть силами международной капиталистической системы, вторгающимися в страны Латинской Америки) различные политические группы, имеющие общие интересы. Кроме того, этот автор настаивал на выяснении взаимоотношений международного бизнеса (в первую очередь многонациональных корпораций), иностранных правительств с местными классами и социальными группами.
Очень важным во всем этом было то, что при исследовании в поле зрения постоянно находились взаимно перекрещивающиеся межнациональные связи (до тех пор большинство латиноамериканских ученых изучали свои собственные страны в отрыве от остального мира). Заслуживает всяческого внимания и блестяще проведенная Кардозо серия экономических, политических и социологических (особенно классовых) анализов.
Он всегда излагал свои выводы аргументированно и в сдержанной манере, избегая чрезмерного упрощенчества, которым скоро стали грешить последователи его метода^. Но таковы опасности, подстерегающие теоретика. "Теория зависимости" продолжает существовать в несколько видоизмененной форме. Она также приобрела международную известность, приняв более радикальную и промарксистскую окраску^, и является предметом активного изучения и жаркой полемики в "левых" кругах Европы и Соединенных Штатов. В Европе, которую никогда особенно не интересовала Латинская Америка, эту теорию старались приспособить для анализа ситуации в других регионах "третьего мира" ^, а в Соединенных Штатах ее связали с "мировой системой" Эммануила Уоллерстейна и иными методами, о которых шла речь выше.
"Теория зависимости" упоминается и в связи с критикой многонациональных корпораций, которые - при взгляде на мир с этих позиций, - разумеется, становятся "главными злодеями"^. Так, испанское слово "зависимость" превратилось в пароль радикальных студентов, совершенно далеких от испанской культуры и обучающихся в университетах Индии, Индонезии и Южной Кореи. Недавно один профессор Сеульского университета писал о "лихорадке зависимости" среди своих студентов. Далекие от радикализма экономисты и другие специалисты по развитию, разочарованные неудачами различных программ, начали со значительно большим доверием взирать на два ключевых исходных предположения "теории зависимости": капитализм делает страны "третьего мира" зависимыми и увековечивает нищету. Как в своем умеренном, так и марксистском варианте "теория зависимости" превратилась в важный элемент идеологии "третьего мира". На нее при любом удобном случае ссылались участники так называемой "группы 7 7" (фракция менее развитых стран) в Организации Объединенных Наций, где она помогала подкрепить требование "нового международного экономического порядка". Главным во всем этом является то, что основные причины слабого собственного развития пытаются обнаружить вне рамок национального государства, отнести их на счет деятельности международной капиталистической системы.
Сомнительно, чтобы с позиции "теории зависимости" можно было бы адекватно интерпретировать ситуацию даже в самой Латинской Америке^-. Но рассмотрим более общий вопрос о пригодности данного подхода для понимания связи капитализма с развитием. По мнению большинства экономистов, не относящихся к "левым" элементам, сделать это, исходя из первой общей предпосылки, где говорится о внутренней потребности капитализма в экспансии в менее развитые страны, вряд ли возможно^. "Третий мир" продолжает сохранять важное значение для экономики "метрополий" в качестве рынка сбыта, сферы приложения капитала и, наконец, в качестве источников сырья, однако хозяйства "метрополий" теснее связаны друг с другом, чем с "периферией".

Можно оставить в стороне вопросы сырья (особенно нефти), поскольку данная проблема занимает в "теории зависимости" весьма незначительное место, иначе пришлось бы иметь дело с обратной зависимостью. Мысль о том, что весь "третий мир" может стать недоступным в экономическом отношении, меньше бы встревожила, скажем, Соединенные Штаты, чем перспектива нарушения хозяйственных связей с любым высокоразвитым государством. Как уже указывалось выше, для наших рассуждений более важное значение имеет другая посылка теории - о неблагоприятном воздействии капитализма на развитие стран "третьего мира". Однако это предположение по меньшей мере довольно сомнительно. Его можно расчленить на два следующих утверждения: 1) прошлая отсталость - результат капиталистического вторжения; 2) причина нынешней отсталости - та же самая. Вторую часть предположения мы обсудим ниже, ибо с теоретической точки зрения вполне допустимо, что за период между прошлым и настоящим характер воздействия капиталистического проникновения изменился.

Однако если даже ограничиться только одним прошлым, то и тогда наша посылка выглядит неубедительно^. Можно, разумеется, себе представить, что в каких-то особых случаях последствия проникновения
капитализма на "периферию" в самом деле были скверными. Например, нетрудно представить свидетельства, что Великобритания преднамеренно душила текстильную промышленность Индии, желая сохранить индийский рынок для английского текстиля-^. Аналогичные эпизоды известны и из постколониального времени. В качестве примера можно привести операции некоторых корпораций Соединенных Штатов в Центральной Америке или французского капитала в Западной Африке.
Однако вряд ли кто-то сумеет убедительно доказать, что в целом капиталистическое проникновение нанесло ущерб экономике "третьего мира". Если взглянуть на Африку, то окажется, что хозяйства стран, меньше затронутых колониализмом, - скажем, Эфиопии - находятся в более плачевном положении, чем экономики государств, где воздействие колониализма было наибольшим (например, в Кении). Однако и в тех случаях, когда можно с полным правом говорить о колониальной "эксплуатации", колонизаторы оставили после себя элементы инфраструктуры (железные дороги и шоссе) и общественные институты (современную бюрократию и систему образования), которые следует рассматривать как ценное приобретение, благоприятствующее развитию в постколониальный период. Но если каким-то образом и удастся доказать (а это, по-видимому, невозможно), что богатство когда-то колониальных держав (прежде всего Великобритании, Франции и Голландии) хотя бы частично объясняется "эксплуатацией" колоний, то и тогда данное объяснение совершенно не подходит для некоторых главных индустриальных государств, не имеющих заметного колониального прошлого. В первую очередь это касается Соединенных Штатов, Германии и Японии. И наконец, необходимо иметь в виду, что если даже предположить, что зависимость ослабляет, подтачивает экономику, то отсюда еще не следует, что во всем виноват капитализм. И если международной капиталистической системе присущи всякого рода "неравенства", то нет оснований думать, что международная система социализма была бы более выравнивающей. Впрочем, нет нужды просто гадать, поскольку бывший Советский Союз и его промышб-160

161

ленные партнеры в Европе создали международную социалистическую систему, существенными чертами которой являлись и "неравенство" и "зависимость".

В "теории зависимости" - как она трактуется в наше время - упоминаются главным образом две действующие стороны: многонациональные корпорации и правительства стран "третьего мира". Существует широко распространенное предубеждение, что первые тормозят развитие, а вторые способствуют ему. Но опять же не следует подходить к данному вопросу слишком однобоко, доктринерски. Разумеется, есть многонациональные корпорации, чья деятельность сдерживает развитие, и правительства "третьего мира", чья политика ему содействует. Однако в целом более убедительно звучат утверждения с обратным смыслом. Как бы многонациональные корпорации ни грешили здесь и там, они являются наиболее важными каналами, по которым в страны "третьего мира" поступают финансовые средства и технологии, - центрами, где местный персонал обучается современным профессиям, - а также надежными источниками налоговых поступлений в казну "периферийных" государств^. Куда быстрее можно убедить в том, что во многих случаях правительства стран "третьего мира" серьезно препятствуют развитию^. Очень часто проводимая ими политика способствует увековечению отсталости. В этой связи можно назвать губительные для экономики социалистические эксперименты, правила и предписания, которые в угоду городскому населению искусственно сдерживают цены на продукты питания и тем самым тормозят развитие сельского хозяйства. Сюда же относятся притеснения преуспевающих экономически национальных меньшинств (например, индийцев в Восточной Африке или китайцев в Юго-Восточной Азии). Следует также упомянуть чрезмерное законодательное регулирование и лицензирование, которые мешают предпринимательству и международной торговле. Но даже когда политика правительства прямо не направлена против развития, его сковывают неэффективные действия управленческих структур (которые Гуннар Мюрдаль назвал "дряблым состоянием"), широко распространенная коррупция; эту довольно характерную особен162

ность "третьего мира" П.Т. Бауэр окрестил "клептократаей". Таким образом, предубеждения против многонациональных корпораций, а также предрассудки политических деятелей, которые отражает нынешняя "теория зависимости", не имеют под собой никакой эмпирической почвы^.
"Теория зависимости" - как в умеренном, так и в более радикальном варианте - стала сегодня частью хотя и расплывчатой, но все же влиятельной идеологии "третьего мира"^. Ее пропагандистов можно обнаружить в среде интеллигенции повсюду в мире, в том числе в самых престижных научных учреждениях западных стран. В силу очевидных причин эта идеология особенно привлекает политических деятелей, административных служащих и интеллигенцию "третьего мира". Политические предубеждения и предрассудки прямо служат интересам правящей элиты. Помимо этого, однако, они выполняют и весьма полезную психологическую функцию. Если причины отсталости лежат за пределами собственного общества, то это избавляет от довольно мучительного и весьма неприятного самокопания и обеспечивает "удобного внешнего козла отпущения". Такого сочетания политических и психологических мотивов вполне достаточно, чтобы объяснить популярность данной точки зрения в "третьем мире". Ее восприятие многими представителями западной интеллигенции требует более глубокого обоснования^.
Но вернемся к утверждению, что капитализм неблагоприятно повлиял на развитие стран "третьего мира". Эмпирическая база для подобного предположения весьма шаткая. Но есть одно обстоятельство, которое самым решительным образом лишает его вообще всякого основания. Развитие капитализма в странах Восточной Азии - наиболее убедительное эмпирическое опровержение "теории зависимости".

Подробно мы рассмотрим эти страны, которые представляют собой "второй случай" современного индустриального капитализма, в следующей главе, однако их место в настоящей дискуссии следует определить сразу же. Речь идет об успехах в развитии после второй мировой войны прежде всего, разумеется, Японии, за которой идут следом "четыре маленьких
б" 163
дракона" (Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур), а также, возможно, отдельные государства ЮгоВосточной Азии (в первую очередь Таиланд, Малайзия и Индонезия). Здесь налицо успехи не только экономического плана, которые сами по себе феноменальны, но и в социальной области (о чем говорилось выше): массы людей оказались вырванными из нищеты и перенесены в удобные или даже зажиточные условия материальной жизни при почти полной ликвидации привычных признаков отсталости, свойственных "третьему миру", и при сравнительно равномерном распределении доходов и богатства. Ни одно из этих явлений не укладывается в схему "теории зависимости". Чего стоит одна Япония, которую можно считать "типичной жертвой империализма".
Первый раз "чудо" свершилось в период Мэйдзи (просвещенного правления) после акта неприкрытой империалистической агрессии. Тогда, в 1853 г., в Токийский залив вошел корабль американского военноморского флота и коммодор Перри под дулами орудий заставил Японию устранить препятствия на пути проникновения в страну западных капиталистов. Второе "чудо" произошло после сокрушительного военного поражения во второй мировой войне, после атомной бомбардировки и оккупации страны американскими войсками (олицетворение "неоколониализма"). Сенсационные достижения "четырех маленьких драконов" также необъяснимы с позиции "теории зависимости". Все четыре государства могут служить классическим примером объектов "неоколониального" господства Соединенных Штатов и Великобритании, а в Гонконге колониальное правление сохранилось и по сей день.
Существует соблазн небольшие страны без видимого международного влияния вообще не принимать во внимание, как не имеющие значения для теории. Однако это было бы неверно, ибо, вместе взятые, они являются местом проживания значительного числа людей и играют заметную роль в мировой экономике. Япония же превратилась в одну из ведущих индустриальных держав мира, конкурирующую во многих областях со старыми "метрополиями" Запада. Значение Восточной Азии в исследовании интересующей нас
теории можно было бы сформулировать следующим образом: нельзя разрабатывать "теорию зависимости", игнорируя данный регион земного шара, однако объяснить его развитие, исходя из посылок этой теории, просто невозможно^.
Отвергая интерпретацию связи между капитализмом и развитием, предложенную как старыми, так и современными теоретиками империализма, необходимо сформулировать соответствующий контртезис, состоятельность которого мы постараемся аргументировать ниже.
Предположение: включение какой-либо страны "третьего мира" в международную капиталистическую систему обычно благоприятствует ее развитию.
Разумеется, данное предположение является гипотетическим. И то, что верно для "теории зависимости", справедливо и для контртезиса: отдельные несущественные случаи не могут опровергнуть его, но он окажется несостоятельным, если не выдержит испытания в важных регионах земного шара. Вместе с тем необходимо подчеркнуть одно существенное обстоятельство: из гипотезы не вытекает, что уже само включение в глобальную капиталистическую систему гарантирует развитие или что развитие имело место всякий раз, когда такое включение происходило. Любой из этих выводов был бы совершенно абсурдным. Гипотеза лишь указывает на то, что такое включение высвобождает силы, которые имеют тенденцию способствовать развитию.

Тема зависимости вполне преднамеренно оставлена здесь без внимания. Этим просто дается понять, что степень зависимости национальной экономики к вопросу развития отношения не имеет. Здесь вовсе нет попытки как-то предрешить вопрос о возможных издержках зависимости, прямо не связанных с экономическим развитием. К ним можно отнести политическую слабость, распад традиционных культур или ущемление национальной гордости. Подобные издержки могут порой иметь существенное, а в некоторых случаях даже решающее значение. Но рассматривать их здесь не имеет смысла, и не только потому, что они никак не связаны с вопросом развития, но также и потому, что они не имеют ничего общего с проблемой

165

капитализма. Иначе говоря, речь не идет о том, насколько экономическая мощь Соединенных Штатов в Латинской Америке превращает какое-либо государство региона в политическую пешку иностранной державы, подрывает исконную культуру или просто вызывает раздражение, поскольку страна кишит гринго. Вопрос ставится только так: имеет ли капиталистическая экономическая мощь тенденцию улучшать в совокупности, если не по каждому отдельному направлению, материальное положение большинства населения? Можно предположить, что подобная тенденция существует^-.
Сегодня от Чили до Китая все согласны с тем, что экономика, предоставляющая наибольший простор рыночным механизмам, функционирует эффективнее той, которая управляется централизованно. Необходимо отметить, что термин "функционирует" относится только к чисто экономическим процессам, прежде всего к хозяйственному росту, производительности труда и внедрению технологических новшеств. Другими словами, кто-то может разделять взгляд на влияние рыночных механизмов и тем не менее выступать за их ограничение (или устранение) по соображениям неэкономического порядка: ради осуществления идеи создания коммуны, достижения равенства и справедливости или, быть может, ради каких-то иных политических целей. Здесь нет пока необходимости обсуждать проблему враждебного отношения к рыночным механизмам вследствие наличия коммунистических идеалов или политических интересов, однако для наших рассуждений большое значение имеет вопрос о том, обеспечивает ли экономика, где господствует логика рыночных отношений, материальными благами всех жителей страны и происходит ли это при соблюдении в известной мере принципа "справедливого распределения".

Конечно, данная проблема в хакой-то мере уже рассматривалась выше в связи с капиталистическими странами Запада. Теперь необходимо исследовать, проявляет ли себя в нынешнем "третьем мире" тот самый "рог изобилия", который характерен для западной капиталистической экономики. Правда, многие из тех, кто с похвалой отзывается о рыночных механиз166

мах, старательно избегают употреблять термин "капитализм". Достаточно вспомнить хитроумные приемы нынешнего китайского руководства, к которым оно прибегает, чтобы описать радикальные изменения в социалистической экономике с использованием марксистских терминов и концепций. Все это очень интересно, но нам нет необходимости следовать данному примеру. В соответствии с ранее высказанным определением капитализма через рыночные механизмы и невзирая на существующее общее согласие (ведь в будущем могут возникнуть разногласия или - что еще важнее - появится свидетельство преимуществ социалистической экономики), есть необходимость сформулировать следующую гипотезу: более эффективные производительные силы капитализма, характерные для передовых индустриальных государств Запада, проявляют себя постоянно там, куда проникает глобальная капиталистическая система.

Вместе с тем здесь уместно предостережение. Было бы серьезной ошибкой предположить, что только капитализм может генерировать экономический рост. В последние десятилетия вся мировая экономика феноменально увеличилась, и практически для всех стран был характерен положительный хозяйственный рост^. Это утверждение распространяется и на группу слаборазвитых стран. Так, между 1955 и 1970 гг. в этих государствах в совокупности валовой национальный продукт (ВНП) увеличился в целом на 5,4, а на душу населения -на 3,1 процента. В период между 1970 и 1980 гг. эти показатели составляли соответственно 5,3 и 3,1 процента (различие в увеличении ВНП вообще и на душу населения в частности объясняется, разумеется, ростом числа жителей). Такими же темпами экономический рост продолжался и в начале 80-х годов, несмотря на общий спад производства в мире, а в отдельных странах рост экономики превышал аналогичные показатели западных государств. С 1955 по 1980 г. объем производства в мире (то есть ВНП всех стран, вместе взятых) - в реальном долларовом выражении с учетом инфляции - утроился. За тот же период совокупный ВНП на душу населения удвоился, несмотря на то что число жителей на

167

планете возросло за четверть столетия с 2,8 млрд. до 4,4 млрд. человек.
Впечатляющая картина. Но заслугу в этом нельзя приписывать только капитализму. Современные технологии практически в любой экономической системе способствуют гигантскому увеличению производительных сил и, следовательно, экономическому росту. Более того, можно утверждать, что любая страна, даже с весьма скромным арсеналом современной технологии, должна приложить заметные усилия, чтобы потерпеть неудачу с экономическим ростом. Отсутствие роста, таким образом, - это своего рода "политическое достижение"^. Поэтому речь идет вовсе не о том, что только капитализм в состоянии обеспечить экономический рост. Скорее можно сказать, что капитализм создает для экономического роста более надежную и прочную базу и что капиталистическая экономика динамичнее с точки зрения восприимчивости к нововведениям и гибкости. И опять же в этом нет ничего таинственного. Причины кроются в уникальной способности рынка стимулировать и рационализировать экономику.
Вместе с тем следует согласиться с критиками капитализма, которые заявляют, что экономический рост или любой другой показатель хозяйственной деятельности, включая такие качества, как восприимчивость к нововведениям и гибкость, не следует отождествлять с развитием. В этом критики чрезмерного увлечения темпами роста, или "ростомании", совершенно правы. Вполне возможно существование в высшей степени динамичной экономики среди всеобщей нищеты. Например, в 70-е годы кто-то охарактеризовал Бразилию как "Швецию в условиях Индии", где современный, высокоразвитый в технологическом отношении и богатый сектор экономики соседствует с самой ужасной бедностью. Именно поэтому, исследуя взаимосвязь между капитализмом и развитием, необходимо ответить на два принципиальных вопроса: 1 ) каким образом экономический рост сказывается на жизненном уровне основной массы населения? 2) как распределяются полученные от этого роста блага? Выше уже указывалось, что оба вопроса относятся к разным вещам. Первый касается абсолютного уровня материальнои жизни, второй же - распределения доходов.

Римско-католические богословы внесли в дискуссию несколько неуклюжее, но полезное выражение: "предпочтительный выбор в пользу бедных". Данная фраза указывает на важный нравственный принцип, в соответствии с которым критерием человеческого общества должно быть его отношение к беднейшим слоям населения. Лежащие в основе данного принципа соображения религиозного и этического порядка выходят за рамки настоящей книги, однако сам принцип чрезвычайно удобен для оценки развития. Если все не сводить лишь к механическому сложению экономических показателей, то тогда развитие должно означать, что бедные стали жить лучше - быть может, не все, но большая их часть. В этом смысле выражение "предпочтительный выбор в пользу бедных", отражающее христианскую этику, можно перевести на язык социальной науки. И именно в этом смысле рассматриваются здесь два упомянутых выше принципиальных вопроса.

Важным элементом теории "третьего мира" является мысль о том, что положение бедных в слаборазвитых странах постоянно ухудшается^. Данная точка зрения тесно связана с представлением об "увеличении разрыва" между развивающимися и развитыми странами. И вновь необходимо отметить наличие в данном вопросе безусловно идеологического аспекта. Кроме того, существуют трудности и чисто методологического плана. Дело в том, что наблюдаются огромные расхождения в сведениях, касающихся отдельных сторон проблемы бедности, которые представляют различные правительственные и международные организации и даже отдельные их филиалы^". Если вспомнить о жарких дебатах относительно масштабов и критериев бедности в Соединенных Штатах и других странах Запада, которые имели место в прошедшие десятилетия, то сразу станет ясно, что было бы наивно рассматривать поступающие из государств "третьего мира" сведения в качестве надежной базы для анализа. Правительства этих стран обычно собирают нужные данные весьма неумело, не в полном объеме и часто не располагают статистическим аппа169

ратом и методами, необходимыми для обработки собранных фактов. Сюда следует добавить, что значительное число правительств (прежде всего, но не обязательно диктаторских) порой преднамеренно подтасовывают сведения о положении населения, представляя его, в зависимости от сиюминутных политических целей, лучше или хуже, чем на самом деле. Что же касается международных организаций (за исключением, пожалуй, Международного банка реконструкции и развития), то они, как правило, привыкли полагаться на данные, которыми их снабжают национальные правительства.
Несколько лет тому назад некий американец посетил статистическую службу министерства сельского хозяйства одной из стран "третьего мира". Сопровождавший его местный чиновник показал ряды новеньких компьютеров, только что полученных от какогото западного государства по программе помощи в развитии. Небольшая армия программистов деловито суетилась, закладывая в ЭВМ сведения, посыльные подхватывали огромные кипы печатного материала, доставляя его в высшие эшелоны власти, где принимались политические решения. Американец заявил, что потрясен увиденным. Чиновник улыбнулся и заметил: "У нас здесь новейшие машины. Выглядят, будто прибыли из XXI века. И это тем более так, поскольку все данные - чистейшая фантастика".
Подобного рода обстоятельства, обычно упускаемые из виду, объясняют типичные расхождения в оценках положения населения, вырабатываемых в столице (то есть там, где расположено статистическое ведомство) и наблюдаемых на местах. Обыкновенно первые видят ситуацию в более мрачных красках, чем вторые. Ричард Кричфилд, посвятивший многие годы изучению деревенской жизни в различных уголках земного шара, неоднократно бывал свидетелем драматического улучшения условий быта крестьян, которое проходило незамеченным или игнорировалось в столицах. В недавно изданной книге он следующим образом суммировал свои наблюдения: "Налицо более счастливый финал, чем я приготовился описать, когда десять лет назад приступил к исследованиям. Тогда у меня было неприятное и традиционное ощущение

170

приближающегося апокалипсиса... С тех пор я обнаружил, что живая нелогичность куда полезнее"^.
Ник Эберштадт, специалист по вопросам демографии, заявил, что при изучении проблем бедности необходимо концентрировать внимание на "физиологии" развития, то есть на изменениях в основных демографических показателях, получаемых во время переписи населения, а не на сведениях экономического характера, как это принято^. Дело в том, что данные переписи хотя бы до известной степени достоверны в сравнении с цифрами, которые свидетельствуют о среднем доходе бедноты. К примеру, сведения о средней продолжительности жизни и детской смертности позволяют более или менее уверенно сделать выводы относительно положения конкретной группы людей. Кроме того, есть основания полагать, что необработанные данные переписи, если они вообще доступны, реже подвергаются преднамеренному искажению. чем экономические показатели. Чаще всего такое происходит с информацией о доходах. Как подчеркивал Бауэр, снижение смертности - это негативный экономический показатель, поскольку с каждым дополнительным человеком уменьшается доля ВНП, которая приходится на душу населения. Он, в частности, сказал: "С рождением ребенка сразу же уменьшается доля дохода на каждого человека как в рамках семьи, так и в масштабах всей страны. Но причиняет ли это родителям страдания? Было бы им лучше, если бы они вообще не имели детей или если бы некоторые из них умерли? "^

Эберштадт сравнивал уровень развития капиталистических и социалистических стран "третьего мира", используя основные демографические показатели. Если брать среднюю продолжительность жизни и детскую смертность (а второй показатель обычно определяет первый), то видно, что ситуация улучшилась повсеместно. Объясняется это опять же прежде всего модернизацией, а не специфической социальноэкономической системой. Элементарная гигиена, лучшее питание, усвоение хотя бы простейших приемов ухода за ребенком, медицинская помощь, улучшение качества питьевой воды - все эти факторы в состоянии в самые короткие сроки разительно изменить демографические показатели, что в действительности и произошло в большинстве слаборазвитых стран.
Если же кто-то пожелает узнать положение бедных слоев населения в различных социально-экономических системах, то ему придется посмотреть, насколько демографические данные в каждом из интересующих его государств отклоняются (и в какую сторону) от идущей вверх "средней демографической кривой". Например, на Кубе непосредственно в послереволюционный период (1960 - 1969 гг.) средняя продолжительность жизни снизилась. Затем наблюдалось улучшение, однако более скромное, чем в других странах Карибского бассейна. Эберштадт полагает, что увеличение средней продолжительности жизни на острове уходит своими корнями в дореволюционный период: ведь в 50-е годы Куба считалась самой здоровой страной региона. Какими бы ни были причины, но революция сперва сдержала поступательное движение в области здоровья нации, а потом позволила упомянутой "кривой" продолжить прежний путь вверх. Другим - и более важным - примером может служить Китай, где после так называемого "большого скачка" 1958 г. демографическая ситуация резко ухудшилась. С тех пор положение со средней продолжительностью жизни изменилось к лучшему, напоминая развитие, характерное для Индии. Китайские успехи, правда, не идут ни в какое сравнение с огромными достижениями в данной области Тайваня и других капиталистических государств Восточной Азии. И наконец, сопоставив в качестве последнего примера две Кореи, мы увидим, что показатели средней продолжительности жизни на юге выше, несмотря на лучшие стартовые позиции к моменту разделения в северной части полуострова.
В любой дискуссии относительно положения бедноты в "третьем мире" значительное место всегда занимает вопрос о голоде. Эберштадт убедительно доказывает, что детская смертность - самый надежный индикатор голода, ибо прежде всего страдают дети. В отдельных менее развитых странах (например, в Мексике, на Филиппинах и в Таиланде) детская смертность резко снизилась. Даже в Индии и Индонезии, которые не могут похвалиться большими достижениями на этом поприще, она с 50-х годов уменьшилась более чем наполовину. Сведения, касающиеся Кубы, отражают упомянутую выше общую тенденцию, однако не превосходят данные, характерные для других государств Карибского бассейна (например, Ямайки), или те, которые можно было экстраполировать, основываясь на цифрах дореволюционного периода.
Как теперь стало известно и признано самим правительством, Китай в 60-е годы пережил серьезный голод, который явился следствием ошибок, допущенных маоистами в аграрной политике. В то же время Индия совершила "чудо", которое непосредственно связано с так называемой "зеленой революцией" (событие технологического порядка, не имеющее отношения к любой конкретной социально-экономической системе), а также с тем обстоятельством, что, в отличие от индустриальных секторов экономики, сельское хозяйство функционировало почти исключительно по правилам капиталистического предпринимательства^. К радикальным переменам в Китае, которые произошли в последнее время, необходимо отнести высвобождение аграрного сектора от пут социалистической системы. Результатом явился быстрый и резкий подъем сельскохозяйственного производства, который, по всем имеющимся данным, принес ощутимую выгоду прежде всего деревенской бедноте^ ^

Подводя итог, следует отметить, что достижения социалистических стран "третьего мира" в деле улучшения жизненных условий населения (большинство которых относится, конечно же, к беднякам) едва ли можно назвать выдающимися или оправдывающими чрезмерные идеологические претензии в этом направлении. Они ничуть не лучше, чем во многих странах "третьего мира", где существует капиталистическая система. Но еще важнее тот факт, что целый ряд капиталистических стран, особенно в Азии, добился более значительных результатов, чем любое социалистическое государство. Как показало развитие сельского хозяйства в Индии и Китае, переход от социалистической к капиталистической аграрной политике способствует резкому улучшению условий жизни деревенской бедноты. Этот вывод имеет особое значение, поскольку, по общему признанию (включая и
специалистов по развитию "слева"), сельское хозяйство - ключевой сектор, определяющий успешное развитие, а значит, и судьбу городской и деревенской бедноты.
Теперь можно сформулировать следующую гипотезу: капиталистическое развитие вероятнее, чем социалистическое, способно улучшить материальные условия жизни людей современного "третьего мира", в том числе и его беднейших слоев. (Из данной гипотезы вовсе не вытекает, что капиталистический путь развития автоматически и повсюду дает подобный эффект, в ней лишь указывается на степень вероятности.)

Можно с уверенностью сказать, что подавляющее большинство бедняков прежде всего заинтересовано в улучшении собственных жизненных условий, а не в сопоставлении себя с другими группами людей. И не бедные слои общества, а в первую очередь интеллигенция проявляет интерес к "равенству". Именно поэтому, измеряя развитие в соответствии с принципом "предпочтительного выбора в пользу бедных", куда важнее обращать внимание на абсолютный уровень материальной жизни, а не на относительное распределение доходов. Однако последней проблемой также необходимо заняться, потому что ей отводится заметное место в нынешних дебатах, а также в связи с наличием значительного неравенства в доходах. И хотя это обстоятельство не помеха для улучшения жизненных условий бедноты, оно имеет тенденцию генерировать социальные и политические напряженности, которые препятствуют развитию.
Бытует мнение, что выбор между капиталистической и социалистической моделями развития равнозначен выбору между экономическим ростом и равенством^. Другими словами, даже социалистические теоретики признают, что капитализм лучше приспособлен для скорейшего экономического роста, но вместе с тем все согласны с тем, что цена этому - более высокая степень неравенства. Оставим пока в стороне вопрос о том, не является ли подобная цена вполне подходящей платой за значительно возросший уровень материальной жизни, который связан с успешным экономическим развитием. Перед нами другой, весьма существенный вопрос: действительно ли нужно выбирать одно из двух?
Все. что говорилось выше о ненадежности статистических данных в "третьем мире", в равной степени относится к сведениям, касающимся распределения доходов. Это тем более так, поскольку "равенство" - официально провозглашенный идеал многих (и не только социалистических) стран "третьего мира". Поэтому всегда налицо соблазн подтасовать цифры таким образом, чтобы они демонстрировали заметное продвижение по пути к намеченной цели. С другой стороны, когда возникает потребность критиковать какую-то страну за проводимую ею политику развития или по какой-либо другой причине, то часто появляется искушение подробно остановиться на предполагаемом неравенстве. Среди экономистов существует довольно распространенное, хотя и не бесспорное, представление, что эффект Казнеца, о котором говорилось выше, при рассмотрении отдельных аспектов истории Запада, сегодня наблюдается и в "третьем мире". Исключение допускается для некоторых стран Восточной Азии, о которых пойдет речь в следующей главе. Иными словами, подавляющее большинство экономистов считает, что, согласно имеющимся данным, неравенство в доходах увеличивается на начальных стадиях экономического развития, а позднее это различие сглаживается^. Вера в справедливость эффекта Казнеца привела к заключению, что вмешательство распределительной власти необходимо для компенсации неравенства, которое иначе будет возникать "естественным путем". В связи с этим встает важный вопрос об основных механизмах выравнивания и об их восприимчивости к правительственному вмешательству. Какие экономические процессы способствуют более равномерному распределению доходов и в какой мере правительственная политика в состоянии воздействовать на эти процессы?

Густав Папанек, потративший многие годы на межгосударственные исследования в области распределения доходов, утверждал, что в любом процессе выравнивания главное место принадлежит заработкам неквалифицированных рабочих^. Он считал, что по мере увеличения этих заработков распределение дохо175

дов становится более равномерным. По мнению Папанека, тем, кто интересуется "равенством", надлежит сосредоточить свое внимание на том, как различные стратегии развития влияют на заработную плату именно этой категории работников. На основании данных статистики следует выяснить, улучшается ли доход неквалифицированных рабочих быстрее, чем средний доход на душу населения в целом по стране (своего рода статистическая коррекция "предпочтительного выбора в пользу бедных").
Папанек, не в пример Эберштадту, полностью пренебрегает социалистическими странами и различает в остальных государствах "третьего мира" три стратегии развития: 1) частнопредпринимательскую, ориентированную на экономический рост, или, если хотите, капиталистическую стратегию (как, например, в государствах "четырех маленьких драконов" Восточной Азии, а также в Индонезии и Пакистане в 60-е годы): 2) "модифицированный капитализм", предусматривающий существенное вмешательство государства путем контроля над заработной платой и ценами (Индонезия и Пакистан в 70-е годы и многие африканские страны); 3) "популистские стратегии", связанные с еще более мощным государственным воздействием через национализацию и административное регламентирование (примером могут служить Индия и Танзания). Результат исследований Папанека однозначен: если рассматривать положение с точки зрения доходов беднейших слоев населения, измеряемых заработками неквалифицированных работников, то "популистские" стратегии наихудшие: "модифицированный капитализм" - уже лучше: стратегия ничем не сдерживаемого экономического роста - самая успешная.
Папанек, однако, не ограничился всего лишь констатацией факта. Ему хотелось дать ему объяснение. По словам Папанека, перераспределительная политика правительства стимулирует (разумеется, непреднамеренно) неравенство не только потому, что сдерживает рост экономики, но и потому, что искажает естественный экономический процесс с помощью политических мер. Прежде всего это проявляется в тенденции создавать "защищенный слой" (состоящий преимущественно из городских квалифицированных рабочих), который извлекает выгоду из этой политики и в силу этого порождает трудности экономического подхода для других слоев общества^ ^. Осуществляющие подобную политику правительства склонны искусственно занижать цены на сельскохозяйственную продукцию, уменьшая тем самым доходы сельских жителей, которые в странах "третьего мира", конечно же, представляют большинство населения. Когда администрация избирает еще более жесткий "популистский" курс, обычно появляются дополнительные негативные факторы (нерентабельные отрасли промышленности, огромные инвестиции в капиталоемкие "великие" проекты), которые отрицательно сказываются на заработках неквалифицированных работников.
Из данного анализа, однако, вовсе не вытекает - и это нужно особо подчеркнуть, - что правительство не в состоянии что-либо сделать для улучшения распределения доходов. Как указывает Папанек, выравниванию заработков способствует расширение возможностей получения образования, создание условий, облегчающих бедным приобретение собственности (особенно земельной), поощрение инвестиций в трудоемкие программы, отказ от преимущественного экспортирования и содействие индустриализации, а также устранение юридических или социальных барьеров на пути трудоустройства. Последнее в первую очередь касается социального статуса женщин, дискриминации отдельных групп населения по расовому, кастовому или религиозному признаку. Но самое главное заключается в том, что политика администрации, имеющая целью контролировать экономический рост и, таким образом, добиваться равенства, как правило, дает прямо противоположные результаты. "Популистские" стратегии, замедляя экономическое развитие, тем самым уменьшают количество рабочих мест, что сильнее всего отражается на беднейших слоях населения как с точки зрения абсолютного уровня жизни, так и сравнительного дохода. (И хотя Папанек этого не делает, но те же самые рассуждения можно отнести и к социалистическим стратегиям.) Следовательно, выражение "предпочтительный выбор в пользу бедных" можно истолковать как выбор стратегии капиталистического развития^ ^.

Предположение: капиталистическое развитие, ведущее к быстрому и трудоинтенсивному экономическому росту, с большей вероятностью способно выравнивать распределение доходов, чем стратегия преднамеренного, поощряемого правительством перераспределения доходов.
И вновь хочу указать на то, что данная гипотеза преднамеренно сформулирована как вероятность. Капитализм в такой же мере не может гарантировать большего равенства, как и более высокого материального благополучия. Каждая стратегия развития содержит в себе элемент неопределенности; ей могут угрожать самые непредвиденные беды, чреватые самыми неожиданными последствиями. А это означает, что вероятностный характер всякого социологического прогноза логически обусловлен той ситуацией, в которой находятся принимающие решения политики, подчас вынужденные идти на риск. Любая стратегия развития есть рискованное предприятие, в какой-то степени азартная игра. Материалы данной главы свидетельствуют о том, что ставить на капитализм все-таки надежнее. Есть основания думать, что сегодня данная точка зрения завоевывает в странах "третьего мира" все большее число сторонников.

Глава седьмая

ВОСГОЧНОАЗИАТСКИЙ КАПИТАЛИЗМ. "ВТОРОЙ ВАРИАНТ"
С Японией (и в несколько меньшей степени с другими капиталистическими странами Восточной Азии) у людей на Западе связаны определенные визуальные образы: небоскребы с гирляндами неоновых рекламных огней, мигающих японскими иероглифами; пожилые дамы в кимоно, выходящие из вагонов скоростных электричек: покой и тишина буддистских монастырских садов, зажатых среди шумных городских кварталов Токио, Сеула или Тайбэя. Модернизм и даже супермодернизм проникли в цивилизацию, которая и сейчас резко отличается от западной. Именно это наложение определяет теоретическую проблему, которую предстоит рассмотреть в настоящей главе и которая имеет огромное практическое значение. Короче говоря, Япония - первая незападная страна, добившаяся статуса передовой индустриальной державы. Более того, она сумела это сделать в рамках экономической системы, которая, несмотря на существенные отличия от западной модели, по своему характеру является, несомненно, капиталистической. Таким образом, Япония стала важным элементом "мировой системы" индустриального капитализма. Уже один только этот факт требует, чтобы в любой теории капитализма было уделено серьезное внимание Японии. Кроме нее, на глубокий теоретический анализ могут претендовать также "четыре маленьких дракона" (Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур), каждый из которых проделал свой путь к экономическому процветанию и в состоянии подчеркнуть и модифицировать представления, сложившиеся под влиянием японского урока. И теперь создается впечатление, что динамизм восточноазиатского капитализма вышел далеко за границы Сингапура (который благодаря своему национальному составу является своего рода форпостом Восточной Азии) и проник в страны АСЕАН,

179

прежде всего в Малайзию, Индонезию и Таиланд. Другими словами, перед нами проблема, внушительная по географическим и демографическим масштабам.

Мы считаем, что новый восточноазиатский капитализм достаточно своеобразен, чтобы претендовать на особое место или именоваться "вторым вариантом". Иначе говоря, Восточная Азия вызвала к жизни новый тип, новую модель индустриального капитализма^. С этих позиций можно, сопоставляя пункт за пунктом, выявлять сходства и отличия западного и восточноазиатского вариантов этого феномена. Сама возможность делать это - большое теоретическое преимущество. Такую ситуацию можно сравнить с успехом, скажем, зоолога, изучавшего определенный вид животных в одних природных условиях и неожиданно обнаружившего тех же самых животных, благополучно живущих в иной среде. Данное обстоятельство позволит зоологу по меньшей мере определить, какие качества специфически видовые, а какие обусловлены особенностями среды обитания. Теперь именно в таком положении оказались социологи, получившие возможность обоснованно решать, какие особенности западных обществ внутренне присущи "индустриальному капитализму", а какие возникли под влиянием западной истории и культуры. Нужно постараться понять Восточную Азию, чтобы лучше понимать Запад, представить себе и, возможно, спрогнозировать развитие в незападных странах, где складывается капиталистическая экономика^.

По отдельным наиболее рельефным особенностям, свойственным восточноазиатским странам, существует довольно устойчивое единое мнение^. Считается, что они уже создали вполне современные индустриальные экономики капиталистического образца и продемонстрировали достаточно высокие темпы экономического роста даже в периоды спада производства (например, после нефтяного кризиса начала 70-х годов). Темпы прироста валового национального продукта увеличились с 7,8% в 1955 г. до 9,5% в 1975 г., что составило более 5% на душу населения. Кроме того, этим государствам удалось ликвидировать ту разновидность нищеты, которая обычно ассоциирует180

ся с "третьим миром" (о чем свидетельствуют условия материальной жизни самых бедных слоев населения), и создать экономики, ориентированные во многом на экспорт.
В этом "четыре маленьких дракона" обогнали Японию, которая, располагая обширным внутренним рынком, в период наивысшего расцвета экономики в меньшей степени, чем Западная Европа, зависела от международной торговли, И хотя восточноазиатские страны значительно отличаются Друг от друга в политическом плане, для них всех характерна активпая роль управленческих государственных структур в организации процесса развития^. Если не принимать во внимание народное образование, то в остальном эти страны нельзя отнести к типу государств всеобщего благосостояния (правда, в Японии положение начинает меняться). Именно поэтому у них сравнительно низкие налоговые ставки. И наконец, для всех этих стран характерна высокая норма сбережений, поощряемая налоговым законодательством, высокая производительность труда (особенно среди так называемых "голубых воротничков") и чрезвычайно позитивная трудовая этика.
Выше мы уже употребляли слово "модель". И нужно отметить, что здесь это понятие имеет двоякий смысл: с одной стороны, оно обозначает какой-то конкретный тип или образец, а с другой - пример для подражания. Оба эти значения часто фигурировали в недавних дискуссиях, касавшихся Восточной Азии: однако необходимо помнить, что одно не обязательно подразумевает и другое. Только что перечисленные характерные признаки интересующих нас стран кажутся достаточно отчетливыми, чтобы позволить нам говорить о восточноазиатской "модели" индустриального капитализма, в смысле типа или образца, отличающегося от западного. Отсюда вовсе не вытекает, что данную "модель" можно с успехом перенести в другие части земного шара. Возможно, это связано со своеобразными историческими условиями или уникальными социально-культурными особенностями развития Восточной Азии. Допустимость использования здесь термина "модель" нельзя считать само собой разумеющейся: это можно будет определить

181

лишь в дальнейшем, после более глубокого уяснения "второго варианта".
Совершенное Японией после второй мировой войны "экономическое чудо" хорошо известно^. Все началось в 1948 г., через три года после сокрушительного поражения и разрушений, причиненных войной, когда страна все еще находилась под военной оккупацией. В 1953 г. экономика Японии уже достигла предвоенного уровня по объему ВНП. И с тех пор высокие темпы экономического роста остаются неизменными. Между 1952и 1963 гг. валовой национальный продукт почти утроился, увеличиваясь ежегодно на 9%. За тот же период выпуск промышленных товаров возрос в 6 раз, а потребление удвоилось. С началом триумфального марша экономики и до, скажем, 1970 г. Японии не только удалось утвердиться как мощной индустриальной державе, но практически искоренить нищету, обеспечив народу такой жизненный уровень, который присущ только наиболее богатым западным странам. Выражение "экономическое чудо" здесь вполне уместно. Но нетрудно вспомнить, что аналогичный эпитет использовался в тот же самый период для обозначения быстрого развития Западной Германии. И в самом деле, оба эти случая довольно схожи - два индустриальных гиганта, восставших из развалин и пепла второй мировой войны. Другими словами, ни та ни другая страна не отправилась к своему "экономическому чуду", так сказать, с нуля. Обе страны пережили индустриальные революции главным образом еще в XIX в. Известно, что между 1890 г. и второй мировой войной темпы экономического роста в Японии были самыми высокими в мире ц составляли ежегодно около 3,5%. Таким образом, послевоенное восстановление и расцвет японской экономики можно рассматривать как первоначальное вхождение в современную стадию хозяйственного развития. Однако в свете анализируемых нами теоретических проблем важнейшим феноменом является "модель развития Мэйдзи" (если ее можно так назвать), то есть случившееся в Японии в период между 1868 и 1912 гг.^

А эти события действительно заслуживают названия "чуда", причем не в меньшей, а, быть может, и в большей степени, чем совсем недавнее прошлое Японии. Три даты маркируют быстрые темпы развития: 1853 г. - флотилия коммодора Перри входит в Токийский залив, вынуждая Японию открыться для торговли с Соединенными Штатами и, как следствие, с другими главными государствами Запада; 1868 г. - так называемая реставрация Мэйдзи, более или менее бескровный переворот, свергнувший власть династии Токугавы и давший толчок лихорадочному процессу развития; 1905 г. - разгром России, одного из наиболее могущественных в военном отношении государств, как на суше, так и на море. Более непостоянным выдался 1912 г., который ознаменовал окончание революционного периода. Тем не менее к началу первой мировой войнЬ1 Япония, можно считать, завершила начальный период трансформации.
Период Мэйдзи был и в самом деле революционным; тогда быстро и осмотрительно совершился переход от феодализма к капитализму^. В связи с этим возникает интересный вопрос: в какой мере главные действующие лица этой драмы, представители буржуазно-дворянской элиты Мэйдзи, осознавали то, что делали? В провозглашенных целях переворота вовсе не значилось введение современного капитализма. В первую очередь намечалось укрепить военную мощь страны, чтобы обеспечить ее независимость и перед лицом западного империализма избежать судьбы, постигшей Китай. Главный лозунг "сонно джой" означал: "Чти императора, изгоняй варваров". Он был скорее направлен против, а не в поддержку модернизации. Пожалуй, это был один из часто повторяющихся исторических парадоксов, когда можно было воспротивиться "варварам", только сделавшись похожим на них. Но как бы там ни было, один из наиболее завораживающих аспектов революции Мэйдзи является та осмотрительность, с которой ее организовала и осуществила высокообразованная и вдумчивая элита. К драматическим эпизодам того периода можно отнести миссию Томоми Ивакуры, в ходе которой большая, тщательно подобранная группа официальных лиц посетила ряд западных стран, чтобы выяснить, какие из общественных институтов могли бы служить Японии образцами для подражания. Соединенные Штаты с энтузиазмом встретили делегацию Ивакуры - президент устроил для экзотических гостей великолепный прием; интерес проявили Великобритания и Франция. Но самое глубокое впечатление на посланцев произвела Германия Бисмарка, некоторые рекомендации, полученные от "железного канцлера", были учтены по возвращении домой. Бисмарк, в частности, посоветовал полагаться на собственный капитал и избегать иностранных задолженностей, сделать так, чтобы японская конституция обеспечивала независимость императора и не предоставляла слишком много власти парламенту.
Революция носила политический, правовой, социальный и экономический характер. Крепостное право и все другие феодальные привилегии были ликвидированы. Убытки аристократов, лишенных преимуществ, компенсировали наличными деньгами и облигациями, которые полагалось инвестировать в экономику. Таким путем довольно ловко (а может быть, по счастливой случайности) одновременно решили две проблемы: во-первых, у аристократов отобрали привилегии, но в полной мере вознаградили за принесенные жертвы, чтобы не допустить перехода их в перманентную оппозицию к новому строю, хотя, конечно, наблюдались отдельные вспышки недовольства, и, во-вторых, вероятно помня доброжелательный совет Бисмарка, аккумулировали у себя дома необходимый для индустриализации инвестиционный капитал. Следует также отметить, что наряду с устранением феодализма была проведена своего рода земельная реформа, которая предвосхитила реформу, осуществленную после второй мировой войны, и, видимо, подтвердила широко распространенную точку зрения, что аграрное государство нельзя реформировать, не изменив систему землепользования, другими словами, преуспевающий капитализм всегда движется по направлению из деревни в город, а не наоборот. С самого начала индустриализации правительство основало собственные предприятия - образцовые фабрики и судоверфи, функционировавшие как государственная промышленность, большей частью под управлением иностранных специалистов. Это могли бы быть ростки "Мэйдзи социализма", который, как можно было себе представить, соответствовал японским коллективистским традициям в большей степени, чем капитализм западного стиля. Однако ничего подобного не произошло. Как только японцы научились руководить новыми промышленными предприятиями, правительство продало их частным предпринимателям по очень низкой цене. Возникли промышленные корпорации. Их, разумеется, так не называли. По сути, правительство провело для новых капиталистов комплекс "научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ", а затем (весьма мудро) отошло в сторону, отказавшись от непосредственного участия в процессе производства. И вновь можно поспорить, в какой мере олигархи периода Мэйдзи руководствовались пониманием современной экономики или своего рода интуицией, а в какой мере им просто повезло.

Как и в Европе столетие назад, ликвидация феодализма в кратчайший срок привела к образованию свободного рынка рабочей силы. Люди любых классов могли теперь свободно менять место жительства и род занятий. В действительности произошло то, что сегодня назвали бы революцией гражданских прав: при этом имеются в виду не демократические свободы, а тот факт, что теперь личное имущество и частное предпринимательство были защищены законом от произвола старой аристократии. И хотя никто не был заинтересован в создании государства всеобщего благосостояния, похожего на Германию Бисмарка, правительство активно участвовало в организации системы народного образования. Императорский рескрипт 1890 г. следует считать важным эпизодом этой революционной драмы.
В Японии уже давно существовал класс торговцев, сосредоточенных главным образом в Осаке. И именно этот класс старых коммерсантов, за незначительными исключениями (наиболее важное - торговый дом Мицуи), с недоверием и подозрением отнесся к новым промышленным предприятиям. Происходило быстрое формирование класса предпринимателей^. Он складывался из представителей различных групп населения, включая самостоятельных фермеров и ремесленников. Важную прослойку нового класса составляли мелкие дворяне или самураи, "разоружен185

ные" еще в предшествовавший период правления Токугавы. Дело в том, что в условиях все большей централизации власти бродячим меченосцам места не было. Среди историков нет единого мнения относительно процентной доли бывших самураев в новом классе капиталистов^. Разногласий не вызывает, однако, тот факт, что новый деловой этос уходит своими корнями в традиционный кодекс самураев с его преданностью делу и дисциплиной, в соответствии с которым теперь определялись уже не военно-феодальные, а капиталистическо-предпринимательские правила поведения.
Специалист по истории экономики Камекичи Такахаши называет период Мэйдзи "капиталистической революцией"^. И это на самом деле так. На первых порах использовалась известная доля иностранных инвестиций, но в целом ставку сделали на местный капитал. Возможно, данное обстоятельство несколько и замедлило "взлет", но зато сделало его более надежным. В Японии с самого начала индустриализации были очень высокие нормы сбережений, и это способствовало быстрому накоплению капитала. И если принять во внимание масштабы революции, то трудно себе представить, чтобы она могла развиваться еще стремительнее.
Как уже указывалось выше, Японию нельзя больше считать единственной страной Восточной Азии, где совершилось "экономическое чудо". Допустимо еще спорить относительно статуса ряда государств Юго-Восточной Азии, но нет никаких сомнений в том, что "четыре маленьких дракона" имеют право называться "новыми индустриальными странами" (НИС). Их послевоенная история сопровождалась удивительными экономическими и социальными достижениями^. Здесь интересно отметить, что две страны (Южная Корея и Тайвань) вплоть до 1945 г. находились под правлением Японии, а все четыре пережили экономическое преобразование в тот самый период, когда Япония стала главной индустриальной силой в регионе. Можно, конечно, полемизировать о том, следует ли эти "четыре чуда" рассматривать в отрыве от японской трансформации или же как ее продолжение, однако цель нашего настоящего исследования позволяет оставить данный вопрос в стороне.

Все четыре случая почти неразличимы в своем движении вперед и вверх. Читатель, хорошо знакомый с часто наводящей уныние литературой о развитии или недостаточном развитии "третьего мира", почти желает, чтобы какое-нибудь крупное неожиданное событие прервало подробные победные реляции об экономических успехах Восточной Азии. Возьмем Южную Корею. Между 1963 и 1974 гг. валовой национальный продукт она утроила, увеличивая его ежегодно на 10%^-, а в пересчете на душу населения удвоила. Не в пример Японии, экономический рост был достигнут в результате расширения производства на экспорт, который за тот же период возрос с 10 млн. до 4 млрд. долларов, ежегодно увеличиваясь на 55%. И вновь весьма любопытен тот факт, что уже на первых этапах индустриализации Южная Корея провела радикальную земельную реформу^.
Или возьмем Тайвань. Здесь тоже значительный экономический рост обозначился в начале 60-х годов^. Если сразу после окончания второй мировой войны среднегодовой доход на душу населения составлял 70 долларов, то в 1980 г. он уже равнялся 2280 долларам. И подобное невероятное увеличение произошло, несмотря на ежегодный рост численности населения в 60-е годы на 3,5% (хотя впоследствии этот показатель снизился до 2%). Валовой национальный продукт возрастал в течение трех послевоенных десятилетий в среднем на 9,2%, удваиваясь (после 1963 г.) каждые семь лет, ив 1980 г. превосходил ВНП 1952 г. в II раз! Как и в Южной Корее, здесь также вскоре после переезда на Тайвань с материка гоминьдановского руководства имела место земельная реформа^, которая опять же пришлась на начальную стадию быстрой индустриализации и урбанизации. И точно так же, после первоначальной фазы, связанной с заменой иностранного импорта товарами местного производства, экономическая стратегия круто изменила направление, ориентируясь на экспорт и привлечение иностранного капитала. Безработица уменьшилась с 6,5% в 1952 г. до 1,2% в 1979 г. После 1968 г. резко повысилась заработная плата.
Сравнение маленького капиталистического Тайваня с гигантским континентальным Китаем - особенно
наглядная иллюстрация к разбираемой нами проблеме. В 1978 г. население Тайваня составило 17,1 млн. человек, или 1,8% от числа жителей Китайской Народной Республики. Однако тайваньский уровень ВНП на душу населения в шесть раз превосходил аналогичный показатель КНР. Это незамысловатое сопоставление может служить сердцевиной теории эффективности производства при капитализме. Можно добавить, что специалисты КНР уже в течение нескольких лет размышляют над этим сравнением, возможно, с непосредственными политическими выводами.

И Южная Корея и Тайвань располагают обширными экономиками, включающими как промышленность, так и аграрный сектор. Два города-государства из числа "четырех маленьких драконов" - это, очевидно, совершенно особый случай. Но они отличаются и друг от друга. Гонконг - все еще британская колония, дальнейшая судьба которой весьма неопределенна, ибо в 1997 г. КНР должна восстановить над ней свое господство; а вот Сингапур - независимая республика с численностью населения наполовину меньшей, чем в Гонконге, расположенная в опасном соседстве между менее развитыми, но намного превосходящими ее по размерам Малайзией и Индонезией. Между тем успехи в экономическом развитии этих городов-государств поражают воображение.

В Гонконге "взлет" произошел в 60-е годы, хотя этот город уже в 50-е годы являлся важным центром легкой промышленности^. В 70-е годы ВНП увеличивался там ежегодно в среднем на 8,9%, достигнув в 1976 г. невероятных 1 8,8%. Правда, и в 60-е и в 70-е годы имели место резкие спады и подъемы как в ВНП, так и в производстве на душу населения, видимо указывая на восприимчивость Гонконга к перепадам в международной торговле, а также на увеличение и уменьшение потока беженцев из континентального Китая. Вместе с тем, несмотря на весьма значительный рост численности населения (ежегодно примерно на 2,9%), производство на душу населения возрастало в течение двух десятилетий, с 1960 по 1980 г., ежегодно на 7%. За тот же период реальная заработная плата удвоилась, хотя число жителей увеличилось на

188

50% (вот так "обнищание"!). Есть свидетельства, что от повышения зарплаты неквалифицированные рабочие выиграли не меньше, если не больше, чем квалифицированные работники. В течение всего этого времени в Гонконге наблюдался очень низкий уровень безработицы.
Основные показатели для Сингапура примерно такие же^. С 1955 по 1974 г. ВНП ежегодно возрастал на 8,3%, а в перерасчете на душу населения - на 5,7%. Ив еще большей степени, чем Гонконг, Сингапур обрел современную экономику с высокой технологией. Как и в других "маленьких драконах", там наблюдался неуклонный рост заработной платы и очень низкий уровень безработицы.
На данном этапе наших рассуждений вряд ли есть необходимость подчеркивать, что одной высокой производительности и экономического роста еще недостаточно для подъема благосостояния населения. Нужно задаться вопросом, кому идут на пользу хозяйственные достижения. Поэтому как на Западе, так и в Восточной Азии следует анализировать общий материальный уровень жизни, распределение доходов и межклассовую динамику. Если говорить конкретнее, то требуется выяснить, модифицирует ли вообще и в какой степени "второй вариант" капитализма Восточной Азии положение дел в тех же областях, что и на Западе.
Выше уже указывалось, что историки сильно расходятся во мнении относительно влияния индустриальной революции в Англии на положение бедноты. То же самое можно сказать и о Японии периода Мэйдзи^. Как видно, большинство историков придерживается мнения, что на первых этапах индустриализации в Японии (как это имело место и в Англии) экономический рост осуществлялся за счет низших слоев населения и что на начальной стадии процесса развития материальное положение бедных не улучшалось, а, по-видимому, ухудшалось. Но некоторые специалисты думают иначе. Но даже те, кто утверждает, что с экономическим ростом материальное потребление низших слоев улучшалось, признают, что распределение доходов, вероятно, было в этот период менее равномерным^. Поэтому вполне возможно, что опыт Японии с 1880 по 1925 г. подтверждает тезис Казнеца о взаимозависимости хозяйственного роста и неравенства в доходах на ранних стадиях экономической модернизации. После 1925 г. и из-за милитаризации экономики в 30-е годы имел место общий спад в уровнях потребления.
Для периода после второй мировой войны картина более ясная, что вовсе не удивительно^. Наблюдался огромный и очень быстрый подъем потребления практически на всех уровнях японского общества, разительное повышение материальных условий жизни. Что же касается распределения доходов, то в 1955 г. оно выглядело примерно так же, как и в Соединенных Штатах. И вновь быстрый экономический рост в Японии в послевоенный период подтверждает вывод Казнеца: между 1956 и 1971 гг. доля от общего дохода 20% населения низших слоев упала с 7,2 до 3,8%, а вот доля верхних 20% возросла с 39,6 до 46,2%. Грубо говоря, богатые извлекали выгоду за счет бедных. С тех пор, однако, происходило выравнивание в соответствии с тезисом Казнеца. Сегодня Япония в вопросе равенства доходов выглядит лучше, чем передовые западные страны. В 1977 г. коэффициент соотношения доходов между 20% высших и низших слоев населения Японии составил 4,1. Для сравнения в Соединенных Штатах этот коэффициент в 1972 г. был равен 9,5; в Швеции (1972) - 5,6: в Великобритании (1979) -5,4. Чтобы проиллюстрировать, как обстоит дело в Японии в сравнении с менее развитыми странами, достаточно сказать, что на Филиппинах этот коэффициент в 1971 г. составил 14,6. С точки зрения общего понимания динамики распределения доходов Япония, безусловно, подтверждает предположение о том, что это распределение происходит под влиянием сил, на которые лишь в ограниченной мере может воздействовать государство. Сравнение со Швецией и Великобританией - особенно яркий пример. Япония в этом отношении выглядит лучше, хотя фактически не проводит никакой перераспределительной политики.

Неудивительно, что экономический бум в послевоенный период существенно затронул японскую классовую структуру^ ^. Произошла массированная и
стремительная урбанизация, которая сопровождалась упадком традиционных форм социальной организации. Перед второй мировой войной всякий японский город большей частью представлял собой тесно сплоченные "соседствующие деревни"; после войны связи ослабли, хотя если сопоставлять с Западом, то можно заметить, что прежние отношения близкого соседства продолжают оставаться социальной реальностью даже в крупнейших японских городах. Сократилось число традиционных больших семей. Между тем многие специалисты утверждают, что солидарность, определявшаяся прежде родственными узами крупных семей, перенесена теперь в другие общественные институты, и прежде всего к месту работы. У японцев появилось чувство, что они живут в "массовом обществе" и принадлежат к среднему сословию. Японские социологи даже придумали для данного феномена и пустили в оборот выражение "среднее массовое общество". Что же касается социальной мобильности, то ее интенсивность сравнима с той, которая характерна для западных стран.
Таким образом, если оставить в стороне спорный вопрос о том, что произошло в период Мэйдзи, то можно сказать, что современная Япония не дает оснований для модификации ранее высказанных предположений, касавшихся динамики распределения доходов и классовой мобильности в условиях индустриального капитализма. В отношении первого из названных факторов "четыре маленьких дракона" представляют любопытные свидетельства.
Южная Корея является своего рода промежуточным случаем^. У нее, несомненно, наиболее равномерное распределение доходов, чем в других развивающихся странах. В 1974 г. коэффициент разницы в доходах между 20% верхних и нижних слоев населения равнялся 8,0, то есть был хуже, чем в Японии, но лучше, чем в Соединенных Штатах. Существуют убедительные факты, которые показывают, что неравномерность в доходах в Южной Корее уменьшилась между 1968 и 1972 гг., то есть на довольно ранней стадии быстрого экономического роста. Вместе с тем история распределения доходов показывает, что оно было подвержено заметной флуктуации. Главная про191

блема - разрыв в доходах городского и сельского населения. Этот разрыв увеличивался до 1970 г., но затем между 1970 и 1974 гг. был ликвидирован. Столь удивительная перемена обусловливалась двумя причинами: крупномасштабной миграцией в города (прежде всего в Сеул и Пусан) и высокими заработками в этих регионах, что позволяло часть заработанных денег посылать в деревню, а также повышением доходов фермеров в результате государственной политики дотаций на сельскохозяйственную продукцию.
Опыт Южной Кореи в известной мере противоречит тезису Казнеца, и его нужно считать своего рода мягким несогласованием. Более значительным случаем для этой проблемы следует считать Тайвань. Здесь можно обнаружить убедительные и хорошо задокументированные факты, которые начисто опровергают этот тезис^. В 50-е годы распределение доходов на Тайване ничем не отличалось от ситуации, характерной для менее развитых стран. Но затем в течение двух десятилетий быстрого экономического роста положение существенно улучшилось. С 1964 по 1979 г. доля дохода 20% беднейших семей возросла с 7,7 до 8,6%, а доля 20% наиболее богатых слоев уменьшилась с 41,1 до 37,5%. Другими словами, вопреки тезису Казнеца, в период ускоренного экономического роста бедные богатели быстрее, чем богатые, хотя должно было бы происходить обратное. В конце 70-х годов распределение доходов сохранялось на одном уровне. Коэффициент различия в доходах между ' /5 верхних и нижних слоев населения теперь уже составлял 4,2 - 4,3; практически он сравнялся с коэффициентом Японии и стал ниже, чем в основных западных государствах.

Ликвидация на Тайване крайней нищеты, свойственной "третьему миру", также подтверждается убедительными фактами. Средняя продолжительность жизни увеличилась с 58,6 года в 1952 г. до 70,7 года в 1978 г. Неграмотность снизилась с 55% в 1946 г. до II, 2% в 1978 г. Аналогичные драматические улучшения произошли и в вопросах калорийности рациона питания, жилищных условий и использования современных бытовых приборов. И хотя многое из указанных перемен можно вполне справедливо отнести на
счет "экономического чуда", в немалой степени этому способствовали и предприлятые правительством шаги. Одной из наиболее важных мер была земельная реформа. Она создала новый класс фермеров - землевладельцев и таким путем обеспечила распределение собственности, что в свою очередь быстро повлияло и на распределение доходов. В результате число семей, владеющих фермами средних размеров, возросло с 46% в 1952 г. до 76% в 1 960 г., а количество арендаторов соответственно сократилось с 38 до 15%. В этот период аграрной революции правительство всячески поощряло образование фермерских ассоциаций и позаботилось о помощи в виде развития научных исследований, пропаганды новых технологий и предоставления кредитов. Через налоговую политику и с помощью других мер администрация стимулировала механизацию трудоемких работ. Кроме того, как и во всех других странах Восточной Азии, о которых здесь идет речь, правительство Тайваня организовало систему всеобщего образования, которая базировалась строго на принципах личных способностей. Социальная мобильность оказалась очень высокой, если сопоставлять с другими странами аналогичного уровня индустриализации, причем очень важным фактором, определяющим продвижение вперед, стало именно образование^.
Противоречащие тезису Казнеца данные с Тайваня интригуют и породили множество комментариев. Симпатизирующие тайваньскому режиму специалисты, конечно же, вменяли в заслугу его правительству и относительно высокую степень выравнивания доходов населения, и удачное сочетание быстрого экономического роста с повышением социальной справедливости. Сопоставление с Южной Кореей совершенно определенно говорит о том, что сыграла свою положительную роль и земельная реформа, сопровождавшаяся различными другими мерами, нацеленными на улучшение условий жизни в деревне. Однако сравнение с двумя городами-государствами, где не могло быть земельной реформы, ставит под сомнение высказанные выше суждения, ибо оба эти государства также четко демонстрируют неправомерность эффекта Казнеца.
7-160 193
Возьмем Гонконг. Между 1966 и 1976 гг., то есть в период наивысшего экономического роста, доля 20% людей из низших слоев населения в совокупном доходе возросла с 4,7 до 5,3%, а доля 20% представителей высших кругов гонконговцев упала с 58 до 50,1%^. Общая картина постоянного уменьшения неравномерности дохода как раз в период самого высокого экономического роста, за которым последовало выравнивание темпов, явно противоречит тезису Казнеца. Имели место и обычные для стран Восточной Азии увеличение средней продолжительности жизни, улучшение систем здравоохранения и образования, а также жилищных условий, чему, несомненно, способствовали и отдельные меры, предпринятые правительством, которое, к примеру, построило гигантские жилые комплексы, чтобы разместить массы нуждавшихся беженцев и других бедных жителей колонии. Вместе с тем наблюдалась и весьма высокая социальная мобильность, когда значительные группы людей пошли работать в промышленность и стали получать большую заработную плату. Это также способствовало выравниванию доходов населения.

А теперь возьмем Сингапур. Между 1966 и 1973 гг., то есть опять же в период наивысшего экономического роста, наблюдалось снижение так называемого коэффициента Джини (которым обычно измеряют степень фактического неравенства в распределении доходов) до уровня 8,2-9,1% - картина прямо противоположная эффекту Казнеца^. Объясняют это, как правило, теми же причинами, что и в случае с Гонконгом, - сочетанием правительственных мер (гигантским жилищным строительством, в результате чего большинство населения проживает теперь в возведенных государством домах) и свободным от вмешательства администрации экономическим развитием.
Представленные "четырьмя маленькими драконами" факты относительно зависимости экономического роста и распределения доходов вынуждают пересмотреть некоторые общие представления, сложившиеся на основании исследования истории Запада. На данной стадии еще невозможно ответить на вопрос о том, в какой мере во всем этом заслуга правительственной политики. Но одно не вызывает сомнений: к
такому результату привели вовсе не меры по преднамеренному перераспределению богатств, ибо ни одна из четырех администраций подобной политики не проводила, и для всех четырех стран характерна слаборазвитая государственная благотворительность. На роль причинных факторов могут, правда, претендовать другие административные меры, связанные прежде всего с земельной реформой, жилищным строительством, образованием.
Какой-нибудь экономист может указать на налоговую политику этих режимов, направленную на поощрение сбережений и инвестиций. Безусловно, четыре государства обеспечили благоприятную атмосферу для капиталистического предпринимательства. Но не исключено, что кто-то пожелает определить в качестве причин социальные и культурные факторы, находящиеся за пределами воздействия правительств. Все эти государства (а к ним можно добавить и Японию) находятся в орбите китайской цивилизации с целым набором общих традиций и социальных институтов, которые могут иметь прямое отношение к экономическим показателям. О такой возможности мы очень скоро поговорим. А сейчас, однако, допустимо сформулировать несколько предположений^ которые войдут в число гипотез, представленных в данной книге.
1. Восточная Азия подтверждает превосходство производительных сил индустриального капитализма.

2. Восточная Азия подтверждает преобладающую способность индустриального капитализма поднимать уровень материальной жизни больших масс людей.

3. Восточная Азия подтверждает положительную связь между индустриальным капитализмом и возникновением классовой системы, для которой характерна относительно открытая социальная мобильность.

4. Восточная Азия опровергает предположение, что на первых этапах экономического роста в условиях современного капитализма должно непременно увеличиваться неравенство в распределении доходов, но она подтверждает, что при дальнейшем экономи7"

195

ческом росте распределение доходов стабилизируется,

С учетом последней гипотезы важно подчеркнуть, что она никоим образом не отрицает значения тезиса Казнеца в той мере, в какой он был подтвержден фактами, известными из стран Запада и других частей света, а также не отрицает объяснения эффекта Казнеца с помощью экономических и демографических факторов, присущих процессу индустриализации. Другими словами, свидетельства стран Восточной Азии не требуют отбросить как ненужную достаточно обоснованную мысль о том, что в принципе модернизация сперва приводит к увеличению неравенства в доходах, а затем следует их выравнивание. Тайваньский экономист Шерли Куо пишет довольно осторожно: "Вполне возможно, чтобы экономический рост сочетался с улучшением распределения доходов на каждом этапе перехода от колониализма к современной развитой экономике" ^. Когда говорится "вполне возможно", то немедленно встает вопрос о допустимости повторения этого сочетания в других частях развивающегося мира. Ответ зависит от того, как станут объяснять восточноазиатское исключение из правила - будь то с помощью особенностей правительственной политики, социально-культурных факторов или в силу благоприятных обстоятельств (если использовать китайское выражение), преобладавших в переходный период.

Наиболее важный вопрос в нынешней теории развития касается возможности повторения восточноазиатского "экономического чуда" в других местах, за пределами западного мира. И его ставят не только ученые-теоретики. Многие государственные и политические деятели стран "третьего мира" в поисках модели развития обращают свой взор к Японии и другим странам Восточной Азии с процветающей экономикой. Они не сомневаются в том, что повторение "успеха" возможно и в других регионах. Жаль, что эту мысль в данный момент невозможно безоговорочно ни подтвердить, ни отвергнуть. Правда, был выдвинут ряд аргументов против этого предположения, что в свою очередь служило признанием исключительности восточноазиатского опыта.
Некоторые исследователи доказывали, что 60-е годы явились периодом необычайной открытости международной торговли с достаточным свободным пространством для "агрессивных" новичков. Однако, подчеркивали они, подобный благоприятный случай вряд ли повторится когда-нибудь еще. И в самом деле, есть опасность, что само существование ряда динамичных государств в Восточной Азии может оказаться препятствием для стран, только вступающих в международную торговлю, - просто не будет больше места для "других Тайваней", то есть для новых, ориентированных на экспорт экономик восточноазиатского типа. Приводились и другие доводы в пользу "исключительности" Восточной Азии: устойчивые администрации, установленные или поддержанные Соединенными Штатами после второй мировой войны (Япония, Южная Корея, Тайвань) или же доставшиеся в наследство от британского колониального правления (Гонконг, Сингапур). В этой связи подчеркивалось, что по крайней мере три государства, помимо Гонконга и Сингапура, расположенные в данном регионе, приобрели для США после войны в Корее (то есть в момент "взлета") важное стратегическое значение и поэтому получили от Америки щедрую экономическую помощь или другие выгоды. Указывалось и на то, что все эти страны в период "взлета" испытывали серьезную угрозу извне: Япония - от западного империализма в XIX столетии: Южная Корея, Тайвань и Гонконг ощущали мощное давление со стороны "коммунистического империализма"; Сингапур пребывал в окружении многочисленных, но значительно более бедных соседей. Таким образом, налицо был "вызов", стимулировавший энергию в борьбе за выживание. И последнее, но не менее важное: существует мнение (опрокидывающее теорию Вебера), согласно которому культуры стран Восточной Азии в силу конфуцианских или иных религиозно-нравственных традиций особенно приспособлены к современному развитию. Если это так, то попытки Государств, находящихся вне восточноазиатского региона, повторить привлекательный опыт могут в самом деле оказаться напрасными. Действительно, если попытаться перенести экономическую политику, скажем, Тайва197

ня в условия какого-либо африканского государства, то трудно ожидать, чтобы африканцы восприняли конфуцианскую этику.
Эти аргументы в пользу "исключительности" опыта Восточной Азии нельзя считать вполне убедительными. Очень немногие из них подходят для Японии периода Мэйдзи, то есть к первому и наиболее важному случаю успешной модернизации незападной страны, что делает приведенные выше рассуждения спорными. Но даже если ограничиться событиями, происходившими после второй мировой войны, то и тогда есть достаточно оснований усомниться в том, что опыт Восточной Азии неповторимо уникален. В мировой экономике периодически появляются "окна" возможностей, и другие страны могут их использовать. Так, например, экономики всех капиталистических стран Юго-Восточной Азии (за исключением Филиппин) в последние годы функционировали весьма неплохо, постоянно поглядывая на "восток" в поисках подходящей модели для собственного развития. Также поступали отдельные государства и в других частях света (например, Шри-Ланка и Берег Слоновой Кости).

Устойчивые правительства - не обязательная прерогатива Восточной Азии, а массированную разнообразную помощь получали и другие государства. В связи с доводом относительно внешней угрозы прямо-таки напрашивается вывод: многие страны "третьего мира" сталкивались с разного рода угрозами, но только некоторые из них успешно ответили на "вызов". Вероятно, самый серьезный аргумент касается культурных традиций. Общества стран Восточной Азии в самом деле обладают весьма отличительными культурными характеристиками (об этом пойдет речь подробнее несколько ниже), и было бы нелогично предположить, что их опыт можно без каких-либо поправок перенести на другую почву.
Тем не менее очевидно, что людям в различных государствах удавалось, опираясь на собственные культурные традиции или же меняя их в нужной степени, добиваться успехов в экономике. Достаточно привести в качестве примера сикхских и индийских крестьян Пенджаба, которые в последние годы совершили "экономическое чудо" в сельском хозяйстве,
буддистов Таиланда и Шри-Ланки или народ ибо в Нигерии. Без всякого преувеличения можно сказать, что позиция таких государственных деятелей, как премьер-министры Малайзии и Ямайки, которые считают, что восточноазиатская модель достойна подражания, покоится на солидной эмпирической основе. Кроме того, нелишне отметить, что в той мере, в какой это касается проводимой нами дискуссии, история Японии и "четырех маленьких драконов" обеспечивает солидную поддержку большинству предположений относительно характера индустриального капитализма, высказанных в предыдущих главах.
"Второй вариант" Восточной Азии имеет также прямое отношение к трактовке международных и внутренних политических факторов в теории капитализма. Прежде всего следует указать на то, что ход развития в этих странах чрезвычайно трудно втиснуть в рамки любого марксистского или неомарксистского учения ("теории зависимости"), хотя, разумеется, подобные попытки предпринимались^. Модернизация Японии в XIX столетии явилась непосредственным следствием вторжения империалистического Запада. Япония ответила на это вторжение таким образом, что в пределах одного поколения это государство стало одним из главных действующих лиц в упомянутой уже игре международных сил.
Развитие Японии после второй мировой войны началось под военной опекой Соединенных Штатов и никогда не было связано с желанием выйти из "мировой системы" капитализма или создать у себя некапиталистическую систему. Чрезвычайно важным для любых сравнений с государствами "третьего мира" представляется тот факт, что "четырех маленьких драконов" можно легко назвать "зависимыми". Южная Корея и Тайвань в значительной степени зависят в экономическом, политическом и военном отношении от Соединенных Штатов, Гонконг является британской колонией, а Сингапуру принадлежит весьма маленькая роль в международной капиталистической системе, отношения которой насквозь пронизывают этот город-государство. Однако называть сложившуюся в этих странах ситуацию "зависимым развитием" - это риторическое жонглерство, которое лишь придает

199

дополнительный вес аргументам, опровергающим "теорию зависимости". Главное здесь в том, что "зависимость", как ее определяет данная теория, нисколько не помешала этим странам достичь такого уровня развития, о котором не может и мечтать большинство государств "третьего мира". В названных странах основные массы людей из состояния крайней нищеты были подняты до уровня приличных жизненных условий, сравнимого с уровнем самых примерных социал-демократических государств.

В связи с этим допустимо высказать следующее предположение: опыт Восточной Азии опровергает мнение, что успешное развитие неосуществимо в условиях зависимости от международной капиталистической системы.
Здесь уместно еще одно пояснение: свидетельства Восточной Азии относительно "зависимости" имеют больший вес, чем свидетельства, касающиеся эффекта Казнеца. Как уже указывалось выше, тезис Казнеца получил международное подтверждение, и только "четыре маленьких дракона" составляют исключение. Следовательно, Восточную Азию можно рассматривать в качестве важного исключения из действующего общего правила. С другой стороны, как уже подчеркивалось ранее, не существует аналогичных международных свидетельств в пользу различных марксистских и неомарксистских теорий слабого экономического развития. Отсюда следует, что опыт Восточной Азии можно рассматривать как безусловное опровержение подобных теорий, а не только как всего лишь любопытное исключение из общего правила.
Для марксизма, грубо говоря, Восточная Азия - "скверный пример". Но этот "пример" не очень удобен и для идеологов капитализма, которые все еще считают, что вмешательство государства вредит развитию. Для всех рассмотренных нами стран Восточной Азии характерно массированное государственное вмешательство в экономическую жизнь: все они в высшей степени "дирижистские" и были таковыми с самого начала соответственных процессов модернизации.

И опять Япония периода Мэйдзи служит примером последующей модели развития в Восточной Азии. Ее экономические процессы строго контролировались и во многом планировались олигархами, которые составляли новую политическую элиту ^. Как отмечалось выше, правительство быстро (и довольно мудро) отошло от непосредственного управления предприятиями - первый и очень успешный случай "приватизации"! Но администрация не осталась на позициях полного невмешательства. Именно она совершила "революцию в области гражданских прав", в ходе которой с помощью серии законодательных актов была ликвидирована феодальная система. Это освободило людские ресурсы от традиционных пут и сделало всех японцев активными участниками новых экономических процессов. На языке XX века это означало, что правительство Мэйдзи провело в жизнь всеобъемлющий законодательный акт о гражданских правах и осуществило радикальную аграрную реформу. Кроме того, оно разработало и основало законодательную и административную структуры (включая и современную налоговую систему) для капиталистического предпринимательства. И пожалуй, самое важное - оно создало хорошо функционирующую систему всеобщего образования. В течение всего периода Мэйдзи существовало тесное сотрудничество между правительственными чиновниками и представителями нового класса предпринимателей. Это взаимодействие на первых порах скреплялось тем обстоятельством, что многие лица обеих групп были самурайского происхождения. Позже общей основой стал высокий образовательный уровень. Другими словами, на смену старой аристократической элите, связывавшей правительство и бизнес, пришла для выполнения тех же функций меритократическая элита. Таким образом, сохранилась политически и экономически сблокировавшаяся элита, воодушевляемая тем же самым этосом и теми же принципами социального взаимодействия.

Несмотря на введение демократии западного образца, упомянутое выше блоковое взаимодействие продолжалось и в послевоенной Японии^ °. Это ни в коем случае не говорит о том, что демократические

201

процессы в чем-то ненастоящие или всего лишь прикрытие для реальной власти. Просто демократическая политика накладывается на сблокировавшуюся элиту. Дело в том, что политические деятели (по крайней мере входящие в правящую партию) являются и членами этой элиты. Существует целый ряд сугубо японских институтов, которые способствуют упрочению отношений между правительством и бизнесом. К ним принадлежат, например, объединения бывших студентов наиболее престижных учебных заведений (в первую очередь Токийского университета) или так называемые "амакудари" (^нисходящие с небес '), то есть вышедшие на пенсию государственные чиновники, занявшие какие-либо посты в частном бизнесе (правительственные служащие уходят в отставку в возрасте 55 лет). Сюда же можно отнести и практику так называемого "административного наставничества", когда правительственные чиновники дают консультации бизнесменам: и, наконец, последним, но не менее важным можно считать формулирование "индустриальной политики" правительственными ведомствами. Наиболее важным является министерство международной торговли и промышленности, которому некоторые специалисты приписывают большую часть заслуг в экономических успехах послевоенной Японии^.

Для "четырех маленьких драконов" также характерны аналогичные элитные структуры, в которых взаимно увязаны правительство и бизнес^. Даже Гонконг, который часто называют сохранившимся раем административного невмешательства, располагает неофициальной правительственно-предпринимательской элитой, которая никак не нарушает общего восточноазиатского рисунка^. Для обозначения подобного феномена Чалмерз Джонсон предложил использовать термин "государство развития", тем самым противопоставляя его западному понятию "государство регулирования" и командной экономике социалистических стран советского типа^. Говоря о политической системе Гонконга, Эмброуз Кинг использует для ее описания термин "синархия", или двоецарствие^. Когда употребляется данное понятие, всегда имеется в виду восточноазиатская модель симбиоза

202

правительства и бизнеса, которая, сохраняя капиталистическую экономику, тем не менее четко отличается от западной модели.
Предположение: опыт Восточной Азии опровергает мнение о том, что активное вмешательство государства в экономику несовместимо с успешным капиталистическим развитием.
При этом важно иметь в виду, что данное предположение не следует истолковывать как аргумент в пользу "смешанной экономики", за которую ратуют и которую в известной мере практикуют западные социал-демократы. Рассматриваемые нами экономики Восточной Азии являются четко выраженными капиталистическими. Не нужно это предположение интерпретировать и в том смысле, что оно подразумевает любую форму государственного вмешательства в хозяйственную сферу. Правительства стран Восточной Азии, активно регулируя отдельные области экономики, довольно неохотно вмешиваются в остальные. В наши намерения не входит разбирать, какие формы государственного вмешательства следует расценить как "хорошие", а какие как "плохие". Это углубило бы нас в детали экономической политики, выходящие далеко за рамки настоящей книги. Важно здесь то, что опыт Восточной Азии заставляет модифицировать все теории капитализма, которые, касаясь роли государства в капиталистической экономике, стараются спасти идею невмешательства.

Между тем, затрагивая сферу взаимоотношений политических и экономических институтов, необходимо задаться вопросом, в какой мере восточноазиатский капитализм способствует развитию демократии, При этом может показаться, что ответить на данный вопрос не составит труда. Япония сегодня - это по всем разумным меркам демократия западного стиля, с той только разницей, что сама демократия была привнесена победителями во второй мировой войне. На начальных стадиях модернизации Япония совершенно определенно не являлась таковой. И ни одна страна из "четырех маленьких драконов" в момент написания настоящей книги не подходила вполне для того, чтобы ее можно было назвать законченной демократией, хотя в каждой из них в настоящее время идет процесс

203

демократического развития. На данном уровне можно лишь заметить, что практика государств Восточной Азии не опровергает ранее высказанного предположения о том, что в наше время капитализм является необходимым, но не достаточным условием демократии. Возникает более интересный вопрос: подтверждает ли Восточная Азия другую гипотезу, согласно которой преуспевающий капитализм побуждает к развитию демократии?
Любопытно, что Япония, будучи единственной вполне демократической страной среди данной группы государств, все же представляет в этом вопросе наименее отчетливые свидетельства. Однако эта страна являет собой чрезвычайно важный пример для теории демократии. Вместе с Индией она опровергает тезис о том, что демократию невозможно с успехом установить за пределами западной культуры. И вместе с Западной Германией она опровергает широко распространенное мнение о том, что демократию нельзя навязать силой. Но ни один из упомянутых результатов не проливает достаточно света на связь между демократией и капитализмом. В теоретическом плане ранний период модернизации Японии, возможно, имеет больше значения, чем нынешний. Несмотря на тщательно продуманные меры, с помощью которых (более или менее на прусский манер) олигархи периода Мэйдзи старались ограничить власть парламента, на начальном этапе этого периода наблюдались мощные требования народного участия^. Трудно оценить, в какой мере такие требования основывались на демократических импульсах, а в какой проистекали из ощущения, что наряду с другими заимствованными у Запада институтами Японии необходимо иметь парламентскую демократию, чтобы приобрести статус уважаемой современной нации. С установлением военно-авторитарного режима, который привел к ПёрлХарбору, демократическое развитие было, конечно, приостановлено. Но когда американская оккупационная администрация навязала Японии демократию, то обнаружились отдельные врожденные демократические тенденции, которые можно было и дальше культивировать (хотя, разумеется, в меньшей степени, чем в Германии). Можно утверждать, что с тех пор демок204

ратия так прочно вошла в сознание людей, что трудно себе представить возврат к авторитаризму. Правда, непросто определить роль капитализма в данном процессе.

Историю "четырех маленьких драконов" оценить значительно легче (ибо и период здесь короче, да и задокументирован он лучше). И видимо, она более подходит для проверки справедливости нашей гипотезы. В каждом из этих государств, кажется, действительно существует движение в направлении демократии, и оно усиливается по крайней мере в трех из них (исключение составляет Гонконг) по мере увеличения богатства, то есть при расширении участия всех слоев населения в успешном капиталистическом развитии. Особенно поучителен пример Южной Кореи и Тайваня, где авторитарные режимы, подавляя всякие попытки организовать официальную политическую оппозицию, допустили появление общественных неполитических институтов, занимающихся преимущественно экономическими проблемами, и тем самым открыли официальную политическую систему для более активного соучастия. В Южной Корее важное значение имело развернутое в 1970 г. президентом Пак Чжон Хи движение "Новое общественное воспитание", Это пользующееся поддержкой правительства движение должно было обеспечить возможность участия в политике больших масс сельского населения^ ^. На протяжении последующего периода правящие круги пошли на дальнейшие уступки демократической оппозиции.

На Тайване также с самого начала осуществлялось создание в сельской местности общественных институтов соучастия в социально-экономических процессах, за которыми последовала прогрессивная модификация монопольного положения Гоминьдана в официальной политике^. В последнее время здесь также происходила постепенная, но ощутимая демократизация: возникновение оппозиционных группировок (хотя им еще не позволено оформиться в партии), расширение полномочий избранных местных органов самоВедущая политическая партия в Китае 30 - 40-х годов и на Тайване в 50 - 80-х годах. - Прим. ред.
управления и растущая свобода выражения инакомыслия. Аналогичные процессы можно наблюдать и в Сингапуре. И хотя для Гонконга характерна высокая степень политической пассивности, но даже здесь, как видно, усиливаются настроения относительно соучастия в государственных делах^. Создается впечатление, что по мере приближения сроков отхода колонии к Китаю все громче звучат требования соучастия и представительства.
Любую гипотезу по этому вопросу следует формулировать весьма осмотрительно. Поэтому ограничимся следующей: опыт Восточной Азии едва ли может служить подтверждением тезиса, что успешное капиталистическое развитие генерирует давление в направлении демократии.
Два дополнительных обстоятельства могут соответственно ослабить или, наоборот, подкрепить данное высказывание. Каждый из "четырех маленьких драконов" - политически и культурно - "зависел" от Запада. Поэтому трудно оценить, какой был бы уровень давления в сторону демократизации в отсутствие западного влияния (по сути - политической манипуляции). С другой стороны, каждое из этих государств оказалось в чрезвычайно опасной международной среде и было вынуждено занять сильную оборонительную позицию. Возможно, что демократизация продвинулась бы дальше, будь международная обстановка вокруг этих стран более благоприятной,
В какой мере можно объяснить экономические достижения восточноазиатского капитализма под углом зрения культурных факторов? Точнее, обеспечила ли культура Восточной Азии "функциональный эквивалент" протестантской этики, которой многие, начиная с Макса Вебера, отводят решающую роль в развитии западного капитализма? Как уже указывалось выше, эти вопросы имеют как практическое, так и теоретическое значение, поскольку ответы, если их когда-либо удастся найти, во многом определят, есть ли возможность экспортировать восточноазиатскую "модель" в другие части света^.
Вебер, как достаточно хорошо известно, полагал, что все культуры Азии, хотя и по разным причинам (например, Индия и Китай), создали ценности и мировоззрения, которые чужды духу "модернизации" (он говорил о "рационализации").
История экономики Восточной Азии, надо думать, опровергла представления Вебера относительно эмпирических последствий того, что он называл "волшебным садом азиатской религиозности". Вполне логично, что некоторые специалисты попытались как бы "поставить Вебера на голову" - обнаружить в культуре и особенно в религиозных традициях Восточной Азии такие элементы, которые можно было бы истолковать в качестве положительных предпосылок для современной экономической предприимчивости. Но это обстоятельство связано с серьезными методологическими проблемами^ ^. Всегда существует опасность ложного вывода (post hoc поп proper hoc) - когда кто-то может попытаться искать причины в предшествовавших событиях, хотя они вовсе и не были таковыми (это заблуждение некоторые критики приписывают самому Веберу, считая, что он ошибся, усматривая в протестантизме причинный фактор капитализма). Религия и этика могут обеспечить узаконение, но не побудительные мотивы поведения в хозяйственной сфере. В высшей степени рациональные взгляды могут легко уживаться в одном человеке с верой в "волшебство" (особенно в "плюралистической" Азии), поэтому рискованно предположить наличие какой-либо последовательной ценностной системы, лежащей в основе поведения в экономической области^ ^. К счастью или несчастью, но данный вопрос слишком важен, чтобы его можно было отодвинуть в сторону из-за подобных методологических сомнений.

Вопрос о воздействии культурных факторов на экономическое развитие по вполне понятным причинам особенно подробно обсуждался в случае с Японией. Какое-то время тому назад американский социолог Роберт Белл, касаясь религиозно-этических тенденций в Японии в период, предшествовавший реставрации Мэйдзи, отстаивал квазивеберовский тезис^, Совсем недавно японский экономист Мичио
После этого, но не вследствие этого (лая).). - Прим. ред.

207

Моришима настойчиво (и некоторые могут сказать, опрометчиво) доказывал, что японская культура (особенно религия) объясняет успех Японии в экономике^. Подобные "культуралистские" толкования резко критиковались другими специалистами, объяснявшими японский успех ссылкой на социальные и политические институты - "преднамеренные" конструкции, независимые от культуры. Одним из наиболее известных защитников "институалистской" идеи является американский социолог Эзра Фогель^ ^. Эти два направления толкования, разумеется, не обязательно исключают друг друга, но они четко отличаются по тому значению, которое придают культуре в объяснении "экономического чуда".
Бебер различал "мирскую" и "трансцендентную" религию в зависимости от того, узаконивала ли она светскую деятельность или нет. Могут сказать, что восточноазиатская цивилизация уже давно создала собственный набор мотивационных ценностей и взглядов, которые, отличаясь от западных и имея иные корни, тем не менее вполне могли бы благоприятствовать современному экономическому рационализму^. Среди этих ценностей и взглядов - сильно развитое чувство практицизма и прагматизма, активная, а не пассивная жизненная установка, большой интерес к материальным благам (в том числе и позитивная оценка богатства) и - последнее, но не менее важное - огромная способность откладывать на потом удовлетворение потребностей и приверженность дисциплине (особенно в интересах собственной семьи). Можно предположить, что подобные особенности характера свойственны представителям культур, входящих в орбиту китайской цивилизации. Совершенно определенно это относится к китайцам, японцам и корейцам, возможно, также и к представителям некоторых других стран Юго-Восточной Азии (прежде всего вьетнамцам). Подобные особенности служат своего рода основой всех "великих традиций", возникших в данном регионе. В таком случае куда важнее для интересующего нас вопроса исследовать не "великие традиции", а феномен народной религии^.
Когда речь заходит об этих традициях, то наибольшее внимание, по крайней мере в последнее время,
обыкновенно уделяется конфуцианству^. В этом есть своя ирония, ибо еще в 50-е годы ряд специалистов считали учение Конфуция одним из препятствий на пути экономического развития Восточной Азии^. Неудивительно, что на этот раз в фокусе внимания оказываются другие элементы конфуцианской этики - не ее (предполагаемый) консерватизм и отрицательное отношение к экономической деятельности, а в первую очередь уважение к старшим, коллективная солидарность и строгая дисциплина. Действительно, все это характерные черты, свойственные национальным культурам данного региона, и конфуцианство в самом деле играет весьма важную роль не только в Китае, но и в других странах, о которых здесь идет речь^.
К нашим рассуждениям имеет отношение вовсе не конфуцианство мандаринов императорского Китая, а выведенные из учения Конфуция (или по меньшей мере узаконенные им) ценности, которые мотивируют действия и поступки самых простых и необразованных людей, скажем мелкого предпринимателя из Тайбэя или банковского клерка Манилы (а может быть, и Сан-Франциско). Для данной системы ценностей Роберт Белл применил подходящий термин "буржуазное конфуцианство"^. Можно также утверждать, что "народное конфуцианство" обеспечивает политическую стабильность в вышеназванных странах, прививая уважение к иерархии и чрезвычайно поощряя гармонию во всех общественных отношениях. Эта идея недавно преобразовалась в практические усилия сингапурского правительства, решившего включить конфуцианскую этику в школьную программу. Правда, на первых порах с экспериментом вышла заминка, поскольку сначала надо было перевести классический текст на английский язык.

Если обратиться к "великим традициям" в поисках квазивеберовского доказательства, то конфуцианство - не единственный "претендент". Целесообразно в этой связи взглянуть также на одну из ветвей буддизма - "махаяну". Можно сказать, что китайскому гениальному уму удалось изменить религию, заменив ее крайнее мироотвергающее содержание мироутверждающим началом, - великолепное достижение, если иметь в виду индийские корни буддистской веры. Еще одним "претендентом" мог бы стать даосизм с его особым отношением к природе, а в случае с Японией следовало бы серьезно отнестись к синтоизму.

Рассматривая Японию периода Мэйдзи, большинство историков склоняются к мысли, что здесь имело место преобразование самурайской этики под углом зрения ее применения не в военной, а в экономической сфере"^. Самоотречение и дисциплина, традиционно увязывавшиеся с проявлениями воинской доблести, стали использоваться не для вооруженной борьбы, а в целях капиталистического предпринимательства. В результате возникло "счастливое сочетание воинского патриотизма и экономически рационализированной конфуцианской этики" ^. Данная точка зрения связана с мнением, что самураи в самом деле играли главную роль в формировании нового класса предпринимателей, то есть с мнением, которое не считается бесспорным^. Как бы там ни было, можно не сомневаться, что лица самурайского происхождения играли если не главную, то, во всяком случае, важную роль в появлении капитализма периода Мэйдзи и что они совершили идеологическую перестановку, которая искусно соединила традиционные символы с потребностями исторического момента.
Одним из таких деятелей был Фукузава Якичи (1835 - 1905), основавший первый современный колледж для подготовки бизнесменов. Якичи стремился привить предпринимательский этос студентам из самураев, все еще насквозь пропитанных аристократическим презрением к коммерции. В 1897 г. разошлось почти 10 млн. экземпляров его книг и брошюр. Еще одним подвижником был Шибусава Эйичи (1840- 1931), ведущий предприниматель с аналогичной склонностью к распространению знаний о современном бизнесе: он прежде всего выделял усердие, честность и стремление принести пользу обществу. Отбросив прежнее понятие "торговец", он пустил в оборот новое обозначение для предпринимателя современного типа. В переводе с японского оно звучало примерно так: "человек, выполняющий настоящую работу". Конфуций настолько очаровал востоковеда Вена Франклина, что он не уставал повторять: "Чтобы упраилять предприятием, нужно иметь под рукой сборник высказываний Конфуция". Один экземпляр он всегда носил с собой в кармане ^. Вопрос о том, действительно ли создатели этого специального предпринимательского кредо искренне в него верили или он являлся всего лишь удобным узаконением обыкновенного стяжательства, в конце концов не имеет значения. Главный факт заключается в том, что Япония периода Мэйдзи сумела найти способ примирить новые капиталистические потребности с традиционными ценностями и, какими бы ни были побудительные мотивы тех, кто это совершил, в результате в самом деле возник "дух японского капитализма", который серьезно восприняли последующие поколения и который точно так же воспринимается и сегодня.

Сравнивая эту идеологическую конструкцию с истолкованием Максом Вебером "духа" западного капитализма, можно заметить наличие в них как сходных моментов, так и различий^ ^. Самым важным сходством является именно то, что Вебер называл "мирским аскетизмом", - сочетание мирского с этикой самоотречения и дисциплины. Но в Японии подобная позиция имела значительно более широкий "временной горизонт" (то есть прибыли добивались в контексте общей идеи национальной судьбы), который сочетался с неиндивидуалистическим этосом служения другим и, в конечном счете, нации, а конкретнее тем, с кем непосредственно приходилось заниматься предпринимательской деятельностью. Подобная модификация западного "духа капитализма", возможно, объясняет готовность японских бизнесменов и сегодня длительное время довольствоваться низкими нормами прибыли ради будущих успехов.

Вернувшись из периода Мэйдзи в нынешнюю Японию, можно заметить, что, по общему признанию, в экономическом поведении японцев продолжают доминировать две ценности - коммунализм (или "групповщина") и иерархия^. Японский антрополог Чи Накане утверждал, что эти ценности с успехом были перенесены с традиционных семейств на современные общественные институты, а традиционная система
перманентных обязательств ("гири") между различными социальными сословиями - на иерархию современной предпринимательской организации^. "Три ценных достояния" японского корпоративного бытия - "пожизненное" рабочее место, зависящая от выслуги лет заработная плата и замкнутый на компанию профсоюз - прямое следствие подобного перенесения^".

Модернизацию, с которой мы имеем здесь дело, социолог назвал бы переходом от традиционных обязанностей и лояльности, основанных на родственных узах и сословной принадлежности, к таким отношениям, когда те же обязанности и лояльность базируются уже на личных способностях, определяемых успехами и неудачами, как это принято в системе образования^. Перед нами, пожалуй, уникальная комбинация из похожей на кастовую иерархии и насквозь рациональной меритократии - общество с коэффициентом социальной мобильности и открытостью, которые ни в чем не уступят любому западному государству, но с очень узкими "проходами", которые еще в самом начале биографии человека определяют довольно твердо его социальное место до конца жизни. Разумеется, подобная система не обходится без человеческих затрат и страданий, свидетельствами которых бывают истерики и частые взрывы отчаяния у молодых японцев, когда им приходится проходить через так называемый "экзаменационный ад". Можно справедливо рассматривать данную систему в качестве модернизированной конфуцианской экзаменационной процедуры; и в самом деле, ее можно обнаружить в очень похожей форме у "четырех маленьких драконов" (быть учеником средней школы и в Сеуле и в Сингапуре одинаково нелегко, и во всех пяти государствах - Японии, Тайване, Южной Корее, Сингапуре, Гонконге - элитарные университеты занимают доминирующее положение).
И вновь, соблюдая необходимую осмотрительность, можно сформулировать два следующих предположения.

1. Опыт Восточной Азии подтверждает гипотезу о том, что некоторые компоненты западной буржуазной культуры, особенно предприимчивость, разумное

212

новаторство и самодисциплина, необходимы для успешного капиталистического развития.
2. Специфические элементы восточноазиатской цивилизации - будь то в "великих традициях" или в народной культуре - способствовали развитию этих ценностей и в результате обеспечили странам региона сравнительные преимущества при осуществлении процесса модернизации.
Выражение "сравнительные преимущества" выбрано не случайно. Оно, конечно же, заимствовано из экономического словаря. Его употребление указывает на позицию, причем не только относительно феномена восточноазиатского капитализма, но и в вопросе понимания экономической культуры вообще. Эта позиция занимает промежуточное положение между "институйлистским" и "культуралистским" подходами. Мысль о том, что экономические и другие общественные институты являются всего лишь результатом исторических обстоятельств и могут быть по желанию созданы или реконструированы одной коллективной волей, противоречит тому, что социология обнаружила в области влияния человеческой культуры. Так (если взять наиболее "искусственное" общество региона), абсолютно невозможно поверить, что Сингапур был бы тем, что он есть сейчас, если бы большинство его населения состояло не из этнических китайцев, а из бразильцев, бенгальцев или малайцев. Специфические элементы китайской культуры внесли свою лепту в экономический успех этого города-государства; они дали ему сравнительное преимущество, не больше, но и не меньше.

Экономические возможности и хозяйственная политика, политическая структура, стратегия в области образования - все это, безусловно, также сыграло решающую роль: без них китайская культура этих людей никак не повлияла бы на экономическое развитие, как это было на протяжении многих столетий. Но, с другой стороны, когда мы называем культуру "переменной величиной", мы вовсе не хотим этим сказать, что она является единственной или главной "переменной" в причинно-следственном уравнении экономического успеха. Некоторые историки и отдельные антропологи смотрят на культуру как на ка213

кое-то древнее заклятие, произнесенное столетиями раньше и определяющее судьбу всех последующих поколений. Подобный взгляд столь же неверен, как и тот, который совсем игнорирует культуру. Люди, вне всякого сомнения, несут на себе печать прошлого, но они в такой же мере в состоянии изменить свое культурное наследие. Порой перемена случается внезапно, в ответ на новый вызов, кризис или открывшиеся новые возможности (например, при увеличении миграции). Значительно реже культура меняется в результате преднамеренного акта, путем принятия соответствующих правовых и политических мер, а также путем проведения реформ в области образования (основной пример - Япония периода Мэйдзи). Отсюда следует, что и культурное сравнительное преимущество может быть только временным, что сознательными действиями его можно изменять как в положительную, так и в отрицательную сторону или утратить вовсе. С необходимыми оговорками то же самое можно было бы сказать и о связанных с культурой сравнительных недостатках. Пожалуй, здесь уместно следующее изречение Конфуция: "Только высшее знание и высшая глупость пребывают неизменными"^.

Есть факты, убедительно свидетельствующие о том, что повсюду в мире, по крайней мере в несоциалистических странах, модернизация имеет индивидуализирующий эффект. При этом речь идет вовсе не о зрелом западном или американском индивидуализме, а лишь об освобождении человека от пут традиционных группировок: родственных, общинных, кастовых, этнических^. Проще говоря, модернизация в условиях капитализма увеличивает индивидуальную автономию. Разумеется, из этого давно исходили социологи. В этой связи достаточно упомянуть концепции "общности" и "общества" Фердинанда Тенниса, "механической" и "органической" солидарности Эмиля Дюркгейма и "инвариантного набора" Толкотта Парсонса. И хотя в некоторых из этих концепций степень сдвига от коммунализма к индивидуальной автономии, возможно, и преувеличена (отчасти из-за известной близорукости относительно значения "посреднических структур"), тем не менее можно сказать, что эмпирические исследования в общем и целом подтвердили правильность данного тезиса. Интересно знать, не является ли Восточная Азия и в этом вопросе исключением? В какой мере ей удалось модернизироваться в капиталистических условиях, не сделавшись в ходе этого процесса более "индивидуалистической"?
Любопытно, что эти вопросы уже ставились и горячо обсуждались в данном регионе еще в XIX столетии. Тогда китайские интеллектуалы спорили о том, насколько возможно воспринять "функцию" западной технологической цивилизации без ее "содержания". В связи с этим возникли два направления мысли: одни считали, что это возможно, другие придерживались прямо противоположного мнения. Разумеется, сторонники последнего направления более настороженно относились к любым проявлениям модернизации, хотя среди них были и такие, которые полагали, что Китаю было бы полезно перенять хотя бы часть "содержания" западной культуры, и прежде всего "индивидуализм"^.

Существует распространенное мнение, что Восточную Азию вообще и Японию в частности отличают сильная общинная солидарность, следовательно, устойчивость против индивидуализации западного стиля. Слышны и другие голоса, однако большинство придерживается именно такой точки зрения^. Вместе с тем не вызывает сомнения факт, что с самого начала индивидуализирующее влияние Запада ощущалось в странах Восточной Азии. В Японии в 1914 г.- возможно, в порядке имитации китайских аналогичных неологизмов - в лекции Нацумэ Сосэки был пущен в оборот новый термин "коджиушуги", обозначавший "индивидуализм"^". Но данная концепция, если не сам термин, излагалась и ранее, В период Мэйдзи такие писатели, как Футабабай Шимеи и другие, опубликовали ряд романов, в которых описывались отдельные личности, борющиеся против традиционных пут и ограничений. Сильное влияние оказывала также западная литература; в отдельных случаях наблюдалась определенная тяга к христианству. После периода Мэйдзи западные ценности, связанные с индивидуальной автономией, нашли отклик среди городской интеллигенции^ ^.
В современной послевоенной Японии соответствующие свидетельства несколько неопределенны. В условиях высокой географической и социальной мобильности произошел сдвиг в отождествлении личности с переносом акцентов с крупных родственных кланов (скажем, "дома Танака") на непосредственную семью. Есть также факты, свидетельствующие о возросшем эгалитаризме, что недвусмысленно указывает на "демократизацию" японского общества. Однако это вовсе не означает "индивидуализм" в западном смысле^. Более того, существуют данные, которые показывают, что традиционный коммунализм не только не сдает своих позиций, но и усиливается. Например, в 1953 г., отвечая на вопрос: "Нужно ли следовать обычаю или можно поступать так, как считаешь правильным?" - 35% японских граждан высказались за первый вариант; в 1978 г. этот вариант избрали уже 42% респондентов^.
Вместе с тем японские средства массовой информации и социологическая литература полны сообщений о том, что молодые люди бунтуют против традиционного коммунализма, заявляют о своих индивидуальных правах, часто со ссылкой на западные идеи. В настоящий момент все эти свидетельства допускают два различных толкования. В одном случае можно утверждать, что японское общество вновь демонстрирует свою великолепную способность к адаптации: индивидуализация западного стиля приобрела законный статус в качестве определенной ступени биографии - ожидается, что молодой человек должен пройти фазу индивидуалистическ )го бунта, после чего остепениться и сделаться примерным членом соответствующей группы. Другая интерпретация сводится к тому, что японская культура в самом деле меняется в сторону более индивидуализированной модели.
Отрывочные сведения из других стран Восточной Азии показывают аналогичную двойственность. Факты с Тайваня свидетельствуют как о сохранении некоторых традиционных общинных ценностей, так и о новом "индивидуализме". При опросе общественного мнения много очков набрали такие ценности, как "семейная безопасность" и "внутренняя гармония", но было отмечено немало перемен в сторону индивидуа216

лизации: многие респонденты полагали, что нужно следовать собственным взглядам, а не руководствоваться чужими мыслями, что можно контролировать ход вещей, влияющих на личную жизнь; "равенство" и "индивидуализм" в человеческих отношениях стали считаться важнее подчинения^ ^. В Гонконге обнаружилось, что религиозные символы начали выражать намерения и желания не общины, а семьи и отдельных людей - перемены в сторону индивидуализации культурных традиций^ °. Подобные перемены побудили одного специалиста заявить следующее: "Наиболее серьезную угрозу для китайской традиционной религии представляет дух индивидуализма, поощряемый эрозией идеи общинной солидарности"^.

Макс Вебер уже указывал на продвижение протестантской этики к ее "забавному наследнику" - Просвещению, при котором индивидуализм превратился из дисциплинированного в недисциплинированный (или если кто-то предпочтет, то можно сказать, что обычный "индивидуализм" трансформировался в "гипериндивидуализм"). Кое-кто, вероятно, захочет увидеть в этом перемещении своего рода историческую закономерность. Более насущный вопрос, имеющий исключительно важное значение для политического и экономического будущего Восточной Азии, состоит в том, смогут ли государства региона продолжать интегрировать отдельные личности в группы, обладающие сильным чувством тождества и общности судьбы. В настоящее время эмпирические факты не позволяют дать однозначный ответ.
Отсюда вытекает, что любые гипотезы по данной проблеме должны быть сформулированы с сугубой осторожностью. Поэтому предлагается следующее предположение: странам Восточной Азии удалось длительное время проводить модернизацию в условиях капитализма и в то же время избежать индивидуализации в западном стиле.
При достаточном подтверждении эту гипотезу можно было бы в конце концов расширить и сделать вывод, что капитализм и община вполне совместимы, Или другими словами: индивидуальная автономия не является неотъемлемым качеством экономической культуры капитализма.
Если бы все ограничивалось только фактами, связанными с Восточной Азией, то здесь можно было бы поставить точку и вопрос о дальнейшем успешном сопротивлении "индивидуализма" оставить открытым. Однако международный опыт настолько убедительно показывает связь модернизации с процессом индивидуализации, что возникают сомнения относительно способности восточноазиатских государств сохранить неизменным курс на счастливое "группирование".
Таким образом, в экспериментальном порядке допустимо сформулировать следующую (открытую для критики) гипотезу: достоинства индивидуальной автономии подрывают восточноазиатский коммунализм и, по всей вероятности, будут это делать и в дальнейшем.

А если это так, то, разумеется, весьма вероятно, что эти страны рано или поздно столкнутся с привычными для Запада проблемами как в области экономической деятельности, так и в сфере политической управляемости.

А теперь следует, хотя бы коротко, затронуть еще один, последний вопрос. Какое значение имеет тот факт, что и в сфере политической экономии (особенно с учетом демократии), и в сфере экономической культуры (особенно с учетом индивидуализации) восточноазиатский капитализм является частью "мировой системы", где доминирующая роль принадлежит Западу? Разумеется, данный факт означает, что государства Восточной Азии испытывают очень сильное политическое и культурное влияние Запада, а в послевоенный период оно прежде всего исходит от Соединенных Штатов. И если действительно существует давление в направлении демократии и индивидуализации в этих странах, то интересно знать, в какой мере его можно отнести на счет внутренней динамики индустриального капитализма, а в какой степени на счет западного влияния. Сохранятся ли упомянутые тенденции, если в силу каких-то перемен в международной системе Восточная Азия утратит тесные связи с Западом? Очевидно, пока нет эмпирической базы, опираясь на которую можно было бы выйти за рамки чисто спекулятивных рассуждений, - будущее эмпирически недоступно. Восточная Азия дает нам пример

функционирования капитализма в условиях недемократических режимов и "неиндивидуалистических" культур, но она также представляет свидетельства о наличии давления в направлении демократизации и индивидуализации. Восточная Азия со временем (когда все мы, по словам Джона Мейнарда Кейнса, уже уйдем из этой жизни) обеспечит эмпирические факты, которые покажут, является ли демократизация и индивидуализация внутренним или внешним качеством "капиталистической машины". А пока можно лишь изложить довольно очевидный факт (который в будущем может перестать быть таковым).
Движение в направлении демократии и индивидуализации в странах Восточной Азии существенно усиливает их принадлежность к международной капиталистической системе с центром на Западе.
Данное высказывание более чем неудовлетворительно. За утешением можно вновь обратиться к Конфуцию, который заметил: "Разве о том, что можно
сделать с большим трудом, уместно говорить без осторожности?"^

2 Глава восьмая

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ СОЦИАЛИЗМ. "КОНТРОЛЬНЫЙ ВАРИАНТ"
Зачем в книге о капитализме посвящать целую главу социализму? В предыдущей главе мы рассматривали капитализм в Восточной Азии, чтобы еще рельефнее обозначить те качества капиталистической экономики, которые внутренне присущи этому "способу производства", отделив их от внешних элементов, связанных с особыми историческими условиями, в которых капитализм развивался на Западе. Обсуждение практики социалистических обществ, которые приобрели статус индустриальных держав, должно послужить аналогичным познавательным целям. В рамках нашей дискуссии эти страны представляют собой гигантский контрольный вариант, Можно вновь мысленно вообразить "три огромные пробирки" - широкомасштабные "эксперименты" западного индустриального капитализма, восточноазиатский индустриальный капитализм и теперь еще индустриальные социалистические страны, включавшие Советский Союз и его более развитых европейских союзников. Как и при исследовании развивающихся стран (глава шестая), сам факт концентрации внимания на данной группе государств не означает их положительной оценки. Если говорить о будущем социализма, то может оказаться, что с точки зрения перспективы Китай имеет более важное значение, чем Россия. Однако будущее недоступно эмпирическому анализу. В настоящий же момент нет никакого смысла сравнивать передовые капиталистические государства с Китаем. Сопоставление с бывшим Советским Союзом, однако, в теоретическом отношении плодотворно не только для понимания внутренних механизмов современного капитализма, но и для создания общей теории экономической культуры в условиях модернизации.
Модернизация - это именно та "реакция", за которой необходимо наблюдать в этих гигантских про220

бирках. Силы, коренящиеся в науке и технике, преобразуют человеческую жизнь повсюду, независимо от конкретной экономической, политической или социальной системы. Отсюда следует, что ключевая теоретическая проблема сводится к выяснению, какие аспекты современного тезиса следует отнести на счет модернизации, а какие связать с той или иной экономической или социально-политической системой. В одной из предыдущих глав мы критиковали марксизм именно за неспособность провести такое различие. Для марксизма особенно типично впадать в заблуждение pars pro toto и приписывать конкретной системе капитализма процессы и качества, которые следовало бы отнести ко всему феномену модернизации. При анализе социализма необходимо не повторять этой ошибки. Так, например, не нужно приписывать социализму процессы и качества, которые характерны для любого государства на определенной стадии модернизации. Но можно впасть и в другую крайность и сосредоточиться на тех характеристиках, которые на одном и том же уровне модернизации свойственны и социалистическим и капиталистическим странам, и, таким образом, не обратить внимания на различия. Подобная опасность всегда подстерегала сторонников так называемой теории конвергенции (когда-то довольно популярной среди авторов, с особой охотой сопоставлявших Советский Союз с Западом). Согласно этой теории, все современные страны - социалистические и капиталистические - в главных своих качествах сближаются^ У тех, кто лучше знаком с социалистическими реальностями (или, как говорят марксисты, с "реально существующим социализмом"), меньше шансов впасть в подобное заблуждение, чем у тех, кто созерцает происходящее в мире с безопасной, стерильной вершины западной науки.

Разрабатывая теорию капитализма, необходимо обсудить и некоторые аспекты социализма, однако нужно подчеркнуть, что это не следует рассматривать как попытку набросать контуры общей теории социализма. Нужда в такой теории очень большая, и одним из многих недостатков марксизма является именно то, что до сих пор не создана такая теория. Как и всегда, марксисты проявили необыкновенную изобретатель221

ность, анализируя "реально существующий капитализм", но сравнивали его не с эмпирически существующими социалистическими обществами, а с той или иной идеологической концепцией идеального социализма. В самом деле, есть обширная марксистская литература - от Троцкого до "новых левых", - в которой пытаются объяснить, почему тот или иной социалистический проект не сумел реализовать идеологические мечты. Значительная часть этой литературы посвящена вопросу о том, чтб "вышло не так" в Советском Союзе-. Однако и здесь обычно сравниваются социалистические реальности с социалистической утопией, что едва ли может служить надежной базой для эмпирически ориентированной социальной науки. Действительную ценность представляет лишь сопоставление "реально существующих феноменов", то есть эмпирических фактов двух доминирующих форм современного индустриального общества.
В одной из предшествовавших глав говорилось о том, что при организации экономики в социалистическом обществе политические механизмы превалируют над рыночными. Поэтому марксистские авторы часто применяли к Советскому Союзу выражение "государственный капитализм" (с явным уничижительным подтекстом), который мы не можем использовать здесь. Ибо нет никаких теоретических оснований лишать бывший Советский Союз названия "социалистический". Напротив, СССР действительно был первым в мире "социалистическим государством", и именно данное обстоятельство имеет огромное теоретическое значение^. Точно так же не имеет смысла - в теоретическом плане - и концепция "рыночного социализма", ибо общество, где господствуют рыночные механизмы, едва ли можно отнести к социалистическому. Вместе с тем концепция "рыночного социализма" описывает ряд важных экспериментов, в ходе которых социалистические экономики модифицируются, открывая больший простор рыночным силам. Подобные попытки доступны для эмпирического исследования, и с теоретической точки зрения будет очень важно разобраться в них. Если наблюдаемые ныне тенденции продолжатся, то наиболее интересным случаем, несомненно, станет Китай. Однако в данной работе внимание придется сосредоточить на двух экспериментах, которые длятся достаточно долго, чтобы позволить себе сделать некоторые эмпирические выводы. Речь идет об экспериментах с рыночными механизмами в Венгрии и Югославии.
В своей теории современного общества Т. Парсонс назвал Соединенные Штаты "ведущим обществом". Тем самым он стремился не выделить США как объект "всеобщего восхищения", а лишь подчеркнуть, что модернизация продвинулась в этой стране дальше, чем где-либо еще. Точно так же Советский Союз можно было назвать "ведущим обществом" современного социализма. Его существование представляло собой более чем полувековую гигантскую попытку модернизации в условиях социалистической системы. Поэтому его практика - "идеальный случай", сравнивая с которым можно анализировать различные эмпирические отклонения в других социалистических государствах. В этом смысле допустимо говорить о "советской модели", которая, несмотря на разнообразные модификации, в течение долгого периода служила образцом для социалистических стран Восточной Европы. Нужно подчеркнуть, что отсюда отнюдь не следует, что эти государства - монополисты, ничего подобного. Но как раз их отличия от советского варианта проступают особенно отчетливо при сравнении с "ведущей" моделью.

Но каким образом можно описать советскую модель индустриального (на ранней стадии индустриализации) социализма?
Она, разумеется, представляет собой в высшей степени централизованную, плановую экономику, из которой во многом удалены (по крайней мере официально) все рыночные силы^. Если оставить в стороне высказывания пропагандистов советского режима, то мнение наблюдателей окажется однозначным - их всегда поражала низкая эффективность советской экономики, особенно сельского хозяйства и предприятий, выпускающих товары широкого потребления: и это при наличии огромных ресурсов, которыми располагает страна, и методов принуждения, которыми обладает руководство. И тем не менее нет сомнения в том, что, несмотря на эти недостатки, в стране имел
место экономический рост и осуществлялась модернизация^. Советский Союз, безусловно, был индустриальной державой, его экономика добилась устойчивого экономического роста, материальный уровень жизни населения страны медленно, но неуклонно повышался. Ясно также, что, вопреки советской пропаганде, эти факты не отражают "триумфа социализма", а являются всего лишь результатом применения в производстве передовых технологий, - результатом, который можно обнаружить повсюду в мире, в любой социально-политической системе. Другими словами, эти факты скорее относятся к теории модернизации, чем к теории социализма. Экономический и социальный динамизм модернизации, однажды начавшийся, очень трудно остановить даже в самой неэффективно организованной системе.
Большинство немарксистских экономистов (и все увеличивающееся число марксистских) признают, что централизованное планирование советского типа создает в экономике внутренние, видимо, непреодолимые проблемы. Оно порождает многочисленную бюрократию, которая, в силу самой своей природы, узаконивает неэффективность. Макс Вебер, вероятно, был прав, считая, что бюрократия - необходимая форма управления при любом современном государственном устройстве. Но уже из той систематической характеристики бюрократии, которую он сам первый и представил, вытекало, что бюрократизация экономики гарантирует ее неэффективность. Дело в том, что успешно планировать производство современного государства, особенно такого огромного, как Советский Союз (хотя и в более мелких социалистических странах дела шли не лучше), принципиально невозможно. Подобная "система" редко функционирует так, как было задумано. Большинство экономистов согласны с тем, что эта проблема неизбежна именно потому, что с ликвидацией рынка прекращается поступление нужной информации, которую обеспечивает система цен. Неоднократные попытки улучшить планирование с помощью компьютеров (утопическая идея, кем-то названная "математическим социализмом") также потерпели неудачу. Как заметил один венгерский экономист, даже самый закоснелый бюрократ более гибок, чем наиболее гибкий компьютер".

К этой встроенной экономической функции бюрократически управляемой плановой экономики необходимо добавить социальные и политические характеристики любой бюрократии, которые, по всей вероятности, также ей внутренне присущи и находят свое выражение в создании империй, крупных монопольных объединений, во внутриорганизационной борьбе и (последнее, но не менее важное) в коррупции. Как однажды заметил Троцкий, "всякий раз, когда кому-нибудь приходится что-то распределять, он себя не забывает".

Если бы советская экономика действительно была такой, какой ее официально представляют, то следует усомниться, чтобы она смогла функционировать даже на нынешнем уровне эффективности. Свойственные ей неизбежные недостатки смягчались за счет так называемых "второй" и "третьей" экономик. "Вторая экономика" - во многом незаконная, но терпимая властями система свободного предпринимательства. Это была "подпольная" рыночная экономика, которая заполняла различные хозяйственные пустоты, не охваченные планом. Сюда относились все сделки, совершаемые "подспудно" (русские их называли "левыми")^. "Вторая экономика" отнюдь не была незначительной или несущественной. Так, в сельском хозяйстве частные наделы, занимавшие 5% обрабатываемых земель, давали более 25% сельскохозяйственной продукции. "Третья экономика" также связана со свободным предпринимательством, правда иного рода: имеются в виду неофициальные сделки между различными частями бюрократического аппарата^. При этом также использовались присущие плановой экономике врожденные пороки.
Теперь необходимо выяснить, в какой мере упомянутые реальности были обусловлены советской моделью социализма, а в какой степени являлись отражением русской культуры или истории. Ответить на данный вопрос невозможно, если сосредоточиться только на бывшем Советском Союзе. По крайней мере предварительный ответ можно получить, сравнивая СССР с другими странами, перенявшими советскую
8-160 225
модель. Между тем очевидно, что особенность куль турного и социального порядка, а также политические различия между коммунистическими государствами вносили коррективы в практическое функционирование модели. Так, экономики Чехословакии и Германской Демократической Республики хотя и действовали в целом в соответствии с советским образцом, однако демонстрировали уровень эффективности, превосходивший советский, что, вероятно, объясняется прежде всего причинами социально-культурного характера. Даже в пределах Советского Союза можно было обнаружить факты, свидетельствовавшие о влиянии социально-культурных факторов на хозяйственные достижения. Например, в Прибалтийских республиках, которые, как видно, в экономическом отношении функционировали куда успешнее, чем остальные советские республики. Тем не менее упомянутые выше недостатки повторялись без всякого исключения во всех странах, где советская модель была введена под давлением извне или в результате активности местных сил. Эти пороки, по-видимому, были внутренне присущи "реально существующему социализму".
Полученные эмпирические факты позволяют сформулировать два гипотетических предположения:
1) существует внутренняя связь между социализмом и всепроникающей бюрократизацией экономики;
2) существует внутренняя связь между социализмом и хозяйственной неэффективностью.
Выдвигая эти предположения, мы невольно напрашиваемся на критику. Сторонники социалистического пути развития, особенно из числа экономистов, конечно же, думают о возможных будущих формах социализма, при которых бюрократия будет не столь вездесущей, а экономика - значительно эффективнее. Если подобные проекты когда-нибудь реализуются, высказанные выше гипотезы окажутся опровергнутыми и изложенную здесь концепцию социализма придется пересмотреть. Однако когда оглядываешься на историю социалистических экспериментов, проведенных до настоящего времени, то не испытываешь большой тревоги по поводу действительного возникновения такой необходимости. Многие представления о подобном экономически преуспевающем варианте социа226

лизма связаны с идеей "рыночного социализма", о котором пойдет речь ниже. Пока же нужно упомянуть еще один дополнительный момент, имеющий отношение к предполагаемой неэффективности социализма. Вопрос стоит следующим образом: "Для кого неэффективен?" Советская модель совершенно определенно сдерживает экономическое развитие тех стран, которые ее взяли на вооружение, и ее недостатки ложатся тяжелым бременем на плечи подавляющего большинства жителей этих государств. Однако во всех этих обществах существует элита, для которой эта система работает исключительно хорошо и которая, безусловно, пострадает, если вдруг экономика сделается более эффективной. Другими словами, экономическая неэффективность может легко преобразовываться в политическую действенность. Поэтому хотя бы по этой причине очень важно взглянуть на политические черты этой модели социализма.
Централизованная командная экономика советской модели сосуществует в великолепной гармонии с централизованным командным государственным устройством, которое на ленинском жаргоне именуется "демократическим централизмом". По сути это политическая система, в которой и формально и практически партия (коммунистическая или иного названия) обладает абсолютной монополией власти. Здесь нет возможности углубиться в детали советской политической системы^. В контексте нашей дискуссии интерес представляют только два вопроса. Каким образом в сравнительной перспективе следует описать политический компонент советской модели? В какой мере политический компонент модели обусловлен ее экономической базой?
Сегодня едва ли кто-либо, с какой бы симпатией он ни относился к Советскому Союзу, станет оспаривать тот факт, что в этой стране не было демократии в западном понимании этого слова. В Советском Союзе осуществлялась диктатура (то есть "диктатура пролетариата" или - в соответствии с искусной ленинской интерпретацией фразы Маркса - диктатура предполагаемого "авангарда пролетариата", коммунистической партии). Во всех других "реально существующих" социалистических обществах правили и пра8"

227

вят аналогичные диктаторские структуры. Как уже отмечалось выше, нет ни одного эмпирического случая социалистической демократии. Велись споры и по другим вопросам, касавшимся государственного устройства Советского Союза. Прежде всего стремились выяснить, является ли оно "авторитарным" или же его следует зачислить в категорию "тоталитарных". На эту тему также существует обширная литература, однако большинство работ к обсуждаемому нами предмету не имеет отношения^.
"Авторитарный" режим обычно не терпит политической оппозиции. В этом смысле он синономичен "диктатуре" и, несомненно, может быть применен к бывшему Советскому Союзу. Понятие "тоталитарный", впервые разработанное Карлом Фридрихом и Ханной Арендтом, относилось к ситуации, при которой государственный строй стремится подчинить себе все общественные институты, - так возникало совершенно иное положение^. В самом деле, концепции авторитаризма и тоталитаризма не следует даже помещать в эмпирический континуум. Они относятся к совершенно различным сочетаниям характерных особенностей. В принципе авторитарный (то есть диктаторский) режим может предоставлять неполитическим институтам значительную автономию, как это часто бывало с деспотическими правительствами (например, в царской России), но, с другой стороны, даже демократический строй может проявить тоталитарные тенденции^. Эмпирически такая ситуация мало вероятна, по крайней мере в современных условиях. ибо демократическое правление обычно создает механизмы, ограничивающие способность государственных структур подчинить себе все остальные общественные институты. Существует множество авторитарных правлений, которые допускают плюрализм в общественной жизни и свободу от тоталитарных поползновений.

Как бы там ни было, но заявления о вопросе применимости категории "тоталитарный" к Советскому Союзу натолкнулись на определенную критику на том основании, что якобы при этом преувеличивается степень политического контроля и утверждается статистический взгляд на советское общество^.
В этой критике есть известная доля правды. Даже в самый разгар сталинизма политический контроль не был тотальным и монопольным, ас 1951 г. политическое развитие в стране не соответствовало сталинским представлениям о советском государстве (уже само ослабление массового террора означало смену направления). Однако существенные тоталитарные качества советского строя впоследствии сохранились: политическая структура по-прежнему изгоняла любую оппозицию, постоянно стремилась контролировать все стороны жизни общества - от экономики до семьи, - включая любую и всякую деятельность, которая в западных демократиях относится к правам личности или частной организации. (Некоторые специалисты утверждают даже, что смягчение сталинского террора повысило эффективность тоталитарного контроля.) Возможно, проблема несколько прояснится, если мы станем говорить о "тоталитарном проекте" полной интеграции всех общественных институтов в рамках единой политической структуры. Осуществить проект до конца так и не удалось. (Возможно, для этого существовали и причины антропологического характера - неуравновешенность и бестолковость человеческой натуры помешала установить тотальный контроль.) Однако в отдельных случаях этот проект достаточно продвинулся вперед, чтобы оправдать название "тоталитарного". В этом отношении бывший Советский Союз добился наиболее значительного и устойчивого успеха. Более того, его модель тоталитарной политики (монопольная партия, "демократический централизм", репрессивный аппарат и т.д.) благополучно экспортировалась в другие страны, и не только под давлением советской военной мощи.
Не кто иной, как Ленин свел всякую политику к вопросу "кто кого?" - подразумевая под этим: "кто может что-то сделать с кем-то". Такой подход проливает свет на взаимосвязь между экономической неэффективностью и политической действенностью в советской модели социализма, которая замечательно функционировала, не только сохраняя материальные привилегии политической элиты, но - что еще важнее - обеспечивая монополию власти. Образ жизни этой элиты (известной в бывшем Советском Союзе
как "номенклатура") неоднократно описывался во всех подробностях. Небольшая прослойка привилегированных, обладающих огромной властью людей, весьма далеких от униженной толпы, располагала закрытыми магазинами, лучшим жильем, местами отдыха и поддерживала знакомства почти исключительно с людьми своего круга^. Советская модель идеально отвечала корпоративным интересам этой элиты или любой другой группы, которая стремилась превратиться в таковую. Данный факт во многом объясняет, почему советская модель социализма, несмотря на явные слабости в экономическом развитии, продолжала оставаться необычайно привлекательной для существовавшей и перспективной элиты в странах, которые практически недосягаемы для советской армии.
И вновь необходимо задаться вопросом: являются ли характерные политические черты этой модели внутренне присущими социализму, или же их следует отнести на счет "особенностей" русской истории и культуры? ^ ^ Последнее объяснение предпочитают, разумеется, социалисты и марксистские критики советского варианта, а вот антисоциалистические идеологи больше заинтересованы в первой интерпретации. Эти идеологические предубеждения следует иметь в виду, но они не должны заслонить собой эмпирические свидетельства. Совершенно очевидно, что русская история - это цепь взаимосвязанных последовательных событий, и большевистская революция, что бы о ней ни говорили, была также одним из этих событий со всеми вытекающими отсюда последствиями. Едва ли первый в истории социалистический строй обрел бы те же самые политические и другие отличительные черты, если бы он был установлен не в России, а, скажем, во Франции. И тем не менее в высшей степени примечательно, что и диктаторское государственное устройство, и то, что мы назвали "тоталитарным проектом" Советского Союза, почти неизменно возникали и в других странах, в том числе и далеких от непосредственного давления советской мощи (например, в Китае, Вьетнаме, на Кубе и, наконец, в Югославии). Здесь, как один из вариантов, можно применить веберовскую концепцию "родства душ":

230

советская модель находит отражение в любых попытках установить социализм в современных условиях.
В причинах этого родства нет ничего загадочного. Более того, одну из причин хорошо осознавали все классики марксизма: социализм невозможно ввести без насилия, ибо те, кого надлежит при этом лишить собственности, не станут безропотно сносить свою участь. Поэтому, доказывали Маркс и наиболее твердые его последователи, необходима диктатура. Но ни Маркс, ни большинство его верных учеников не предвидели, что с успехами социализма потребность в диктатуре будет не уменьшаться, а возрастать. Центральное планирование экономики и деспотическая политика - неразрывно связанные между собой феномены.
Осуществление "плана" требует диктаторской власти, и, наоборот, деспотическая элита стремится обрести контроль над экономикой, на которой базируется ее могущество. Разумеется, можно себе представить и другие направления развития - все они связаны с идеей демократического социализма, - и ни один социолог не в состоянии убедительно доказать, что подобный ход событий абсолютно невозможен. Однако имеется уже достаточно фактов, касающихся эмпирического функционирования "реального социализма", чтобы скептически оценить шансы для подобного развития в будущем.
Имеющиеся в настоящее время эмпирические факты позволяют высказать следующие два предположения: 1) существует внутреннее родство между социализмом и авторитарным правлением; 2) существует внутреннее родство между социализмом и тоталитарным проектом для современного общества.
Упомянутое выше первое родство, по нашему мнению, проступает более отчетливо, чем второе. Авторитарное правление, по-видимому, определяется самим характером социалистической экономики. Тоталитарная тенденция режимов советского стиля, возможно, связана также с мессианскими амбициями марксистской идеологии, которая является скорее учением об искуплении, чем социальной теорией. Не исключено, что социалистический режим, отказавшись от всеохватывающего коллективизма марксистского толка, может допустить более широкий обще231

ственный плюрализм при сохранении авторитарного контроля над "командными высотами" страны. Некоторые специалисты полагают, что обнаружили признаки медленного продвижения социалистического мира от тоталитаризма к авторитаризму. Для обсуждаемой нами темы имеет значение тот факт, что это движение, как видно, непременно сопровождается мерами, направленными на экономическую либерализацию (и вновь Венгрия и Югославия - важные тому примеры).

И наконец, необходимо рассмотреть вопрос о стратификации советской модели социализма^. Согласно официальной советской идеологии, бесклассовое Марксово общество - дело будущего, когда возникнет коммунистическое общество. В социалистическом настоящем в Советском Союзе существовали классы, правда "неантагонистические". Прежде всего упоминались два якобы гармонично увязанных между собой класса, рабочих и крестьян, к которым примыкала "промежуточная прослойка" интеллигенции. Безусловно, эта "идеологическая картина" не имела ничего общего с эмпирической реальностью. Отдельные социологи предложили ряд схем для понимания действительного положения вещей. В Советском Союзе, по мнению Зева Каца, существовало шесть страт: начальники (или номенклатура), интеллигенция, "белые воротнички", "голубые воротнички", колхозники, частники. В Польше Ян Щепаньски различал четыре страты: интеллигенция, работники физического труда, крестьяне, частные предприниматели^. Уолтер Коннер, автор наиболее детальной монографии по проблеме стратификации в странах Восточной Европы, выделял четыре страты: элита или интеллигенция, служащие, работники физического труда, крестьяне^. Два венгерских социолога утверждали, что фактически правящий класс социалистического общества составляла интеллигенция или, точнее, часть ее. Дьёрдь Конрад и Иван Селенц использовали (несколько в иронической манере) для описания эмпирической реальности венгерского социализма некую модификацию марксистской двойственной схемы. По их представлению, между двумя антагонистическими классами - интеллигенцией и рабочими - расположен

средний слой людей, не принадлежащих ни к одному из упомянутых классов. Первый из названных классов подразделяется на правящую прослойку, технократов и "маргинальную интеллигенцию"^.
Как это было и при анализе западных обществ, в данном случае стратификационные системы всегда являются предметом длительных полемик. Ведутся споры относительно концепций и методологий: дискуссии осложняет тот факт, что любой подход к проблеме стратификации общества советского типа неизменно несет в себе идеологический заряд. Дополнительные трудности связаны с недостаточностью и противоречивостью сведений^ ^. И тем не менее можно сделать несколько довольно достоверных выводов. Стратификацию в этих странах, прежде всего в Советском Союзе, необходимо рассматривать на фоне вялого экономического роста и хозяйственной неэффективности, что, разумеется, снижает общий жизненный уровень. В обществе, где постоянно не хватает товаров широкого потребления и обыкновенных удобств (например, подходящих жилищных условий), различия между стратами приобретают важное значение, и они особенно заметны - общество резко расслаивается на "МЫ" и "ОНИ". Поэтому привилегированное положение элиты в бывших социалистических странах сильнее бросалось в глаза, чем положение верхних слоев общества в большинстве государств Запада. Более того, существовало чрезвычайно много сходного в этом отношении (вплоть до использования домашней прислуги) между советской элитой и высшей прослойкой в странах "третьего мира".
Тем не менее, как указывалось выше, на сравнительных стадиях экономического развития динамика распределения доходов на Западе и в социалистических странах, по-видимому, ничем не отличается^ ^. И Советский Союз, и другие социалистические страны по всем признакам подтверждали тезис Казнеца. Так, в СССР после 1930 г. с началом массированной индустриализации наблюдалось увеличение неравномерности в доходах, которая достигла своей вершины к началу второй мировой войны. С 1951 г. заметна тенденция к уменьшению этого различия. Сведения, касающиеся распределения доходов в остальных социалистических государствах, варьируются главным образом в зависимости от степени индустриализации; единственное, пожалуй, отличие от Запада заключается в меньшей разнице между заработками низших служащих и высококвалифицированных рабочих. Возможно, это объясняется "феминизацией" первой из упомянутых категорий. Дело в том, что в социалистических странах нерабочие получали больше, служащие (женский персонал) получали меньше, чем на Западе. Что касается перераспределения через государственные механизмы, и прежде всего расходов на социальные нужды, то и в этом Запад выгодно отличался от социалистических стран^.
Публикуемые сведения о доходах советской элиты были крайне обманчивыми. Ведь привилегии, которыми она пользовалась, были связаны вовсе не с официально получаемой зарплатой, а с дополнительными "льготами", сопутствующими элитарным должностям. В распоряжении представителей элиты всегда были товары по сниженным ценам, специальные купоны разного назначения, превосходные квартиры за низкую плату, безвозмездное пользование транспортом и путевками в санатории и дома отдыха и многое другое. Если эти дополнительные "льготы" пересчитать в денежном выражении (конечно, это можно сделать лишь очень приблизительно), то неравномерность в доходах в социалистических странах станет еще разительнее. И здесь опять много общего с рядом стран "третьего мира". К этому следует добавить, что в сравнении с Западом налоговые ставки на доходы были очень низки, а это означает, что большая часть даже официальной зарплаты оставалась в кармане. Таким образом, что бы там еще ни говорилось о стратификации в "реально существующем социализме", ясно одно: равномерного распределения дохода, о котором мечтало большинство социалистов, этот строй с собой не принес. Такое распределение мало чем отличается от того, что наблюдается в странах развитого капитализма Запада; наблюдается даже еще большее неравенство.

Как уже указывалось выше, темпы социальной мобильности на Западе и Востоке практически одинаковы^. И вновь, по-видимому, решающей переменной

234

выступает степень модернизации каждой из экономик. Так, в Восточной Европе самой эгалитарной, с точки зрения социальной мобильности, является Чехо-Словакия, на противоположном конце находится Польша. После любой революции имеют место перемены в мобильности внутри поколений - представители среднего сословия устремляются вниз, а трудящиеся перемещаются наверх. Таковы, безусловно, очевидные социологические последствия экспроприации буржуазии. Однако по мере консолидации социалистического общества картина мобильности делается похожей на западную, различаясь лишь в зависимости от уровня экономического развития. Политическая элита, правда, отличается от западной по числу лиц - выходцев из рабочего класса, однако эта особенность по всем признакам не распространилась на технократическую и интеллектуальную элиту. Шкала престижности различных профессий очень напоминает аналогичную шкалу Запада. Несмотря на все усилия официальной пропаганды подчеркнуть достойный характер физического труда, рабочие продолжают стремиться к тому, чтобы их дети овладевали интеллектуальными профессиями, которые большинство людей считает более престижными. Как и на Западе, образование - главное средство мобильности. Преодолеть рубеж между физическим и умственным трудом на Востоке так же сложно, как и на Западе, в особенности сельскохозяйственным работникам. В верхних эшелонах системы наблюдается аналогичная тяга к профессиональной "наследственности"; родители стараются передать собственные привилегированные посты своим детям - не прямо (что невозможно), а с помощью "левых" контактов и, чаще всего, содействуя их профессиональному образованию. Можно лишь повторить сказанное выше: в современном обществе распределение доходов и социальная мобильность во многом определяются требованиями рынка трудовых ресурсов. С помощью государственной политики их можно модифицировать, но в очень ограниченных пределах. Критики социализма, конечно, с удовольствием указывали на неравенство в Советском Союзе и в странах Восточной Европы, не говоря уже о еще более разительном неравенстве в ме235

нее развитых социалистических странах. Но если отставить в сторону идеологические предубеждения, то можно заметить, что бесстрастные факты лишь подтверждают вероятный социологический прогноз: индустриальный социализм, подобно индустриальному капитализму, должен следовать функциональным императивам современной экономики.
Касаясь вопросов социальной мобильности, нужно подчеркнуть, что, хотя темпы и некоторые средства мобильности (прежде всего образование) на Востоке были теми же самыми, что и на Западе, в социалистических странах существовал еще один важный канал "политической мобильности" - через аппарат партии. На Западе нет ничего похожего. Поскольку именно этот путь выводил человека на высшие элитарные позиции, трудно переоценить его значение, хотя в полной мере им пользовалась лишь очень небольшая группа людей^.
Допустимо ли говорить о том, что в странах индустриального социализма существуют "классовые общества"? Критики социализма, разумеется, охотно это делали, бросая в лицо советским идеологам данную марксистскую категорию^. Но в немарксистской социологии есть различные концепции класса, и от выбора конкретной концепции зависит в конце концов ответ на этот вопрос. Даже в странах Восточной Европы (где это допускалось) имели место самые различные толкования проблемы. Так, польский социолог Жигмунт Бауман разграничивал две "иерархии": "чиновничество" и "класс". Классовая система в этих странах понималась им как взаимодействие между этими двумя категориями^. С другой стороны, венгерский социолог Андраш Хегедюш избегал употреблять термин "класс", но различал интерес страты и группы с точки зрения разделения труда-^.

Если исходить из определения класса, которое приводилось ранее в настоящей книге, то подход Баумана представляется наиболее удовлетворительным. То есть общества "реального социализма" не только четко стратифицированы, но содержат два различных типа стратификации. В той мере, в какой эти общества обладают современными индустриальными экономиками, они порождают классовые системы, демонстрирующие примечательные сходства с аналогичными системами индустриального капитализма (включая и степень "равенства -неравенства"). Однако на данную классовую систему накладывается еще и другая система стратификации, в которой привилегии, власть и престиж связаны с политической должностью. Вслед за Максом Вебером ее можно назвать "патримониальной" системой^. Привилегии соответствуют занимаемому политическому посту и предоставляются правящей элитой. Поскольку же эти посты и должности "наследуются", то патримониальная страта (или, если хотите, политический класс) сама себя воспроизводит, пребывая в непрерывном взаимодействии с классами, функционирующими в экономике. Подобная ситуация в корне отличается от условий индустриального капитализма. Использование этой терминологии подразумевает определенное концептуальное решение, которое, однако, подлежит эмпирической проверке на достоверность.
Теперь есть возможность сформулировать следующее предположение: для индустриального социализма характерно непрерывное взаимодействие двух различных форм стратификации - классовой системы и степени политического патримониализма.
Большинству стран Восточной Европы советскую модель социализма навязали силой, но некоторые социалистические режимы, которые пришли к власти самостоятельно, ее просто скопировали. Имеются в виду Югославия и Албания в Европе, а также немалое число государств Азии, Африки и Латинской Америки. Эти страны с той или иной степенью модификации воспроизвели характерные черты советского образца в экономике, политике и в стратификации общества. Здесь нет возможности рассматривать все варианты. Однако для обсуждаемой нами темы важное значение имеет одна из этих модификаций. Речь идет о попытке подправить советскую модель индустриального социализма путем внедрения рыночных механизмов^ °. Эксперименты в этой области велись с начала большевистской революции, конкретнее в 20-е годы в виде новой экономической политики. После второй мировой войны все социалистические страны Европы по-разному пытались сделать свою экономику эффек237

тивной: некоторые - стараясь повысить действенность централизованного контроля ("математический социализм"), другие - создавая дополнительные стимулы для руководителей и рабочих, третьи - сокращая централизованное планирование ("рыночный социализм"). К последним относятся Венгрия и Югославия, которые представляют поэтому наибольший интерес.

В Венгрии новый экономический механизм впервые опробовали в 1958 г., и с тех пор он функционирует, претерпевая постоянные изменения". Его отличают менее централизованное планирование и рук* - водство, частичная отмена контроля над ценами t, следовательно, большая зависимость от системы свободного ценообразования, поощрительная оплата труда, большая свобода при принятии решений руководителями предприятий и узаконение мелкого частного бизнеса, в том числе и оперирующего в рамках государственных предприятий в сверхурочное время. Все эти меры дали положительные результаты - повысилась производительность труда, снизился дефицит товаров, прежде всего широкого потребления. Вместе с тем централизованное управление хозяйством продолжалось, правда не столь непосредственно, а скорее косвенно, с помощью финансовых рычагов. Поэтому знакомая по советской модели экономическая неэффективность сохранялась, хотя и не в такой резкой форме. Возникли и политические сложности как внутри государства - со стороны консервативных элементов в партии и отдельных профессиональных групп (например, неквалифицированных рабочих), которым реформы не принесли ощутимой выгоды, так и во внешних сношениях - со стороны Москвы и других партнеров по Совету Экономической Взаимопомощи (СЭВ).

Следует отметить, что ни одна из венгерских реформ 70-х и 80-х годов не затронула самих основ социалистической экономики, в чем совершенно справедливо все время уверяло будапештское правительство. Так, в частном владении по-прежнему не было крупных промышленных объектов, отсутствовало всякое свободное передвижение капитала. И основные средства производства, и инвестиционный капитал оставались в руках государства. Пользуясь образным выражением Милтона Фридмана, можно сказать, что управляющим просто предложили "поиграть в капитализм", установив для "игры" весьма тесные границы. Тем не менее венгерский случай подтверждает ту точку зрения, что даже лимитированные рыночные механизмы благоприятно сказываются на социалистической экономике. Руководители и впрямь стали более предприимчивыми, хотя по-прежнему находились под тяжеловесной опекой социалистической хозяйственной бюрократии. Неудивительно, что в этих условиях они осторожничали.
Югославский эксперимент с "рыночным социализмом" имеет более долгую историю, хотя он заработал в полную силу лишь с 1965 г.^- Многие его признаки напоминают венгерский вариант, но есть и дополнительные черты, которые отсутствуют в Венгрии. Речь идет о таких институтах, как "самоуправление" (широкая автономия отдельных предприятий) и "рабочее управление" (участие рабочего коллектива в принятии производственных решений). Хозяйственные результаты были менее впечатляющими, чем в Венгрии, хотя своеобразные условия в Югославии не дают возможности определить, в какой мере это прямо связано с экономическими реформами. К этим условиям относятся резкое расхождение в уровнях развития между севером и югом, а также федеративное устройство государства. Однако существует ряд моментов, которые с достаточной степенью уверенности можно приписать "синдикалистскому" характеру югославского эксперимента.
Рабочих Югославии мало интересуют долгосрочные хозяйственные планы собственного предприятия, поскольку со сменой места работы они утрачивают свою "долю" в его прибыли. Отсюда естественное желание избегать рискованных инвестиций и оказывать через механизмы соучастия соответствующее давление на руководство, удерживать его от чересчур смелых проектов. Это обстоятельство сильно тормозит экономическое развитие. Поскольку доля дохода каждого работника снижается с увеличением численности занятых на предприятии, возникает стремление к сберегающим труд, капиталоемким операциям -

239

сомнительная стратегия в любой развивающейся экономике, ибо создаются объективные предпосылки для высокого уровня безработицы. Социальные последствия такой политики в Югославии были смягчены в результате массированной эмиграции рабочих в страны Западной Европы. Как и в Венгрии, здесь нет крупных частных промышленных предприятий и свободного передвижения капитала. "Командные высоты" экономики остаются под государственным контролем, хотя в Югославии этим занимаются республиканские правительства, а не федеральная администрация в Белграде.
Идея "рыночного социализма" долгое время пропагандировалась "ревизионистами" марксизма^. Однако эмпирические свидетельства, представленные Венгрией и Югославией, показали наличие совершенно определенных пределов подобной стратегии. Если не считать производства товаров широкого потребления, то вообще неясно, была ли экономика этих стран эффективнее экономики советского типа. Югославское хозяйство едва ли можно назвать преуспевающим, хотя это - необязательно следствие политики "синдикалистского социализма". В ряде отраслей Венгрия явно уступала тогдашней Германской Демократической Республике, которая с трудом отошла от советской экономической модели. Можно утверждать, что слабые результаты "рыночного социализма" обусловлены как экономическими, так и политическими причинами. Политический фактор советской гегемонии не имеет отношения к нашей дискуссии и, уж во всяком случае, не касается Югославии. Но есть внутренние и, вероятно, объективные политические границы для такого рода экспериментов. Пользуясь марксистским жаргоном, можно сказать, что существует непреодолимое "противоречие" между рынком и бюрократией как социально-политической силой, и ни одно социалистическое общество, по-видимому, не в состоянии разрешить это противоречие. Другими словами, однажды укрепившись на своих позициях, социалистическая бюрократия станет непременно сопротивляться умалению собственной власти и уменьшению привилегий - неизбежному следствию расширения действия рыночных механизмов в экономике. Есть, разумеется, и границы экономического порядка. Пока сохраняется в основном социалистический характер экономики, ее неэффективность можно модифицировать лишь до известной степени.

В подобных случаях обычно создается "искусственный рынок", который функционирует совсем не так, как рынок в какой-нибудь капиталистической экономике. Иначе говоря, он действует не в полную меру. Пределы "рыночного социализма" с замечательной точностью предсказал Людвиг фон Мизес еще в 30-е годы^. Свою главную идею он высказал следующими словами: "Рынок... сердцевина капиталистического устройства общества, это - суть капитализма. Следовательно, он возможен только при капитализме: его нельзя "искусственно" воспроизвести при социализме"^. Почему? Да потому, что "искусственный рынок" предполагает только производителей, продающих и покупающих товары, и полностью исключает спрос и предложение в сфере инвестиционного капитала со стороны предпринимателей и капиталистов. Его по-прежнему контролирует государство. А это означает, что при социализме никто не рискует собственным капиталом, а кардинальные решения принимаются бюрократами, которые почти не несут никакой личной ответственности за последствия; в результате динамика современного рынка тормозится еще в процессе его образования. Здесь мы видим довольно точное описание венгерского опыта. Но Мизес предсказывал и итоги югославского эксперимента, когда рассматривал проблему "синдикализма"^. При такой системе, утверждал он, существуют две возможности. Или рабочие, покидая предприятие, утрачивают свою "долю", или же им будет позволено сохранить ее. В первом случае рабочие будут, безусловно, заинтересованы в том, чтобы не вносить никаких изменений в производство, тем самым сдерживая его развитие. При втором варианте фактически получится что-то совершенно противоположное капиталистическому порядку. Югославия, естественно, избрала первый путь. Суммируя выводы Мизеса относительно двух типов "рыночного социализма", можно сказать, что нельзя заставить директора предприятия разыгрывать из себя капиталиста, а рабочий не может изображать из
себя акционера. Или, вернее, оба эти "артефакта" невозможны, пока система остается социалистиче-47

скои" '.
Подводя итоги нашим рассуждениям, можно сформулировать два следующих предположения: 1] модификация индустриального социализма путем введения рыночных механизмов непременно натолкнется на препятствия политического характера из-за сопротивления патримониальной элиты, защищающей свои законные интересы; 2) модификация индустриального социализма путем введения рыночных механизмов непременно натолкнется на препятствия экономического характера из-за неспособности искусственного рынка воспроизвести эффективность рынка капиталистического.

Рассмотренная нами проблема "рыночного социализма" подводит и к более общим выводам. В начале настоящей книги мы приняли решение дать определение капитализма (и соответственно социализма) с учетом прежде всего господства рыночных сил, а не частной собственности на средства производства. Это решение, конечно же, абсолютно произвольно, и можно спорить о том, нельзя ли капитализм и социализм определить иначе. Однако использованная нами дефиниция имеет то преимущество, что позволяет сделать отношение между рынком и частной собственностью предметом эмпирической гипотезы, а не постулировать его с помощью определения.
Гипотеза проста по содержанию, но чревата далеко идущими последствиями. Из предшествовавших рассуждений логически вытекает: не может быть эффективной рыночной экономики без частной собственности на средства производства.

Необходимо считаться с возможностью, что будущие эксперименты с "рыночным социализмом" опровергнут данную гипотезу. Ведь ситуации в Венгрии и Югославии весьма своеобразны (имеются в виду сильный нажим на Венгрию со стороны Москвы и этнические проблемы в Югославии), и они необязательно повторятся в других местах. Результаты гигантского китайского эксперимента, если он будет продолжен в том же духе, конечно же, помогут внести ясность в эти вопросы. Однако уже достаточно известно

242

об экономической и политической динамике, присущей любому социалистическому обществу, чтобы скептически оценить возможность успешного развития подобных экспериментов. Между тем высказанная выше гипотеза оставляет открытой проблему так называемых смешанных экономик. Точнее говоря, остается открытым вопрос о том рубеже, за которым уменьшение или ограничение частной собственности на средства производства приводит к экономической и политической стагнации, свойственной социалистическим странам. Например, если радикальным элементам в социалистической партии Швеции удастся вытеснить частный сектор, то через какой промежуток времени шведская экономика станет походить на экономику стран советского блока? Или противоположный пример: в какой мере необходимо демонтировать квазисоциалистическое регулирование хозяйства в Индии, чтобы оно стало таким же динамичным, как и в странах Восточной Азии? Нынешний уровень знаний не позволяет со всей определенностью ответить на подобные вопросы. Однако с достаточной степенью надежности известно, что рыночные механизмы почти всегда придают экономике дополнительную энергию, а социализм практически повсеместно глушит ее. Значение бывшего Советского Союза для теории социализма определяется не только тем, что он представлял собой самый длительный в истории социалистический эксперимент, но и тем, что на протяжении большей части периода своего существования он отказывался допустить свободное функционирование рыночных сил (исключением являлась "подпольная" экономика).
Теперь необходимо рассмотреть еще некоторые вопросы индустриального социализма. Они касаются сосуществования с международной капиталистической системой.
Социализм - в не меньшей степени, чем капитализм, - одолевают "культурные противоречия" (выражение заимствовано у Дэниела Белла). Одним из них является "противоречие" между социалистическим коллективизмом и современным индивидуализмом. Как уже указывалось выше, модернизация ведет к ослаблению традиционной солидарности, и этот
процесс способствует возникновению "индивидуализма". В предыдущей главе уже говорилось о связи капитализма с современной индивидуализацией. Все или почти все социалистические учения, и особенно марксизм, критикуют эту якобы недостойную связь капитализма и "индивидуализма"; социализм же всегда представлялся идеалом коллективной солидарности и бескорыстной морали. Эмпирические факты из социалистических стран Европы свидетельствуют о том, что пресловутый коллективизм наталкивается на упорное сопротивление - не столько в политическом плане, сколько в виде ухода в частную сферу семьи, дружеских отношений и личного потребления, которые по крайней мере относительно защищены от тоталитарной хватки коллектива. Сопротивление людей при любой возможности коллективизму довольно внушительно, однако неясно, в какой мере это в самом деле является, как уверяет официальная пропаганда, "пережитком буржуазного сознания", который исчезнет с развитием тоталитарного государства. Нет уверенности и в том, что те же самые "противоречия" непременно возникнут в случаях социалистической модернизации за пределами западной цивилизации (пример Китая был бы очень поучителен). И наконец, еще одно обстоятельство. Несмотря на тоталитарный контроль, в социалистических странах постоянно присутствует пример Запада, успешно экспортирующего "индивидуалистическую" культуру. Все социалистические режимы пытались перекрыть пути проникновения носителей этой культуры - от джинсов и рок-музыки до прав человека, - однако в большинстве случаев пришлось пойти на уступки, прежде всего молодежи. Невозможно сказать, как факторы, побуждающие к индивидуализации, проявили бы себя в отсутствие западного примера.

Существует также культурное "противоречие" между марксистской идеологией и социалистической реальностью. Сведения, поступавшие из Советского Союза и стран Восточной Европы, довольно недвусмысленно свидетельствовали о широко распространенном циничном отношении к марксистской риторике, которое характерно и для самых верхних эшелонов власти. Как это ни парадоксально, марксизм, сохраняющий свою привлекательность для определенной части интеллигенции за пределами социалистического мира, в самом этом мире лишь немногими воспринимается вполне серьезно. В связи с этим для социалистических обществ встает проблема законности их существования. И вновь не совсем ясно, в какой степени данное "противоречие" осознается через сравнение с известными реальностями несоциалистического мира. Сохранится ли оно, если несоциалистический мир исчезнет или если подлинные знания о нем перестанут доходить до людей? Другими словами, возможно ли так усовершенствовать тоталитарный проект, что это "противоречие" сгладится?
Можно утверждать, что религия, которая, несмотря на все надежды марксистов избавиться от нее, сохранилась в социалистических странах, представляет собой одно из серьезнейших препятствии на пути усовершенствования тоталитаризма. Религиозная вера уже по самой своей природе всегда переступает пределы существующего общественного порядка и в силу этого делает последний относительным. Даже самый величественный социальный проект кажется тривиальным с религиозных позиций. Все земные империи становятся едва различимыми, утрачивая всю свою внушительность, в присутствии библейского Бога и других мировых религий. А если это так, то марксисты, пожалуй, правы, считая религию в любой форме основным препятствием на пути к намеченной цели. Отсюда, однако, следует, что те, кто выступает за слияние марксизма с религией, пребывают в заблуждении. Они не замечают тоталитарной направленности марксистской утопии и соответственно антитоталитарной тенденции, заложенной в религии. Поскольку даже самый репрессивный марксистский режим оказался не в состоянии искоренить религию, это обстоятельство не может не радовать противников тоталитаризма.
Однако можно подойти к этому вопросу и с другой, весьма мрачной стороны. Возможно, что вопреки сказанному выше тоталитарный проект страдает от того, что не был узаконен церковью. Предположим, что тоталитарный аппарат советского стиля сохранился бы в неприкосновенности, но уже будучи торжест245

венно освященным религиозными учреждениями. Придало бы это ему более благопристойный вид? По иронии судьбы, может случиться, что те, кто захочет соединить марксизм с религией в соответствии с "теологией освобождения", настолько узаконят тоталитарный проект, что упрочат его позиции на столетия.
До недавнего времени существовали две "мировые системы". Они, конечно, находились в постоянном политическом, экономическом и военном противоборстве, которое являлось главным фактором международных отношений после второй мировой войны. Но обе системы также непрерывно пребывали в процессе взаимного "загрязне тая". Социалистические идеи той или иной окраски проникали в сознание значительных слоев населения капиталистического общества, создавая проблемы в сфере законности и политики. Но и западные идеи, в том числе и прямо связанные с культурой капитализма, продолжали "инфицировать" социалистические общества, создавая сложные проблемы в сфере законности и контроля. Эта глобальная игра взаимного размывания устоев, вероятно, могла бы продлиться еще очень долго, если бы не возникла прямая угроза военного конфликта, чреватого уничтожением одного или сразу обоих конкурентов. Поэтому чрезвычайно трудно определить, какое из вышеупомянутых "противоречий" внутренне присуще социализму, а какое связано с этим обширным соперничеством. Перед нами именно тот случай, когда теоретическая неопределенность может вызвать чувство облегчения.

Глава девятая

КАПИТАЛИЗМ И ДИНАМИКА МИФА.
Представление о том, что человеческое сообщество для сохранения устойчивости требует веры в собственную справедливость, возникло задолго до того, как сложилась социальная наука. Об этом говорится в Библии (Второзаконие. 8:3), и высказывание о том, что "не хлебом единым жив человек", с одобрением повторяет Иисус Христос. У Конфуция есть изречение, смысл которого сводится к тому, что правительству необходимо иметь продовольствие, оружие и доверие народа, но что при необходимости оно может обойтись без первых двух условий, однако не в состоянии функционировать без третьего. Это представление многовековой давности близко тому смыслу, который современные социологи вкладывают в концепцию "легитимности" ^. Данная концепция имеет длинную историю и - что неудивительно - претерпела многочисленные изменения. Она указывает на главный и редко кем оспариваемый факт общественной жизни. Дело в том, что общество удерживается как единое целое не просто в силу практической необходимости и совместных интересов: его сплачивает вера, которая объясняет и оправдывает установленный социальный порядок. Таким образом, легитимность, или узаконение, - это ответ на вопрос: является ли то или иное социальное устройство разумным и справедливым? Чтобы иметь возможность продолжать функционировать на протяжении поколений и предотвращать постоянно присутствующую потенциальную опасность социальных волнений, обществу необходимо иметь убедительный ответ - не просто первый пришедший на ум, а такой, который способен вселить в людей уверенность, внушить им доверие.
Узаконение обычно происходит на многих уровнях - от обыденного языка (который может дать название существующим институтам, но не найти подходящих выражений для возможных альтернатив), поговорок и пословиц, афоризмов и стереотипных фраз до тщательно разработанных теорий и учений, основанных на тех знаниях об окружающем мире (религиозных, философских, научных), которые кажутся людям истинными^. Есть, однако, одно различие, которое необходимо здесь коротко рассмотреть, поскольку оно имеет важное значение для обсуждаемой нами темы. Имеются в виду различия между узаконениями, которые поддерживают какой-либо общественный институт или установленный в обычной, повседневной жизни порядок, и узаконениями, вселяющими в людей, которые в них верят, чувство глубокой преданности и готовности к самопожертвованию. Другими словами, речь и^ет о различиях между узаконениями обыкновенными и теми, которые Жорж Сорель называл "мифами"^. Из того, как Сорель употребляет этот термин, вовсе не следует, что второй тип узаконения базируется на ложных предпосылках или иллюзиях. А такое впечатление может возникнуть, если учитывать привычное содержание слова "миф". Какой-нибудь внешний, наблюдатель (скажем, ученыйаналитик), возможно, и придет к такому выводу, но в социологическом плане этот вывод не имеет никакого значения. Для нас важно то, что в эмпирической ситуации люди верят в идеи и представления, из которых складывается "миф", и эти идеи и представления вызывают у них чувство преданности, готовности пойти ради них на любые, даже крайние жертвы.
Значение данного различия для рассматриваемой нами проблемы обусловлено весьма простой причиной: капитализм, как одна из разновидностей общественно-экономического строя, абсолютно свободен от всяких мифов; социализм же - его основная альтернатива в современных условиях - наделен необыкновенным даром к их созданию. Никакая теория капитализма (и социализма) не может пренебречь этим, так сказать, мифологическим неравенством двух нынешних главных систем социально-экономической организации.

Отсутствие у капитализма всякой мифологической (романтической) окраски хорошо схвачено в шутке, родившейся в среде нью-йоркских швейников. Владельцам швейного предприятия, Аби и Нату, грозит банкротство. Оба партнера тянут жребий, желая определить, кому из них придется покончить жизнь самоубийством, чтобы оставшийся смог получить деньги по страховке и спасти бизнес. Выбор падает на Ната. После долгих полных слез прощаний тот поднимается на лифте на самый верхний этаж и прыгает. Падая, Нат поочередно заглядывает в окна, за которыми трудятся конкуренты. В это время Аби выглядывает из окна, наблюдая за летящим вниз партнером. Пролетая мимо, Нат кричит: "Аби, кончай с вельветом!"
Объяснять шутку - значит погубить ее. Но поскольку перед нами книга по социальной теории, а не юмористический сборник, то мы все же рискнем пояснить. Дело в том, что данная шутка подчеркивает абсурдность самоубийства ради спасения швейного предприятия. В более широком понимании ни один бизнес, являющийся частью суммарной деятельности, именуемой "капитализмом", не может служить достаточно убедительным мотивом для героического самопожертвования. Деловой совет относительно вельвета не стоит того, чтобы быть последними словами человека на этом свете. С другой стороны, любой из волнующих лозунгов, с помощью которых пропагандируются идеи социализма, подойдет для такого поступка. Это различие и станет темой разговора настоящей главы.
Не кто иной, как Сорель, еще в начале нынешнего столетия высказал предположение, что марксизм можно понять, только воспринимая его как миф (в сорелевском понимании слова), а не как научную теорию^. По-видимому, Сорель все-таки немного преувеличил. Разумеется, марксизм - это миф, и притом один из самых значительных в современную эпоху, но его можно также считать и научной теорией. Ниже мы увидим, что именно двойственным характером марксизма объясняется его влияние на многие умы. Нужно подчеркнуть, однако, что обозначение "миф" вовсе не подразумевает уничижительного подтекста. Во всяком случае, такого мнения придерживался и Сорель, который, кроме того, полагал, что марксизм не удовлетворяет всем требованиям мифологии, и со своей стороны предложил миф, по его мнению, более
высшего порядка - миф о "всеобщей забастовке". И хотя в рамках традиционного марксизма термин "миф" употреблять не принято, среди марксистов было достаточно авторов, считавших, что марксизм следует воспринимать не только как обыкновенную научную доктрину, но одновременно и в качестве нравственной и даже "духовной" веры. К ним относились Фердинанд Лассаль, Антонио Грамши и Эрнест Блох. Отмечая этот аспект марксизма, Грамши назвал его "фидеистским", впервые использовав это выражение в данном контексте. Первое место среди марксистских движений, которые делают упор на "духовность" и квазирелигиозное вдохновение, следует, пожалуй, отвести маоизму. Даже более ортодоксальные марксисты, всегда утверждавшие, что марксизм - это в первую очередь наука, были вынуждены в практической революционной деятельности использовать его мифологические качества, ибо люди не всегда готовы рисковать жизнью ради научной теории.
Социалистический миф, конечно же, шире различных марксистских вариантов. Своими корнями он, несомненно, уходит в общинные традиции западного христианства. Это - идеал справедливости, равенства и добродетельной коммуны времен раннего христианства или еще более древнего сектантского иудаизма. Гений Маркса сумел соединить эту насыщенную эмоциями и религиозными представлениями мечту с реальным предметом научного исследования, который он заимствовал у мыслителей Просвещения, а вовсе не извлек из иудейско-христианских преданий. В своих ранних работах сам Маркс делал различие между "утопическим социализмом" и "научным социализмом". Причем к первому причислялся любой вариант социализма, который предшествовал Марксовым трудам, а "научный социализм" якобы нашел отражение в чистейшем виде только в произведениях Маркса. Во всем этом скрыта глубокая ирония, ибо трудно поверить, чтобы из миллионов людей, исповедовавших марксизм с этого дня, когда увидел свет "Капитал", более чем горстка приняла революционную веру под влиянием трудноусвояемой прозы этих увесистых томов. Разумеется, подобные рассуждения не должны препятствовать кому бы то ни было рассматривать

250

марксистское учение в качестве одного из теоретических построений и применять к нему обычные критерии эмпирических фактов (как уже неоднократно мы это делали выше). Но если кто-то полагает, что подобная процедура поможет убедить или разубедить большое число людей в научных достоинствах марксизма, то он находится в плену чреватых серьезными последствиями заблуждений. Конечно, всегда бывают исключения, но их немного, и они редки.
Как утверждал критик марксизма Николай Бердяев (и некоторые марксисты, подобные Эрнесту Блоху), существует особая библейская тема, которая усиливает популярность этого учения в народе, - тема эсхатологии. Другими словами, марксизм нужно рассматривать в качестве особой светской версии классического библейского взгляда на историю; здесь и грехопадение, и ряд искупительных деяний в рамках человеческого сообщества, и великий кульминационный пункт, призванный завершить период обыкновенной истории. Марксизм заменил первородный грех частной собственностью и "отчуждением", искупительную деятельность - революционным процессом, церковь - пролетариатом, а пришествие Христа - достижением подлинного коммунизма. Критики марксизма (в их числе и Бердяев), конечно же, использовали данные параллели для того, чтобы отвергнуть эту теорию как своего рода искаженное христианство. Между тем следует подчеркнуть, что некоторые марксисты на основании тех же самых параллелей утверждали, что это революционное учение вобрало в себя наиболее сокровенные человеческие устремления, которые когда-либо знала западная история^.
Существует и еще один аспект марксистского видения социализма, который особенно привлекает незападные страны; это синтез идей модернизации и контрмодернизации^. Марксизм современен - и нацелен на модернизацию - во всех своих характерных особенностях, входящих в категорию "научный социализм", который претендует на научность не только по своей сути, но и в связи с присущим ему этосом разумного контроля и планирования, с недвусмысленной поддержкой великих идеалов Просвещения (включая и такие революционные ценности, как сво251

бода, равенство, братство) и, наконец, в связи с претензией на олицетворение идеи "прогресса" в современном мире. Не случайно марксисты, да и социалисты, так любят прилагательное "прогрессивный", которым они обозначают себя и своих политических и идеологических союзников. В незападном мире все эти характерные черты прекрасно вписываются в процесс модернизации. Поэтому вполне логично, что неотрадиционалистские противники современного образа жизни (например, мусульманские фундаменталисты в Иране и других местах) воспринимают марксистский социализм как своего рода двойника западного капитализма - оба выступают за модернизацию, оба являются противниками традиционных форм жизненного уклада; следовательно, с обоими необходимо бороться во имя сохранения этих традиций. В означенных рамках подобное восприятие вполне соответствует действительному положению вещей. Однако оно не включает другие особенности марксизма, которые направлены против модернизации. Марксисты, в частности, обещают избавление от специфических недостатков, порождаемых модернизацией и именуемых "отчуждением". Сюда следует прежде всего отнести разрыв связей между человеком и общиной, "чрезмерный индивидуализм" и "эгоизм" (обычно отождествляемый с капиталистической погоней за прибылью, с моралью "один против всех"), снижение общественной нравственности и наличие религиозных предрассудков. Обещают они устранить и такое положение, которое социологи называют аномией. Согласно марксистской эсхатологии, все эти социальные болезни будут преодолены (или, как говорил Гегель, сняты) с достижением коммунизма. В период "строительства социализма" существовали марксистские предвестники этой искупительной общины - партийные ячейки, "первичные организации", "группы по интересам" и различные революционные кружки. Эти характерные черты марксизма вполне отвечают настроениям значительного числа людей, отвергающих модернизацию, не только в "третьем мире", но и в западных странах. Таким образом, марксизм обещает и то и другое - и плоды модернизации (в том числе материальные блага) и восстановление утраченных

252

ценностей традиционного периода. Иначе говоря, одна из причин постоянной привлекательности марксизма состоит в том, что он своим сторонникам предоставляет кажущуюся возможность и волков накормить и овец сохранить. Подобной заманчивой перспективе трудно что-либо противопоставить.
Интеллигенция "третьего мира" и западных стран в первую очередь попадается на эту "фидеистскую" приманку. Выше уже говорилось о том, что приверженность интеллигенции социализму по крайней мере отчасти можно объяснить с позиций законных классовых интересов. Представители интеллигенции склоняются в пользу социализма, ибо полагают, что социалистическое общество даст им власть и привилегии, в которых им отказывает капитализм. (Тот факт, что эти ожидания всегда оказывались обманутыми в "реально существующих" социалистических обществах, значения не имеет, поскольку вера не исчезает, несмотря на противоположные эмпирические свидетельства.) Однако одного этого объяснения в духе "вульгарного марксизма" явно недостаточно. Его необходимо дополнить указанием на предрасположенность интеллигенции к учениям с мифологической окраской. Почему так? Ответ, скорее всего, связан с таким явлением, как секуляризация. Можно с полным основанием сказать, что в большинстве стран интеллигенция заметнее любых групп населения отдалилась от религии и религиозной морали и поэтому сильнее всех страдает от "отчуждения" и аномии, свойственных современному образу жизни. В силу этого обстоятельства ее представители восприимчивее ко всяким мирским посланиям, возвещающим об искуплении грехов. Социалистический миф, особенно в его марксистском варианте, великолепно удовлетворяет эту потребность. Поэтому, вероятно, было бы чрезмерным упрощенчеством заявить, что интеллектуалы обратились к марксизму, будучи "детьми Просвещения"^. Никто не спорит, детьми Просвещения они действительно являются, но детьми очень несчастливыми. Они тянутся к идеалам Просвещения: прогрессу, разуму, научной истине, гуманным ценностям; но они так же страстно желают по крайней мере некоторых традиционных добродетелей, которые модернизация разрушила, - коллективной солидарности, преодоления индивидуализма, моральной устойчивости и высокой жизненной цели. Марксизм с самого своего рождения предлагает любопытную смесь из современного и традиционного. Неудивительно, что интеллигенция устремилась к нему особенно охотно.
Если взглянуть на нынешний мир с точки зрения распространения социалистического мифа, то взору предстанет несколько парадоксальная картина. Социализм вообще и его марксистский вариант в частности по-прежнему пользуются среди интеллигенции Запада большой популярностью, хотя в ряде важных в культурном отношении стран произошел определенный сдвиг вправо. В последние годы наиболее интригующим примером может служить Франция. Кроме того, на Западе социализм проявил себя в сочетании с различными "прогрессивными" и "освободительными" доктринами (например, с движениями "зеленых", за равные права для женщин и т.п.), которые часто не имеют ничего общего друг с другом, кроме присущего им всем неприятия "буржуазного капитализма". Наименьшей притягательностью социализм, и прежде всего его марксистская разновидность, обладает в странах, входящих в советскую орбиту, то есть в тех государствах, где социализм "реально существует", а марксизм получил статус монопольного государственного вероучения. Трудно отыскать в Восточной Европе представителя интеллигенции, который, получив возможность говорить откровенно с посторонним лицом, отозвался бы о марксизме как о подлинной науке. Отрывочные сведения позволяют судить, что подобная ситуация преобладала и в Китае после "культурной революции". Трудно сказать, в какой мере такое отрицательное отношение к марксизму связано с идеями социализма неомарксистского толка, который может реально возникнуть в будущем. Однако вполне возможно, что в условиях социалистических реальностей зреет конкретный опыт, способный разрушить социалистическую мечту. В совершенно недвусмысленной манере этот опыт уже дискредитирует марксистский метод анализа в глазах большинства представителей интеллигенции, испытавших на себе его воздействие. Между тем синтезирующее качество

марксизма отчетливо прослеживается в "третьем мире". Здесь можно наблюдать, как в одной стране за другой социалистический миф вместе с его марксистским вариантом соединяет современные темы прогресса, рациональности и духовного подъема с ностальгией по реальной или воображаемой племенной солидарности прошлого. Подобное сочетание современного и отжившего можно увидеть в "индийском" и "африканском" социализме, в утопических образах освободительной теологии стран Латинской Америки. Таковы три наиболее важных случая.
Здесь следует соблюдать осторожность, чтобы не спутать внутреннее содержание мифа с логикой научной аргументации. Мифы никогда не бывают продуктом беспристрастного анализа, и социалистический миф не исключение: в современную эпоху он даже не уникален в своих претензиях на научность. Достаточно посмотреть на нынешнюю религиозную среду в Америке, где можно встретить "христианскую науку" и процветающую "науку сотворения". Сторонний наблюдатель может прийти к выводу, что темы модернизации и антимодернизации, скажем, в Африке логически несовместимы друг с другом. Между тем нет ничего странного в том, что люди могут желать и самых современных жизненных благ, и сохранения своего традиционного культурного наследия. Весь вопрос в том, каким символам удастся лучше выразить эту смесь различных устремлений. Символы социализма, как видно, обладают в этом отношении явным преимуществом.

Тот факт, что в данной главе мы рассматриваем лишь два предположения - наличие у социализма мифологических черт и отсутствие таковых у капитализма, - вовсе не означает, что следует игнорировать другие мифы, функционирующие в современном мире. На протяжении почти всей истории человечества религия была источником всех мифов. С религиозным опытом связаны идеи, которые узаконивали общественный порядок, побуждали людей жертвовать своими интересами и даже жизнью ради социальных целей. Если подходить с чисто социологических позиций, то можно сказать, что с древнейших времен и
поныне подобная легитиация - главная социальная функция религии^.
Одна из живейших проблем социологии религии, обсуждаемых в последние годы, касается степени ее изменения под влиянием модернизации. Другими словами, речь идет о размахе и характере секуляризации^. Здесь не место вдаваться в подробности этих споров. Давайте просто исходить из того, что секуляризация - это вполне реальный феномен и что особенно на Западе, а также повсюду в кругах образованных людей секуляризация ослабила способность религии выполнять функцию узаконения и порождать мифы. Но даже если согласиться с этим заявлением, то и тогда не вызывает сомнения, что религия все-таки по-прежнему и узаконивает социальный порядок, и создает чрезвычайно влиятельные мифы во многих уголках земного шара. Наиболее драматический пример - подъем мусульманского традиционализма почти во всех странах исламской цивилизации - от североафриканского Магриба до южных Филиппин. Иранская революция по своей сути может служить опровержением тезиса о том, что модернизация препятствует воздействию религиозных мифов на общество. Но мусульманский миф вовсе не одинок, когда речь идет о мощном возрождении религиозных течений. С не меньшим размахом происходит распространение консервативного протестантизма в "третьем мире", прежде всего в Восточной Азии. Причем особенно ярко это проявилось в Южной Корее. То же самое отмечается в Черной Африке (часто в синкретическом сочетании с местной африканской религией) и - что удивительнее всего - в Латинской Америке. Резкий взлет евангелической веры в Соединенных Штатах - сам по себе уже достаточно волнующий феномен - является лишь частью глобального религиозного движения огромной силы. Но и другие религиозные верования (буддизм, индуизм, иудаизм) также пережили период Ренессанса, часто с важными социальными и политическими последствиями.

Каким бы знаменательным ни было влияние секуляризации, религия повсюду в мире остается главным источником узаконения как статус-кво, так и различных предлагаемых альтернатив, Известно, что мифы могут быть консервативными и революционными, и нередко одни и те же религиозные символы могут быть использованы для любой из этих целей. В ряде случаев религиозные мифы объединялись с социалистическими символами. Так было с "буддистским" и "исламским" социализмом. В частности, протестантизм "третьего мира" оказался благодатной почвой для этого религиозно-социалистического синтеза. Как бы желая подтвердить идеи Макса Вебера относительно капитализма и "протестантской этики", приверженцы евангелической веры от Сеула до Гватемалы благосклонно относятся к капиталистическому развитию. Кто-то может возразить, что положение может измениться, когда лидерство в этих группах перейдет к представителям интеллигенции, особенно к тем из них, которые прошли подготовку в официальных теологических институтах Запада.
Существуют и другие концепции, родившиеся уже в нашу эпоху, способствующие созданию мифов. Все еще притягательные идеи Просвещения, касающиеся прогресса и свободы, могут где-то показаться мифологическими. Между тем идея свободы в сочетании со стремлением к демократии особенно действенна в странах с диктаторскими режимами, включая и находящиеся под марксистским господством (примером может служить Польша). После социализма наиболее могущественным секулярным мифом современной эпохи является национализм'^. Как и почему символы нации стали играть в наше время столь важную роль в умах людей - это интригующий вопрос, однако явно выходящий за рамки обсуждаемой нами темы". Необходимо подчеркнуть вновь, что миф национализма довольно часто увязывался с мифом социализма. К несчастью для этого специфического идеологического альянса, самую печальную известность приобрел немецкий национал-социализм; но было бы неверно все другие случаи непременно приравнивать к нацизму Гитлера'^. Так, например, демократическое движение Томаша Масарика, которое после первой мировой войны привело к установлению независимой Чехословакии, также именовалось "национал-социалистским", но по своей идеологии в корне отличалось
9-160 257
от возникшего несколько лет спустя под тем же названием немецкого движения. В более поздний период целый ряд политических течений в странах "третьего мира", не имевших никакого сходства с германским нацизмом, заявляли о том, что воплощают как националистические, так и социалистические идеалы^. Нередко сторонники этих идеологий уверяли, что и националистические и социалистические компоненты вписываются в местные, традиционные представления о коллективной солидарности, примером которой может служить концепция "семейства", объявленная Джулиусом Ньерере сердцевиной танзанийской идеологии^.
Можно сказать, что социалистический миф состоял в счастливом идеологическом многобрачии в самых различных частях света. Практически во всех идеологиях "третьего мира" - социалистических и иных - присутствует один дополнительный элемент: обещание осуществить социальные преобразования, которые будут способствовать "развитию", обеспечат людям современные материальные блага, В этом смысле все идеологии "третьего мира" следует отнести к "карго-культам" (связанным с обещанием немыслимых благ). Характерным примером может служить религиозное движение Меланезии, в основе которого лежит вера, что однажды предки вернутся на родину на кораблях (позднее их заменили самолеты), доверху нагруженных новейшими товарами и бытовой техникой. Перед глазами невольно возникает величественная картина верениц судов, выплывающих из потустороннего мира и разгружающих холодильники, радиоприемники, телевизоры, автофургоны и т.п., - прекрасный синтез символов традиционной и современной жизни ^. Каждый лидер и всякое движение "третьего мира", если они хотят заслужить доверие масс, должны заверить их, что "груз" самых современных благ будет доставлен довольно скоро и непременно. Учитывая, что социализм с завидной регулярностью не выполняет обязательств по "поставкам", эти постоянные ожидания служат нормой "контроля за реальностью". Во всяком случае, те, кто не относится к интеллигенции, могут через какой-то промежуток времени устать надеяться; кроме того, именно

258

этот контингент имеет склонность испытывать мифы с помощью фактов, поддающихся проверке. Правда, здесь не стоит преувеличивать, ибо все люди, независимо от уровня образования, способны продолжать верить в мифы, несмотря на гору эмпирических свидетельств, доказывающих обратное.
Как бы там ни было, но представители западной интеллигенции, которые исповедуют социалистические взгляды марксистского или иного толка, могут служить яркой иллюстрацией метаэмпирической природы истинного мифа. То упорство, с которым западные социалисты, поколение за поколением, придерживаются этих идей, невзирая на неоднократные эмпирические разочарования, - один из наиболее интригующих аспектов истории современной интеллигенции. Известный французский социолог Морис Хальбвакс исследовал, каким образом в западных умах отражается представление о земле обетованной^. Эта "мифологическая топография", как он ее называл, конечно же, имела мало общего с фактической географией Палестины. Повествования западных социалистов о странах "реально существующего" социализма дают социологам аналогичный материал для анализа психологии представлений о земле обетованной^. Правда, с усилением противоречий между мифом и эмпирическими фактами в этой "топографии" произошли определенные сдвиги. В результате отдельные люди даже отвернулись от социализма или марксизма. Примечательной, однако, является та изобретательность, с какой многие преуспели в объяснениях или оправданиях эмпирических несоответствий. А во многих случаях имело место простое смещение местонахождения земли обетованной на карте мира. Если Советский Союз больше не мог считаться местом реализации социалистических идеалов, то взор устремлялся на Китай или Кубу, Вьетнам, Мозамбик, Никарагуа и т.д. до бесконечности. Ничто не иллюстрирует невосприимчивость мифа к эмпирическим фактам (доказывающим противоположное) так наглядно, как страстное желание интеллигенции непременно обнаружить "подлинный социализм" если не в одном, то в другом месте. Перед нами бесконечное изменение воображаемой топографии, которое стимулируется диалектикой надежд, разочаровании и вновь воскрешаемых надежд^ ^.
Можно еще многое сказать о динамике мифа социализма и его идеологических союзников. Однако для наших целей достаточно ограничиться следующей простой гипотезой: социализм - это не только набор политических программ и источник социально-научных толкований, но еще и необычайно могучий миф современной эпохи; пока социализм сохраняет это свое мифологическое качество, его невозможно опровергнуть в глазах сторонников никакими эмпирическими свидетельствами.
Если высказанная выше гипотеза верна, то это значительно уменьшает надежды, которые, возможно, кое-кто связывает с фактами, касающимися "реально существующего социализма". Можно, пожалуй, опровергнуть то или иное марксистское видение мира; можно, вероятно, опровергнуть даже марксизм как научную теорию, но абсолютно невозможно опровергнуть марксизм (и социализм вообще) как мифологическую мечту человеческой надежды. Это вовсе не означает, что не существует экс-марксистов или экссоциалистов. Однако чрезвычайно редко ими становятся в результате процесса, сравнимого с деятельностью ученого, который формулирует, исследует и отбрасывает гипотезы. Скорее, этот процесс напоминает поведение какого-нибудь верующего: сегодня он верит, а завтра может эту веру утратить. Если кого-то можно обратить в веру, то его можно с таким же успехом вновь разубедить. Но едва ли первый акт может быть лишь результатом прочтения трудов Маркса или других социалистических теоретиков, и вряд ли кто-то утратит веру под влиянием знакомства с книгами, похожими на нашу.

В отличие от социализма с его мифологическо-поэтическими качествами капитализм лишен всякого мифологического обрамления. Более того, данное обстоятельство нисколько не беспокоит приверженцев капитализма. Родоначальник теории капитализма, Адам Смит, полагал, что описываемая им экономическая система (он, разумеется, не упоминал термина "капитализм") - довольно простое и вполне естественное устройство общества и поскольку этот порядок естест260

венный, то он не требует узаконения с помощью мифов или каким-то иным способом (кому, например, вздумается узаконивать силу тяготения или создавать о ней какой-то миф с целью побудить людей действовать в соответствии с этой силой?).
Ф.А. Хайек, наиболее видный защитник капитализма в наше время, не совсем согласен со Смитом в вопросе естественности, но он защищает капитализм, так сказать, косвенным путем, указывая на его связь со свободой. Он также полностью отвергает идею о том, что концепция юридического узаконения имеет какое-то отношение к функционированию рыночной системы^. Примерно такую же позицию занимает и Милтон Фридман^. Между тем это вовсе не означает, что никто не думал о более непосредственных и увлекательных путях узаконения капитализма или о создании чего-то похожего на капиталистический миф^ ^. Речь здесь идет вовсе не о достоинстве самих идей, а об их способности завоевать признание и получить горячую поддержку значительных социальных слоев населения. Многие в состоянии предложить разнообразные мифы, которые, однако, только тогда приобретут социологическую значимость, когда внушат доверие большим группам людей. Перефразируя известный афоризм У.А. Томаса, можно сказать, что узаконение является реальным в той мере, в какой народ считает его таковым. То же самое относится к инструменту узаконения, именуемому мифом.
Отсутствие у капитализма мифологического компонента объясняется, вероятно, тем, что он представляет собой экономическую систему и ничего больше (а вот социализм - это всеохватывающий взгляд на человеческое общество). Все экономические реальности по своей сути прозаичны в отличие, например, от поэзии, которая вдохновляет, волнует и будоражит людские умы. В своем известном исследовании харизмы как одной из движущих сил истории Макс Вебер указал на ее враждебность экономическому развитию^. Не разрушая смысла идеи Вебера, можно высказать предположение, что экономические реальности несовместимы с харизмой или, выражаясь языком Сореля, что экономика отвергает мифы. Экономический трезвый расчет и мифологическо-поэтические

261

импульсы занимают в человеческом мозгу совершенно различные пространства. Усилия, направленные на их объединение, едва ли могут быть успешными; причем под успехом здесь понимается способность внушить доверие значительным людским массам.
В истории капитализма эта проблема не нова. С момента своего возникновения капитализм легитимировал себя косвенно, будучи увязанным с другими узаконениями, не затрагивавшими экономические системы, а касавшимися других, более подверженных мифологическому обрамлению реальностей человеческого бытия. Классическую идею Макса Вебера относительно взаимосвязи между протестантизмом и "духом капитализма" можно воспринять как блестящую иллюстрацию высказанной выше мысли. Меньше всего на свете кальвинистские моралисты желали бы объяснять и оправдывать капиталистическую экономику. Они были целиком поглощены восхвалением внушающего благоговейный ужас божества, а свою непосредственную задачу видели в спасении души. Протестантское узаконение капитализма было опосредованным, непреднамеренным и, по крайней мере на первых порах, неосознанным. По всей видимости, нет никакого смысла говорить о протестантском мифе капитализма. По мере того как разворачивалась драма современного капитализма, он оказался увязанным с другим, мирским мифом, то есть с мифом прогресса-^. Другими словами, капитализм связан со свойственной всей буржуазной культуре общей "прогрессивностью". И тут узаконение было косвенным. При этом следует иметь в виду, что если опосредованное узаконение через протестантизм ослаблялось секуляризацией и изменениями в протестантской морали, то косвенная легитимация через буржуазную "прогрессивность" ослаблялась самим успешным развитием буржуазной революции. Даже кальвинистские церкви, не говоря уж о других ответвлениях протестантизма, выработали такие принципы поведения, которые с точки зрения капиталистического предпринимательства уступали в деловитости прежней протестантской этике, а буржуазная культура (о которой говорилось в предшествовавших главах) проявила гедонистские и "гипериндивидуалистические" качества, которые

уменьшили ее взаимодействие с "духом капитализма".

Йозеф Шумпетер полагал, что именно успехи капитализма как экономической системы подрывают культурные основы, на которых он покоится^. Из его рассуждений следует, что капитализм сам себя не узаконивает, а зависит в этом вопросе от традиционных ценностей, которые, например, содержит в себе религиозная этика, но что сама динамика капитализма, присущее ему "созидательное разрушение" (образное выражение Шумпетера) с нарастающей интенсивностью ослабляют все традиции, подрывая тем самым основы собственной культуры. Под влиянием этих и подобных им мыслей сложилось представление о том, что современный капитализм переживает кризис легитимности^. Это представление затем трансформировалось в прогноз, согласно которому капитализм, лишенный узаконения, близится к закату. В зависимости от личности автора это пророчество произносится с радостью или печалью.
К подобной интерпретации следует отнестись скептически главным образом по двум причинам. Вопервых, как уже указывалось выше, вовсе не новость, что капитализм не способен узаконить себя непосредственно (побудить к созданию о себе вдохновляющих мифов). Эта неспособность была свойственна капитализму с самого начала. Если какие-то специфические религиозные или социально-этические мифы в самом деле утратили свою убедительную силу, то это еще не значит, что другие мифы не могут взять на себя данную функцию. Речь, например, может идти о таком мифе, как миф о свободе (включая стремление к политической демократии) или личном освобождении. В любом случае проблемы узаконения касаются не только "позднего капитализма". А если они действительно возвещают скорую кончину, то тогда следует констатировать, что капитализм что-то слишком долго задержался на пути к смертному одру. Во-вторых, узаконения в большинстве случаев требуются тогда, когда общество или социальный институт испытывают затруднения и когда вследствие этого возникает нужда во вдохновляющих символах. Если же общество находится в более или менее стабильном состоянии и
если социальный институт действует сравнительно эффективно, то уже сами эти факты обеспечивают молчаливое узаконение статус-кво. Вспоминая Адама Смита (хотя он так вопрос не ставил), можно сказать, что "естественное" не нуждается в узаконении, оно узаконивает себя самим своим существованием. Когда общество функционирует достаточно хорошо, большинство людей считает это вполне "естественным". Именно это имел в виду Ганс Кельзен, когда говорил о "нормативной силе фактического". В различных

главах настоящей книги мы показали, что по

крайней мере в западных странах капитализм представил множество фактов экономического и социального характера, которые во многом воспринимаются как вполне естественные и таким образом сами себя узаконивают.
Порой высказываются мнения, что произошедшие после второй мировой войны изменения в классовых системах западных обществ создали в этом отношении совершенно новую ситуацию (достаточно вспомнить рассмотренный нами класс людей знания). Как бы там ни было, примечательным является то обстоятельство, насколько капиталистическую экономику воспринимает как естественную большинство людей западных стран, в том числе и рабочие, состоящие в профсоюзах и политических партиях с явно антикапиталистической идеологией. Примером здесь могла бы служить Англия, где рабочий класс якобы самый сознательный в западном мире. Британский социолог Фрэнк Паркин исследовал данные, касавшиеся проблемы признания капитализма английскими рабочими. При этом он проводил различие между признанием и поддержкой. По его мнению, из того факта, что эти люди признают капитализм, вовсе не вытекает, что они будут готовы защищать его всеми силами или что они наделяют его такими символическими достоинствами, которые воодушевили бы их на самопожертвование в тяжелые времена. Следовательно, признание капитализма еще не позволяет предсказать, как поведут себя люди в смутные времена, если таковые наступят в будущем. Вместе с тем, исходя из того, как западные общества "функционируют" сегодня, Паркин не видит эмпирической базы для предположения о кризисе узаконения.

Последняя гипотеза настоящей книги вытекает из предшествовавших рассуждений и формулируется следующим образом: капитализм внутренне не в состоянии генерировать собственное узаконение; прежде всего он лишен способности к мифотворчеству; следовательно, узаконение капитализма зависит от воспроизводимых им самим явлений, а также от связи с другими, неэкономическими узаконивающими символами.
Эта гипотеза будет опровергнута только тогда, когда поэты начнут воспевать "индекс Доу Джонса", а люди окажутся готовыми рисковать жизнью, защищая 500 самых богатых семейств Америки, списки которых регулярно публикует журнал "форчун". Однако такое представляется маловероятным.
Бернард Шоу однажды заметил: наихудшее, что может случиться с человеком, - это исполнение всех его желаний. Не исключено, что главная причина устойчивости мифа социализма состоит именно в том, что он в действительности нигде не реализуется. СоциаЛизм - неуловимая мечта, дразнящая тех, кто бежит за нею, полагая, что уж на этот раз она непременно осуществится. И вот наш Тантал вновь и вновь пытается "совершить подвиг", продолжая верить и пребывая в нескончаемых поисках первородного "подлинного социализма", который всегда кажется где-то рядом, - в поисках, которые неизменно возобновляются после каждой неудачи. В капиталистическом обществе нет эквивалента подобному, глубоко мифологическому, даже религиозному исканию. Блага всегда достижимы. В успешно развивающихся капиталистических странах Запада и Восточной Азии они повсюду в изобилии, являясь неотъемлемой частью каждодневной, будничной жизни. Но будничность вызывает недовольство, а однажды достигнутым не дорожат. И нужно обладать особым восприятием, чтобы соединить эти прозаические факты будничной жизни с ценностями и устремлениями, ради которых можно было бы пойти на жертвы. Подобное восприятие дается нелегко, и оно лишено всякой внешней привлекательности.

Глава десятая

КОНТУРЫ ТЕОРИИ КАПИТАЛИЗМА И ВОЗМОЖНОСТИ ЕЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.
Социальные теоретики особенно охотно употребляют слова и выражения из области архитектуры. Они говорят о теоретических "зданиях" и "конструкциях", а свою деятельность называют "построением теории". Полезный язык. Возникает картина напряженного, состоящего из последовательных рабочих циклов труда. Настоящая книга не претендует на возведение законченного строения, годного для всех, кто пожелал бы его приобрести. Вместе с тем по мере продвижения по страницам книги и накопления фактов начали все отчетливее проступать очертания этого особого здания. Еще недостает отдельных деталей, тут и там что-то нужно удалить или добавить, но тем не менее можно с уверенностью сказать, что затронутые в книге темы имеют существенное значение для любой обстоятельной теории капитализма, если даже пришлось бы существенно подправить ее конструкцию. Иными словами, законченного строения еще нет, но его формы вырисовываются все яснее.
В книге представлен целый набор гипотетических предположений, которые в совокупности могут служить программой для эмпирических исследований и дальнейших теоретических изысканий. В данной главе преследуется двоякая цель: еще раз взглянуть на эти предположения, собранные вместе, и задаться вопросом о возможном практическом применении создаваемой теории. С этой целью мы повторяем все предположения, высказанные ранее в различных частях книги.

Предположения, касающиеся капитализма и условий материальной жизни
1. Индустриальный капитализм создал величайшие за всю историю человечества производительные силы.
2. Пока никакой другой социально-экономической формации не удалось создать сравнимые производительные силы.
3. Экономика, ориентированная на производство для обмена через рынок, обеспечивает оптимальные условия для устойчивых и постоянно расширяющихся производственных возможностей, базирующихся на передовой технологии.
4. Ранний период индустриального капитализма в Англии и, вероятно, в других западных странах потребовал значительных затрат, если не в виде фактического снижения уровня жизни, то по меньшей мере в виде разрыва с привычной социальной и культурной средой.
5. Развитый индустриальный капитализм создал и продолжает создавать для больших масс людей наивысший материальный уровень жизни.
6. По мере развития процесса технологической модернизации и экономического роста неравенство в доходах и в благосостоянии сперва резко увеличивается, потом так же резко уменьшается и затем остается сравнительно стабильным.
7. Эти перемены являются следствием взаимодействия научно-технических и демографических факторов, которые в определенной степени не зависят от формы социально-экономического устройства.
8. Процесс выравнивания можно усилить и ускорить путем политического вмешательства; однако если это вмешательство превысит определенный уровень, который в настоящее время пока еще невозможно точно указать, то оно начнет негативно влиять на экономический рост и, следовательно, на жизненный уровень.
Предложения, касающиеся капитализма и классов
9. В условиях индустриального капитализма классы постепенно вытесняют все остальные формы стратификации.

10. Процесс индустриализации, независимо от социально-политической организации общества, является главным детерминантом социальной мобильности.

267

I I. Во всех развитых индустриальных странах наблюдается незначительное повышение, но никаких радикальных изменений в темпах вертикальной мобильности.
1 2. Во всех развитых индустриальных странах образование стало самым важным двигателем вертикальной мобильности.
1 3. Индустриальный капитализм, особенно в сочетании с политической демократией, практически всегда стремится сохранить открытой систему стратификации общества.
14, Отличительной чертой современного западного общества является длительный конфликт между двумя классами: старым средним классом (занятым производством и распределением товаров и услуг) и новым средним классом (занятым производством и распределением символических знаний).

15. Новый класс людей знания в западном обществе - главный антагонист капитализма.
Предположения, касающиеся капитализма и демократии

16. В современных условиях капитализм есть необходимое, но не достаточное условие демократии.
17. Если капиталистическая экономика становится объектом усиливающегося государственного контроля, то со временем будет достигнут рубеж, за которым демократическое правление делается невозможным.
18. Если социалистическую экономику открыть для постоянно усиливающегося воздействия рыночных сил, то со временем будет достигнут рубеж, за которым демократическое правление сделается возможным.
19. Если капитализм, развиваясь, преуспеет в достижении такого экономического роста, который придет на пользу значительной части населения, то весьма вероятно появление сильного давления в сторону демократии,
Предположения, касающиеся капитализма и культуры индивидуальной автономии
20. Корни индивидуальной автономии в западной культуре возникли задолго до современного капитализма. Этот древний "индивидуализм" западной куль268

туры произвел на свет специфический "индивидуализм", тесно связанный с капитализмом.
2 1. Буржуазная культура на Западе, прежде всего в протестантских странах, создала тип человека, для которого характерно стремление к индивидуальной автономии.
22. По крайней мере в западных странах (а может быть, и в других местах) капитализм есть необходимое, но не достаточное условие для сохранения подлинной индивидуальной автономии.
23. Известные компоненты западной буржуазной культуры, прежде всего деловитость, разумное восприятие новшеств и самодисциплина, - непременное условие повсеместного успешного капиталистического развития.
24. Капитализм нуждается в общественных институтах, которые уравновешивают обезличенные аспекты индивидуальной автономии и общинную солидарность. Среди этих институтов наиболее важными являются семья и религия.
Предположения, касающиеся капитализма и развития в "третьем мире"
25. Включение какой-либо страны "третьего мира" в международную капиталистическую систему обычно благоприятствует ее развитию.
26. Более эффективные производительные силы капитализма, характерные для передовых индустриальных государств Запада, проявляют себя постоянно там, куда проникает глобальная капиталистическая система.
27. Капиталистическое развитие вероятнее, чем социалистическое, способно улучшить материальные условия жизни людей современного "третьего мира", в том числе и его беднейших слоев.

28. Капиталистическое развитие, ведущее к быстрому и трудоинтенсивному экономическому росту, с большей вероятностью способно выравнивать распределение доходов, чем стратегия преднамеренного, поощряемого правительством перераспределения доходов.

Предположения, касающиеся капитализма в Восточной Азии ("второй вариант")
29. Восточная Азия подтверждает превосходство производительных сил индустриального капитализма.
30. Восточная Азия подтверждает преобладающую способность индустриального капитализма поднимать уровень материальной жизни больших масс людей.
3 1. Восточная Азия подтверждает положительную связь между индустриализмом и возникновением классовой системы, для которой характерна относительно открытая социальная мобильность.
32. Восточная Азия опровергает предположение, что на первых этапах экономического роста в условиях современного капитализма должно непременно увеличиваться неравенство в распределении доходов, но подтверждает тезис о том, что при дальнейшем экономическом росте распределение доходов стабилизируется.

33. Опыт Восточной Азии опровергает мнение, что успешное развитие неосуществимо в условиях зависимости от международной капиталистической системы.

34. Опыт Восточной Азии опровергает мнение, что активное вмешательство государства в экономику несовместимо с успешным капиталистическим развитием.
35. Опыт Восточной Азии едва ли может служить подтверждением тезиса, что успешное экономическое развитие генерирует давление в направлении демократии.

36. Опыт Восточной Азии подтверждает гипотезу о том, что некоторые компоненты западной буржуазной культуры - особенно предприимчивость, разумное новаторство и самодисциплина - необходимы для успешного капиталистического развития.
37. Специфические элементы восточноазиатской цивилизации - будь то в "великих традициях" или в народной культуре - способствовали развитию этих ценностей и в результате обеспечили странам региона сравнительные преимущества при осуществлении процесса модернизации.

270

38. Странам Восточной Азии удалось длительное время проводить модернизацию в условиях капитализма и в то же время избежать индивидуализации западного стиля.
39. Достоинства индивидуальной автономии подрывают восточноазиатский коммунализм и, по всей видимости, будут это делать и в дальнейшем.
40. Движение в направлении демократии и индивидуализации в странах Восточной Азии существенно усиливает их связь с международной капиталистической системой, центр которой расположен на Западе.
Предположения, касающиеся индустриалвного социализма ("контрольный вариант")

4 1. Существует внутренняя связь между социализмом и всепроникающей бюрократизацией экономики.
42. Существует внутренняя связь между социализмом и хозяйственной неэффективностью.
43. Существует внутренняя связь между социализмом и авторитарным правлением.
4 4. Существует внутреннее родство между социализмом и тоталитарным проектом для современного общества.
45. Для индустриального социализма характерно непрерывное взаимодействие двух различных форм стратификации - классовой системы и системы политического патримониализма.
46. Модификация индустриального социализма путем введения рыночных механизмов непременно натолкнется на препятствия политического характера из-за сопротивления патримониальной элиты, защищающей свои законные интересы,
4 7. Модификация индустриального социализма путем введения рыночных механизмов непременно натолкнется на препятствия экономического характера из-за неспособности искусственного рынка воспроизвести эффективность рынка капиталистического.
48, Не может быть эффективной рыночной экономики без частной собственности на средства производства.

Предположения, касающиеся узаконения капитализма

49. Социализм - это необычайно могучий миф современной эпохи: пока социализм сохраняет свое мифологическое качество, его невозможно опровергнуть в глазах сторонников никакими эмпирическими свидетельствами.
50. Капитализм внутренне не в состоянии генерировать собственные узаконения: прежде всего он лишен способности к мифотворчеству: следовательно, узаконение капитализма зависит от воспроизводимых им самим явлений, а также от связи с другими, неэкономическими узаконивающими символами.
Можно ли считать возникающую в недрах этих предположений теорию "прокапиталистической"? И каково ее практическое назначение?
Взятая как совокупность эмпирических гипотез, формирующаяся теория не является ни прокапиталистической, ни антикапиталистической. Решение данного вопроса зависит не от ее эмпирического подтверждения или опровержения, а от тех ценностей, с которыми она будет увязана. И вновь необходимо отметить, что просто как социологическое упражнение складывающаяся теория вовсе не нужна: ее можно использовать разве что для смягчения умственных затруднений теоретиков. Для использования же в сфере социальной практики решающее значение будут иметь те ценности, которыми те или иные заинтересованные личности станут руководствоваться в своей практической деятельности.
Между теорией и практикой всегда существует дизъюнктивная связь. Это справедливо даже для теоретических положений медицины. Предположим, кто-то создал достаточно обоснованную теорию причин и условий возникновения конкретной болезни, однако в зависимости от тех ценностей, на которые ориентируется, скажем, доктор какой-нибудь больницы и врач ведомства биологических средств ведения войны, эта теория будет одинаково полезна как для лечения, так и для распространения заболевания. Точно так же предположение, что капитализм - необхо272

димое условие демократии, является "прокапиталистическим" и, следовательно, полезным для пропагандистов капитализма, для которых важное значение имеет демократия. Предположение, что капитализм вряд ли способствует более существенному выравниванию доходов, чем то, которое ныне наблюдается в западных странах, является "антикапиталистическим" и, следовательно, полезным для социалистов, придающих важное значение постоянно возрастающему равенству в доходах. Не может быть никакой практики без предварительного определения ценностных ориентиров. Это справедливо и для практики повседневной личной жизни, и тем более для социальной и политической практики, именуемой обычно просто "политикой". (Отсюда, однако, следует, что термин "политическая наука" содержит в себе противоречие.)
Вопреки распространившемуся в последние годы мнению, в задачу социолога как такового не входит и не может входить выставление нравственных оценок. (Разумеется, он может это делать, выступая в качестве обеспокоенного гражданина, гуманиста, глубоко религиозного человека и т.д., но в таком случае в обоснование своих оценок он не должен ссылаться на авторитет социальной науки.) Для подобного утверждения есть весьма веские методологические основания, которые затрагивают важные особенности научной деятельности. Между прочим, необходимо отметить, что утверждение относительно наличия дизъюнкции при практическом применении теории имеет нравственный и политический аспект. Теоретик, заявляющий о том, что ему известно, как нужно применять разработанные им положения, самонадеянно присваивает себе право других (большинство из которых, конечно же, не теоретики и даже не интеллектуалы) устраивать свою жизнь в соответствии с собственными индивидуальными ценностями. Подобную самонадеянность нельзя считать нравственно безобидной. Мысль о том, что теоретические положения могут служить основанием для моральных оценок и практического руководства, в корне противоречит представлениям демократии. Сама эта мысль подразумевает существование интеллектуальной и нравственной элиты, которая обладает правом господствовать в
силу высших теоретических познаний. Одна из ключевых моральных и политических проблем современной интеллигенции в том и состоит, что она часто видит себя в роли подобной элиты, "нового духовенства", посвященного в "сан" приобретенным образованием. Демократия, как и протестантство, базируется на отказе простых мирян - мужчин и женщин - от прерогатив священника и жреца.
В рамках социологических теоретических изысканий можно проанализировать и еще одно немаловажное обстоятельство. Речь идет о попытке прояснить взаимосвязь между теоретическими выводами - которые никогда не могут быть окончательными, а подлежат эмпирической проверке - и практикой, базирующейся на той или иной ценности. Иначе говоря, социолог может только высказывать суждения типа "если... то.,.". Например: если ваши ценности X, то ситуация Y будет соответствовать вашим ценностям больше, чем ситуация Z. Или: если вы придерживаетесь ценности А, то, учитывая эмпирическую международную ситуацию, я полагаю, что практическая альтернатива Б вам лучше подходит, чем альтернатива В. С помощью этих положений не сотворишь мифа и не воодушевишь на героические поступки. Но именно только в виде подобных сдержанных, формальных и непременно условных суждений социологи могут вносить свой вклад во всеобщую полемику.

Конечно, можно вписать любые ценности в любой набор эмпирических фактов. К примеру, если для кого-то главной политической ценностью является реставрация монархии (основанная на доктрине о священном праве королей), то бблыиая часть высказанных в этой книге предположений для него не имеет никакого морального значения и, весьма вероятно, в практическом плане бесполезна. Однако лишь немногие люди станут придерживаться мнения, что в наше время самым важным нравственным и практическим выбором является выбор между абсолютной монархией и всеми остальными режимами. Поэтому упомянутая выше ценность почти не имеет никакого отношения к фактической эмпирической ситуации. В действительности же для большинства людей нашей эпохи самым важным представляется выбор между капитализмом и (оциализмом, или же, скорее, междуразличными варч^нтами того и другого. Однако связанные с подобными альтернативами ценности весьма немногочисленны и уж никак не включают священное право королей. Поэтому для прояснения проблемы в рамках социальных наук наиболее разумным подходом было бы соотнесение этих численно ограниченных и эмпирически действующих ценностей с капиталистической и социалистической альтернативами. Другими словами, необходимо хотя бы сжато рассмотреть значение изложенных выше предположений в свете самых распространенных ценностей.
Материальное благополучие людей, прежде всего низших слоев. Эта ценность сводится к позитивному утверждению, что с учетом жизненного уровня, доступного при современных технологиях, население должно иметь достойное материальное существование. Безусловно, понятие "достойное" в высшей степени относительно и субъективно. Вчерашняя недоступная роскошь может завтра превратиться в будничную основную потребность, норму повседневной жизни. Практическое значение этой ценности станет яснее, если ее представить в негативной форме и сформулировать следующим образом: определенные разновидности материальной нищеты, которые не составит труда перечислить и которые нельзя ликвидировать немедленно, должны последовательно устраняться. Здесь речь идет о тех условиях, в которых проживало большинство человечества в досовременную эпоху и которые сейчас являются уделом людей в "третьем мире", - высокая детская смертность, голод, болезни, плохое жилье, беззащитность перед стихийными бедствиями, низкая средняя продолжительность жизни. К ним можно добавить и такие социально-культурные условия, как неграмотность и отсутствие мобильности населения, ибо данные факторы во многом влияют на уровень материального благополучия. Поскольку во всяком человеческом обществе, даже в самом передовом, нельзя полностью избавиться от неблагоприятных факторов, есть смысл (и эмпирический и нравственный) сосредоточить внимание на беднейших слоях населения и выяснить, в какой степени и с какой последовательностью когда-то
обездоленные освобождаются из-под влияния этих факторов и обретают достойные (точнее, более достойные) материальные условия жизни. А это и есть принцип "предпочтительного выбора в пользу бедных", привнесенный недавно представителями католической социальной мысли в дискуссию о развитии. Если изложенные в книге предположения подтвердятся, то в сравнении с эмпирически доступными альтернативами предпочтение, вне всякого сомнения, следует отдать капитализму.
Равенство. Разумеется, это довольно расплывчатая категория, ибо ни один разумный человек не может предположить, что общество в состоянии при любом государственном устройстве обеспечить абсолютное равенство для всех людей без исключения. В более осторожной формулировке следовало бы использовать понятие "справедливость" или употребить слово "равенство" во множественном числе, делая семантическое различие между вполне достижимыми равенствами (например, равенство всех граждан перед законом) и теми, которые никакое общество не может гарантировать (например, одинаковую для всех внешнюю привлекательность). В нынешней полемике понятие "равенство", как правило, относится к тому, что можно эмпирически обнаружить, - к сравнительно незначительному и постоянно уменьшающемуся различию между доходами и благосостоянием самых богатых и наиболее бедных слоев населения. Как уже указывалось выше, неравенство в благосостоянии измерить несравненно труднее. Вместе с тем в большинстве стран мира (Восточная Азия является любопытным исключением и подлежит дополнительному исследованию) данные, касающиеся неравенства в доходах, - это функция от экономического роста: административные меры и проводимая правительством политика оказывают на нее лишь ограниченное воздействие. Под углом зрения данной ценности капитализм выглядит не очень хорошо. Но и социализм не лучше, как, впрочем, и любая из существующих или предполагаемых форм социальной организации. Тем, для кого равенство - ценность первостепенной важности, было бы разумнее перестать защищать или обвинять в связи с существующим положением вещей

276

одну из двух главных современных социально-политических систем. Ибо это логически переросло бы во всестороннюю критику современного развития и привело бы к практическим поискам способов, с помощью которых можно было бы повернуть вспять или по крайней мере умерить процесс модернизации. Данный вопрос, хотя сам по себе и занимательный, не относится к интересующей нас теории капитализма или к сфере этических размышлений об этой теории.
Политические свободы и демократия. Обе эти ценности можно теоретически дифференцировать, однако эмпирически в современном мире они имеют тенденцию быть тесно увязанными. В народе обе эти ценности обозначают одним словом - "свобода". Если высказанные в книге предположения - основа нарождающейся теории - верны, то данные ценности диктуют необходимость выбора в пользу капитализма.
Защита прав человека. Всякий, кто штудировал современную литературу, посвященную правам человека (пока мы оставляем в стороне политические права, которые примерно совпадают с политическими свободами) , хорошо знает, насколько сложно обстоит дело с определениями и описаниями в данной области. Это отчетливо проступает при обсуждении различных "поколений" этих прав, когда к старым "поколениям" гражданских и политических прав присоединяют еще и права из сферы экономики и культуры. Наиболее существенным является тот факт, что гражданские права охраняют отдельных лиц и группы людей от наиболее грубых актов произвола - массированного террора, казней, пыток, массовых депортаций, принудительного разделения семей, защищают от экономических неурядиц (подобная защита - разумеется, главная задача современного государства всеобщего благосостояния), обеспечивают сохранность национального языка и самобытного жизненного уклада, Очень важная область религиозных прав охватывает также категории гражданских и культурных прав в их традиционном обозначении. Правда, сложно доказать, что капитализм как таковой благоприятствует защите прав человека, отличаясь в этом от альтернативных систем социально-экономической организации. Существует, однако, весьма простой, но чрезвычайно
знаменательный факт: у эмпирических демократических режимов наилучшая репутация в вопросах защиты прав человека по всем категориям (включая и категорию экономических прав), на которые опираются в своих работах теоретики из числа правозащитников. А капитализм, как уже говорилось выше, эмпирически связан с демократией. И вновь данная ценность побуждает к выбору в пользу капитализма.
Индивидуальная автономия. Это именно та ценность, которую обычно называют (одобрительно или уничижительно) "индивидуализмом". И здесь эмпирические факты убедительно говорят о том, что капитализм создает наиболее подходящие условия для ее реализации. Это признают как критики, так и сторонники капитализма.
Сохранение традиций. Хотя данная ценность наличествует повсюду у различных групп и слоев населения, особую важность она имеет во многих странах "третьего мира". Она является основным побудительным мотивом неотрадиционалистских движений, наиболее разительным (но не единственным) примером которых служит современный исламский фундаментализм. С точки зрения фундаменталистов, капитализм есть враждебная сила, ибо его динамика (названная Шумпетером "созидательным разрушением") подрывает традиционные институты и традиционный образ жизни. С тех же самых позиций угрозу представляет и социализм, по крайней мере его эмпирически существующие формы, особенно базирующиеся на западном марксизме. Как правило, традиционалисты призывают идти "третьим путем", равноудаленным и от капитализма и от социализма. На Бандунгской конференции в 1955 г. страны "третьего мира" высказались за подобную альтернативу. Идеологи иранской революции довольно громко заявили об аналогичном намерении. Однако до сих пор нигде не удалось понастоящему реализовать этот "третий путь", и поэтому можно утверждать, что независимо от идеологии каждому современному, нацеленному на модернизацию государству придется выбирать только между капиталистической и социалистической формами социально-политической организации. Как бы там ни было, но уже достаточно уверенно можно сказать, что мо278

дернизация как таковая - будь то капиталистическая или социалистическая - представляет собой угрозу традициям. Вместе с тем можно утверждать, что при демократических режимах по причинам, которые нетрудно обозначить, традиционные институты и традиционный образ жизни чувствуют себя значительно свободнее. Поэтому приверженцы данной ценности, в силу упоминавшейся выше связи демократии и капитализма, склонны скорее оказывать предпочтение именно капиталистической форме социально-экономического устройства.
Общность. В известной мере, разумеется, эта ценность частично совпадает с только что рассмотренной ценностью, которая касается сохранения традиций. Есть, однако, новые виды общности - как реальные, так и существующие в представлении людей в качестве желаемых целей, - которые никак не связаны с традиционными условиями существования. Социализм, безусловно, чрезвычайно преуспел в создании именно подобных объединений, а вот капитализм оказался не в состоянии сотворить мифы, на которых базируются такие коллективы. Вместе с тем социалистические режимы, однажды упрочившись, не очень-то проявили себя в вопросах сохранения сложившихся общностей. Для тех, кто понятие сообщества увязывает с существующими, часто традиционными институтами, проблема капитализма решается в том же ключе, что и для приверженцев сохранения традиций. Однако те, кто стремится к каким-то новым, всеохватывающим объединениям, выходящим за рамки всего, что существует сегодня в мире, по всей вероятности, будут продолжать оказывать предпочтение социализму.

Итогом наших размышлений можно считать следующий вывод: с точки зрения ценностей, которых придерживается большинство людей на земле, и в свете имеющихся в настоящее время эмпирических фактов допустимо утверждать, что выбор в пользу капитализма более вероятен. Часто обсуждаемый вопрос "смешанных систем" и "третьего пути" лишь вносит путаницу в эмпирически доступные альтернативы. Разумеется, можно себе представить самые разнообразные

279

"смешанные системы". Более того, всякая существующая система является до известной степени "смешанной". Речь идет о том, на каких основных принципах строится экономика - на капиталистических или социалистических, и только между ними следует делать окончательный выбор. И пока процесс модернизации представляется во многом необратимым, то же самое можно сказать и о предполагаемом "третьем пути", в том числе и связанном с неомусульманской идеологией. В настоящее время есть основания утверждать - а многие так и считают, - что будущее всегда открыто, что могут возникнуть формы организации общества, немыслимые сегодня, что нельзя допустить, чтобы нынешние реальности ограничивали социальную фантазию человека. Подобные мысли составляют сердцевину всех утопических идей. Следуя Карлу Мангейму, необходимо особо подчеркнуть, что когда говорится об утопических идеях, то вовсе не имеется в виду их как-то принизить. Весьма вероятно, что утопический элемент воображения людей является одной из движущих сил истории и что человечество было бы неизмеримо беднее, если бы данный элемент отсутствовал. Можно ли себе представить мир, в котором нет Дон Кихотов, нацеливших свои копья на ветряные мельницы будущего, и в котором присутствуют лишь трезвые рассуждения Санча Пансы?
Стоит также задаться вопросом: выходит ли утопический образ только за рамки эмпирических контуров человеческого бытия или начисто их игнорирует? Если же он не покидает эмпирических пределов, то нет оснований считать его утопией (в самом благородном значении этого слова). При игнорировании же эмпирических реальностей возникает серьезная опасность. При этом не имеется в виду простая неудача, ибо и в неудаче подчас присутствует величие (вспомним нравственное величие Дон Кихота). Опасность связана прежде всего с огромными человеческими жертвами, которые могут явиться результатом экспериментов с утопическими идеями. Поэтому в качестве непреложного морального принципа необходимо признать, что ответственность за человеческие издержки ложится на авторов утопических проектов. Из сказанного, по-видимому, следует, что нравственно приемлемыми утопистами могут быть только те из них, которые проявляют осмотрительность.

В настоящей книге, посвященной социологическим проблемам, представлен целый набор различных гипотез. От социальной науки нельзя ожидать большего. Она по самой своей природе предположительна, постоянно нуждается в уточнениях, и даже наиболее обоснованные выводы всегда лишь вероятностны. Если беспристрастно взглянуть на эмпирические свидетельства, касающиеся отношений между капитализмом и обществом (и всеми феноменами, входящими в нынешнюю категорию экономической культуры), то поражает огромная область неисследованного. Однако ученого это не смущает. Всякая неизведанная сфера побуждает к дальнейшим разработкам. Наука по своему характеру безгранично терпелива и постоянно открыта для перемен. Человек действия не может сносить подобную терпеливость и открытость. Каждое действие (политическое или иное) есть акт закрытия. А когда ситуация делается невыносимой, особенно если она связана с человеческими страданиями и эмоциями, терпение очень редко становится элементом политики. Человеку действия всегда приходится совершать поступки и осуществлять мероприятия, пребывая в неведении. Он зачастую должен действовать, несмотря на то что многое о ситуации, в которой он оперирует, ему неизвестно, да и не может быть известно. Другими словами, всякий поступок связан с риском. Аккумулированные социологией факты в состоянии лишь указать, какие ставки надежнее других. Социальная наука может не больше, но и не меньше этого, в рамках присущих ей ограничений и степени полезности.
В этом, и только в этом, смысле рассмотренные в данной книге эмпирические свидетельства могут быть использованы при решении вопроса об избрании или отклонении капитализма как одной из форм социально-экономической организации. Не исключено, что в конце концов данный выбор будет сделан на мета эмпирической основе. Речь идет о статусе истории и человеческой природы. Социалистический миф основывается в современную эпоху на искупительной надежде, которая распространяется как на историю, так

281

и на природу человека. История, мол, движется в направлении реализации идей эсхатологии, а в процессе этого движения преобразуется и сам человек. У тех же, кто не очень верит в мифологическую мечту, ожидания относительно коллективного будущего человечества, несомненно, значительно скромнее; они склонны мириться с более жесткими ограничениями условий существования человека. Подобная сдержанность может иметь религиозные или светские корни. Homo religiosus не ждет искупления в ходе исторического процесса, ибо он нашел его уже в другом месте. Иудейско-христианское предание уже информировало homo religiosus о том, что он в самом деле хранит в себе эсхатологическую надежду, но ее осуществлени.е зависит от Бога, а не от политических деятелей. Эта сдержанность может, однако, принимать и нецерковный вид. Она нашла свое классическое выражение в принципе стоицизма, согласно которому высшая мудрость заключается в умении различать, чтб каждая конкретная личность может, а что не может сделать. Современный социолог, всегда мыслящий вероятностными категориями, лишь слегка подправив данный принцип, сказал бы, что мудрость - это умение определить, чтб данное лицо, вероятно, сможет или, вероятно, не сможет сделать. Стоик-мирянин учится жить с подобной неопределенностью: верующий человек живет в ожидании, когда же наконец проявится воля Божья в отношении людей.
ПРИМЕЧАНИЯ

Глава первая.

Капитализм как феномен
DSombart W. Der modeme Kapitalismus. Munchen, 1928; Weber M. Wirtschaftsgeschichte. Berlin, 1958; D av i s L" North D. Institutional Change and American Economic Growth. Cambridge, 1971; N о rt h D" Thomas R. The Rise of the Western World. Cambridge, 1973;Wallers t e i n 1. The Modern World System. N.Y., 1974; Braudel F. Civilisation and Capitalism. N.Y., 1982.
2) S ombar t, op. cit., p. 232.
3) Ibid., p. 233.
4) Weber, op. cit. p. 238.
5) Ibid.
6) Много обсуждался, особенно в последнее время, вопрос о том, следует ли в определение капитализма включать такой критерий, как частная собственность (по марксистской терминологии - частная собственность на средства производства), которая, безусловно, являлась решающим элементом исторического процесса развития капитализма. Но, как указывали Джеймс Бёрнхем и другие, корпорация XX века (несомненно, ключевая организация современного капитализма) во многом отделяет юридическое право собственности от функционального управления. В соответствии с определением капитализм нуждается в предпринимателях. Вопрос же о том, нужны ли им для осуществления своей хозяйственной деятельности права собственности или достаточно лишь эффективного контроля, я предпочитаю оставить эмпирическим исследователям и не включать его в определение капитализма. Следует подчеркнуть, что такой подход нисколько не принижает эмпирические проблемы, как будет видно из последующих глав; я твердо убежден в том, что капиталистическое предпринимательство без права частной собственности не может быть успешным. По словам Милтона Фридмана, все эти попытки скорее выглядят как "игра в капиталистов", а не как настоящее дело (эти слова он произнес в одном из выступлений в Пекине). Вместе с тем на свободу рынка оказывает воздействие силовое вмешательство правительства, а также стремящихся к монополии конгломератов и профессиональных союзов. Поэтому было бы правильнее говорить об относительной свободе рынка.
7) D alton G. Economic Anthropology and Development. N.Y., 197 1.
8)Schumpeter J. Die Krise des Steuerstaates. - In: "Aufsatze zur Soziologie", Tubingen, 1953, S. I ff.
9) В методологическом отношении эти полюса - "идеальные типы", как понимал Макс Вебер. Да и вообще подобный подход к изучению этих феноменов вполне в его духе.
10) Работая над определениями, я не стал пользоваться двумя понятиями, которые часто употребляют социалистические теоретики демократической направленности. Речь идет о терминах "рыночный социализм" и "государственный капитализм". Я с симпатией отношусь к идеям демократических социалистов. И хотя, по моему мнению, эти идеи базируются на иллюзиях (об этом ниже), я полагаю, что сегодня основной нравственный водораздел пролегает между демократами всех демократических философий и апологетами тоталитаризма. И все же эти два термина представляются мне идеологическими средствами, которые только вносят путаницу в теоретические и эмпирические проблемы. Вопросы о совместимости социализма и демократии и о влиянии государственного вмешательства различной степени интенсивности на капиталистическую экономику поддаются эмпирическому исследованию, которое эти два термина ничуть не облегчают. Они, скорее, напоминают выражения "круглый квадрат" и "мужская женственность", и их идеологическая подоплека совершенно ясна. Понятие "рыночный социализм" выражает надежду, что когда-нибудь плановая экономика сможет дать простор рыночным механизмам без частной собственности или формирования частного капитала. Подобная мечта может кое-кому показаться привлекательной, но это обстоятельство ничуть не устраняет внутренней противоречивости данного понятия. Относительно практического применения "рыночного социализма" в Югославии и критического анализа этого термина см.: Roepke W. А Humane Economy. Chicago, 1960, p. 93 ff.

Идеологическая функция термина "государственный капитализм" также не вызывает сомнения. Иммануил Уоллерстейн стоит на той точке зрения, что все государства, которые сегодня причисляют себя к социалистическим, в действительности относятся к странам с системой "государственного капитализма", поскольку они все еще производят ради прибыли, а не потребления, и что в данном случае в роли предпринимателя, получающего эту прибыль, выступает государство. Но это равносильно заявлению, что "подлинного" социализма (вероятно, что-то похожее на кооперативный синдикализм) пока еще не существует,
но что он появится когда-нибудь в будущем. Однако подобное эсхатологическое пророчество нельзя проверить эмпирическим путем.
1 1) Эта концепция очень близка понятию "пакет", которое я использовал в одной из прежних работ (В е где r P., Вегдег В" Kellner Н. The Homeless Mind: Modernization and Consciousness. N.Y., 1973). Оглядываясь на эту работу теперь, я нахожу весьма примечательным, что капитализм не рассматривался в ней в качестве одной из составных частей "пакета" современного сознания. А это служит доказательством того, что и мне не удалось избежать пробелов в теории модернизации. (Марксисты были одержимы капитализмом, а "буржуазные социологи" порой оставляли его без внимания.)
12) В loch М. Feudal Society. Chicago, 1961.
13) Подобные исследования находились в центре обширной программы сравнительного исторического анализа Макса Вебера. О связи капитализма с расой см.: Sowell Th. The Economics and Politics of Race. N.Y., 1983.
14) Лучшим источником, освещающим эти продолжавшиеся почти 150 лет усилия, является книга Колаковского "Основные течения марксизма" (Оксфорд. 1978).
15) W einer М. Modernization. N.Y., 1966.
16) По правде говоря, в данной сноске должно было бы содержаться краткое изложение истории социологии, однако я сошлюсь лишь на лучшую из известных мне работ Раймона Арона "Les etapes de la pensee sociologique" (Paris, 1967).
17) Levy М. Modernization: Latecomers and Survivors. N.Y., 1972.

Глава вторая.

Материальные условия жизни. Рог изобилия
1) Фернан Бродель придал выражению "материальная жизнь" некий технический смысл, мы же этой фразой обозначаем просто материальные условия существования.
2)Levy М. Modernization: Latecomers and Survivors. N.Y., 1972.
3) Toynbee A. The Industrial Revolution. Boston, 1956; Ashton T. The Industrial Revolution. L., 1948;Landes D. Unbound Prometheus. Cambridge, 1969; North D., Thomas R. The Rise of the Western World. Cambridge, 1973; Braudel F. Civilization and Capitalism. N.Y., 1982; Rose n berg N" В irdzel I L. How the West Grew Rich. N.Y., 1985.
4) Friedman M. and R. Free to Choose. N.Y., 1980; Gilder G. Wealth and Poverty. N.Y., 1981; N о vak M. The Spirit of Democratic Capitalism. N.Y., 1982. Вера в благоприятное влияние рыночных механизмов уходит своими корнями в классическую формулу "системы свободы" Адама Смита. Можно с уверенностью сказать, что положительный взгляд на рынок разделяет подавляющее большинство немарксистских экономистов и даже некоторые марксисты (вспомним ранее упоминавшийся "рыночный социализм"). Всеобъемлющая теория капитализма должна объяснить (в том числе и социологические и социальнопсихологические моменты), каким образом рыночные механизмы стимулируют изобретательность и творческую инициативу личности. Я склонен согласиться с классической точкой зрения, что многократно осужденное "стремление к прибыли" будет играть заметную роль в подобном объяснении.

5) Эта точка зрения прямо противоположна тому взгляду, которого придерживался Торстен Веблен, считавший предпринимателя и инженера двумя взаимно враждебными типами людей. Я полагаю, что Веблен ошибался.
6) С точки зрения социальной психологии этот вопрос похож на те, которые возникают, когда не сбываются религиозные предсказания эсхатологического порядка. Так, в период раннего христианства бытовала надежда, что Иисус Христос, возродившись, вернется на землю еще при жизни его последователей. Когда же этого не произошло, христианство не отвергли, а перетолковали. Церковные историки пустили в оборот понятие "отложенное пришествие". Похожие пояснительные зигзаги можно обнаружить и в других эсхатологических течениях, прежде всего у христиан, иудеев и мусульман. Марксисты, таким образом, продолжили давнюю традицию неудачных апокалипсических предсказаний.
7) Существует в основном три метода решения проблемы несостоявшегося обнищания. Одни пытаются перенести акцент с абсолютной бедности на относительную, сконцентрировав внимание прежде всего на неравенстве, а не на нищете. Такой подход очень популярен среди марксистов и исследователей с левыми тенденциями. Другие, признавая достижения капитализма в сфере производства материальных благ, затем утверждают, что все это теряет свой смысл, поскольку капитализм "отчуждает", "обесчеловечивает" людей и уже поэтому является неприемлемым. Это объяснение предпочитают так называемые "новые левые". Наиболее интересной в теоретическом плане представляется точка зрения тех, кто, не отказываясь от первоначального тезиса, смещает его применение географически. Подобное толкование - ядро ленинской теории империализма, хотя первой эту мысль наиболее четко высказала Роза Люксембург. Согласно данной теории, передовые капиталистические страны образуют в целом что-то вроде транснациональной буржуазии, которая эксплуатирует "внешний пролетариат", состоящий из колониальных народов, или - как мы сказали бы сегодня - населения стран "третьего мира". Нет ничего удивительного в том, что эта разновидность марксистской теории обнищания приобрела у многих правительств "третьего мира" и в системе государств ООН статус полуофициальной идеологии. Подробнее на эту тему мы поговорим ниже.
8) Н immelfar b G. The Idea of Poverty. N.Y" 1984.
9) Ibid., p. 270.
10) О "пессимистах" см.: Р olanyi К. The Great Transformation. N.Y., 1.944; Hammond J. The Bleak Age. L., 1947; Thompson E. The Making of the English Working Class. N.Y., 1963. Об "оптимистах" см.: Ashton Industrial Revolution; Hayek F. (ed.). Capitalism and the Historians. Chicago, 1954; Smelser N. Social Change in the Industrial Revolution. Chicago. 1959.
I l)Hart w e II R. et al. The Long Debate on Poverty. L., 1972; Taybor A. (ed.). The Standard of Living in Britain in the Indusrial Revolution. L., 1975; Lindert P., Williamson J. English Workers' Living Standarts During the Industrial Revolution. - In: "Economic History", 1980. Взгляды Уильямсона в этой области оказали на меня большое влияние.
12) Potter D. People of Plenty. Chicago, 1954, p. 78; G albrait J.K. The Affluent Society. Boston, 1958. Ради справедливости нужно отметить, что Гэлбрейт смотрел на развитие капитализма с менее оптимистических позиций. Н etman F. L' Europe de Г abondance. Paris, 1967; Р о 11 а г d S., Crossley. The Wealth of Britain. L., 1968, p. 223 ff. Я многим обязан Маккрэкену, который в 1982 г. при подготовке к семинару по проблемам современного капитализма написал статью "Демократический капитализм и жизненный уровень".

13) Поскольку в большинстве дискуссий о равноправии в США главное внимание концентрируется вокруг вопросов пола и расы, любопытны следующие данные относительно продолжительности жизни. В 1900 г. женщины жили в среднем на два года дольше мужчин; в 1979 г. эта разница составила уже 7,9 года; в 1920 г. белые жили в среднем дольше представителей черной расы на 14,6 года, ав 1979 г. эта разница сократилась до 4,5 года. Рассматривая эти данные с биологической точки зрения, можно
сказать, что в нынешнем столетии американское общество все больше освобождало черных и притесняло мужчин.
14) McCracke n. Democratic Capitalism.
15) Schumpeter J. Capitalism and Democracy. N.Y., 1947, p. 67.
16) Во время прогулки следует обратить внимание на то, как люди одеты, как они себя ведут; можно также произвести подсчеты, разделяя прохожих по полу и расе. Между прочим, такое упражнение поможет понять, почему простые филиппинцы почти все без исключения желают переехать в Соединенные Штаты, почему многие представители местной элиты питают ненависть к США (ничто так не раздражает, как завистливое сравнение) и почему немало представителей американской элиты с неудовольствием смотрят на собственную страну (неужели нужно было проделать весь этот далекий путь, чтобы в конце концов оказаться в окружении таксистов из Бостона?).
17) Kuznets S. Economic Growth and Income Inequality. - In: "American Economic Review", 1955, XLV.
18)Bronfenbrenner M. Income Distribution Theory. Chicago, 1971;Tinbergen J. Income Distribution. Amsterdam, 1975; Moro ney J.R. (ed.). Income Inequality: Trends and International Comparisons. Lexington (Mass.), 1978; Williamson J.. Lindert P. American Inequality. N.Y., 1980.
19) В связи с нынешними спорами интересно отметить, что в капиталистических и социалистических странах неравенство в доходах мужчин и женщин сохраняется почти на одном уровне; серьезные различия наблюдаются внутри каждой из этих групп государств (M о г one у. Income Inequality, р. 21, 43, 141 ff.).
20) W illiamso n, L inder t, op. cit., p. 290 ff.
21)Jackman R. Politics and Social Equality. N.Y., 1975; Browning E. Redistribution and the Welfare System. Washington (D.C.), 1975. Критическая точка зрения относительно фискального влияния на распределение доходов изложена в работе: Morgan R., Smolensk у E. Public Expenditures, Taxes and the Distribution of Income. N.Y., 1977.
22) 0 kun A. Equality and Efficiency. Washington (D.C.), 1975. Следует подчеркнуть, что Оукэн не является идеологическим противником щедрого перераспределения; он лишь пытается определить издержки и возможные меры по их снижению.
23) К ristol 1. Thoughts on Equality and Egalitarianism. - In: С ampbel I Colin (ed.). Income Redistribution. Washington (D.C.), 1977. Представляет интерес обмен мнениями между Кристолом и Оукэном.
24) T inberge n, op. cit., p. 46 - 72.
25) Ирвинг Кристол указал на несколько факторов, которые, если их учитывать, создадут более эгалитарную картину распределения доходов и имущества в капиталистических странах. Если говорить о доходах, то здесь влияние оказывает фактор возраста. При увеличении средней продолжительности жизни растет число тех, кто переступил 65-летний рубеж и чьи доходы резко уменьшились. Расширение образовательных возможностей означает, что стало больше молодых людей (скажем, еще не достигших 25 лет), нередко состоящих в браке, которые живут где-то возле черты бедности. И тем не менее это не следствие каких-то присущих капитализму недостатков, а результат двух изменений, которые почти каждый отнесет к социальному прогрессу, ибо люди ведь стали жить дольше и сделались образованнее. Если, как предлагает Кристол, эти две довольно крупные группы населения при статистических подсчетах изъять из общей массы работников, то может показаться, что существующая устойчивость нарушилась и распределение доходов стало более равномерным. По крайней мере для Соединенных Штатов можно упомянуть еще фактор возглавляемых женщинами домашних хозяйств (особенно среди чернокожего населения), который также усиливает общую картину неравенства. Конечно, все это не может не порождать реальных социальных проблем - есть и старческая неустроенность, и разрушенные семьи, - однако ни одну их них нельзя объяснить только мнимыми недостатками капиталистической системы. Что же касается распределения средств, то здесь заметную роль играют пенсионные фонды, владеющие, помимо прочего, и акциями; причем данная роль такова, что П. Дракер, например, даже говорил в этой связи об "экономической революции". По мнению Кристола, при таком положении выходило, что люди с низкими доходами владели имуществом не индивидуально, а коллективно. Если бы статистические ведомства взяли на вооружение подобный метод, то показатели распределения богатств выглядели бы более равномерными (К г istol 1. Two Cheers for Capitalism. N.Y., 1978, p. 194). Я считаю эти доводы довольно убедительными, во всяком случае, они соответствуют моим собственным мыслям. Однако я предпочел соблюдать осторожность при формулировании тезисов данной главы, ибо хотел избежать радикального пересмотра сложившихся среди экономистов представлений. Если в зтом вопросе Кристол и его единомышленники правы, то тогда следует признать, что выравнивающая фаза "кривой Казнеца" все еще продолжается, хотя, быть может, более скромными темпами, чем с самого начала.

10-160 289

Глава третья.

Классы: ступени успеха
1 ) Подход социологов к проблемам стратификации после второй мировой войны можно разделить на два периода: до и после появления неомарксизма в конце 60-х годов. К первому периоду можно отнести следующие работы: Bendix R., Lipset S. (ed.). Class, Status and Power. N.Y., 1953; Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959; Lenski G. Power and Privilege. N.Y., 1966. Относительно неомарксистской теории класса см.: Poulantzas Nicos. Classes in Contemporary Capitalism. L" 1975;Cromton R" Gu bb ay J. Economy and Class Structure. N.Y., 1978. О попытках выйти за рамки традиционных ("буржуазных") социологий и неомарксизма см.: Giddens A. The Class Structure of the Advanced Societies. L" 1973; Scott J. Corporations, Class and Capitalism. N.Y., 1979.
2) По Веберу, все категории стратификации являются "идеальными типами".
3) Так принято в современной социологии. Формулируя это определение, я не иду традиционным путем Маркса и Вебера, которые, объясняя понятие "класс", выделяли "способ производства" и распределения материальных благ. Я также старался не употреблять терминологии, которая используется в некоторых современных концепциях.

4) Скорее это похоже на идеи Вебера, чем Маркса.
5) В этом данная концепция, по мнению социологов, сродни марксизму или является отражением "теории конфликтов". Но ничто не говорит о том, что подобные столкновения интересов обязательно должны перерасти в классовую борьбу, как ее понимают марксисты.

6) Культурный аспект класса или "стиль жизни" был главным объектом внимания американских социологов до возникновения неомарксизма. Примером могут служить работы Ллойда Уорнера и его коллег.
7) Макс Вебер сделал различие между сословием и классом центральным пунктом своей системы стратификации. См., например, его работу "Хозяйство и общество".

8) Чтобы лучше понять природу этой социальной трансформации, см.: Tocqueville A. L'ancien regime et la revolution. 1856; Barber E. The Bourgeoisie in XVIIIth Century France. Princeton, 1955;Claensses D. und K. Kapitalismus als Kultur. Dusseldorf, 1973.
9) Jenck Ch. Inequality. N.Y., 1972. У марксистов семья представляет собой важную общественную ячейку, в рамках которой класс воспроизводит сам себя. И это действительно так.
10) Разумеется, существуют и другие факторы, помимо социального происхождения, которые оказывают решающее влияние. К ним относятся все индивидуальные физические и духовные качества.
ll)Dollard J. Caste and Class in a Southern Town. N.Y., 1937. О взаимодействии этих переменных см.: L е пs k i. Power and Privilege, p. 389 ff. Правда, по моему мнению, Ленски вносит в данную проблему путаницу, поскольку относит все эти подсистемы стратификации к категории "класс".
12) D ah render f. Class and Class Conflict, p. 36 ff; Gidden s. Class Structure, p. 177 ff.

13) Появление так называемого "нового среднего класса" часто используется в качестве аргумента в критике характерной для марксизма дуалистской модели классового общества (борьба труда и капитала). Подобная критика, по-видимому, несправедлива. Маркс и сам осознавал, что классовая система имеет более сложную природу, и многие современные марксисты, особенно на Западе, вполне учитывают это обстоятельство.
14) Mills W. White Collar. N.Y., 1951.
15) Berle A.,Means G.C. The Modern Corporation and Private Property. N.Y., 1932; Drucker P. The New Society. N.Y., 1950; Scott. Corporations, Classes and Capitalism.
16) Crompto n, Gubba y. Economy and Class Structure, p. 50 ff. Любопытно, что, по мнению Маркса, корпорации представляли собой прогрессивный переход от частного к коллективному владению, являющийся своего рода предвестником социализма, в то время как сегодня корпорации являются bete noire "монополистического капитализма".
17) Весьма авторитетное мнение по данному вопросу высказал один бывший марксист (В u rnham J. The Managerial Revolution. N.Y., 1941).
18) В определение капитализма я также его не включил (см. главу первую). Это обстоятельство никак не предрешает вопроса о том, насколько юридическое владение (или, выражаясь марксистским языком, "частная собственность на средства производства") имеет на практике существенное значение для эффективной капиталистической экономики. Я считаю, что имеет.
19) По вопросу социальной мобильности в период индустриального капитализма см.: Kaelble Н. Historical
lo" 291
Research on Social Mobility. N.Y., 1981;Lipset S., Be nd i x R. Social Mobility in Industrial Society. Berkeley, 1959
20) Kaelble. Historical Research on Social Mobility, passim.
21 ) Здесь оставлены в стороне вопросы этнических и расовых разногласий в процессе социальной мобильности, но не потому, что они не имеют столь важного значения, а потому, что они не имеют прямого отношения к теории капитализма.
22) Это один из наиболее важных выводов Липсета и Бендикса.
23) Марксистское различение между "классом в себе" и "классом для себя" имеет к сказанному прямое отношение. Так, объективные шансы мобильности для сыновей рабочих Англии и Америки примерно одинаковы, однако субъективная оценка этих шансов и взгляд вообще на классовую систему существенно различаются в этих странах. Представители рабочего класса Англии по-прежнему твердо убеждены в наличии четких границ, разделяющих классы, в то время как американцы склонны считать их довольно "размытыми". Все это похоже на ту старую притчу, когда один видит стакан наполовину пустым, а другой - наполовину полным.
24) Coleman R., Rainwater L. Social Standing in America. N.Y., 1978; Yankelovich. New Rules. N.Y., 1981, p. 134 ff.
25) Кристофера Дженкса, например, чрезвычайно смущала заметная роль случая (статистический эквивалент "везения") в его данных о мобильности.

26) Место счастливого случая во всем этом (или, если хотите, соотношение "удачи" и "успеха") заслуживает более пристального внимания, чем мы можем себе здесь позволить. Можло было бы, например, сопоставить Лас-Вегас и Уолл-стрит и посмотреть, кто из них в глазах широкой публики является олицетворением американского капитализма.

27) Данный пример можно подкрепить соответствующими фактами. См.: М ediin W. Education and Development in Central Asia. Leiden, 1971.
28) "Public Opinion", 1984, VII, 3, p. 58.
29) N ovak М. The Spirit of Democratic Capitalism. N.Y., 1982.
30) Относительно институционализации классовых конфликтов см.: D a hrendor f. Class and Class Conflict.
31 )Geige r. Klassengesellschaft.
32) Термин "новый класс" впервые предложил Милован Джилас, чтобы обозначить партийную элиту в странах
Восточной Европы; в 70-е годы он стал применяться и в приложении к американскому обществу. Сейчас трудно с уверенностью сказать, кто первым это сделал (весьма вероятно, что эта заслуга принадлежит Патрику Мойнихену и Дэвиду Бейзелону). Мне лично термин "новый класс" не нравится, ибо он невольно вызывает в памяти критику Джиласа, которая относится к совершенно другой ситуации, а также потому, что вряд ли целесообразно вводить понятие "новый" в социологическую категорию, особенно если рассматриваемый феномен, по-видимому, уже существует длительное время. Поэтому я предпочитаю термин "класс людей знания".
33) Этот факт побудил некоторых говорить о "постиндустриальном обществе" (Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1973). Однако этот термин меня также не устраивает, ибо он уводит наше внимание от все еще существующей необходимости иметь эффективную индустриальную базу; ведь без нее социальное и культурное процветание, о котором говорил Белл, станет невозможным. Есть какая-то ирония в том, что книга Белла увидела свет накануне энергетического кризиса, который слишком отчетливо продемонстрировал уязвимость индустриальной цивилизации.
34) Насколько мне известно, эту проблему впервые исследовал фриц Мачлап (The Production and Distribution of Knowledge in the United States. Princeton, 1962).
35) Schelski H. Die Arbeit und die Andern. Opiaden, 1975. Это достойная внимания книга, хотя, по моему мнению, многое из того, что Шельски говорит об интеллектуалах, следовало бы отнести к более широкому "классу людей знания".
36) Социология интеллигенции - захватывающая область для исследования. CM.: Znaniecki F. The Social Role of the Man of Knowledge. N.Y., 1940; Geiger Th. Aufgaben und Stellung der Intelligenz in der Gesellschaft. Stuttgart, 1949; Huszar G. de (ed.). The Intellectuals. Glencoe (III.), 1960.
37) Отдельные специалисты, признавая эмпирический феномен, включенный (в какой-то мере преждевременно) в так называемую теорию "нового класса", предпочитают не использовать в этой связи понятие "класс". Такую позицию занимал Дэниел Белл. Мне кажется, однако, что именно классовый анализ помогает уяснить данный феномен.

38) Относительно анализа некоторых аспектов данного явления см.: Berger В., Berger P. The War over the Family. Garden City (N.Y.), 1983.
39) В обоих случаях роль объединенных в профсоюзы учителей явилась бы превосходной темой сравнительного анализа. Идеологические перемены в Национальной ассоциации работников образования США можно было бы сопоставить с идеологическим климатом в Национальной ассамблее Франции, в которой большинство принадлежит социалистам Миттерана. Некоторые журналисты весьма удачно назвали ее "парламентом учителей", ибо в ней представлен самый высокий процент преподавателей за всю историю французского парламентаризма.

40) Schumpeter J. Capitalism, Socialism and Democracy. N.Y., 1947;Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N.Y., 197 6.
41) Одной из возможных политических конструкций могла бы быть такая расстановка сил, при которой все заинтересованные в производстве ополчились бы на сторонников распределительного государства.

Глава четвертая.

Капитализм и политические свободы
1 ) Мой взгляд на данную проблему сформировался под влиянием сочинений Макса Вебера, его расширили (или, можно сказать, "укрепили") представители итальянской школы политической мысли. К ним можно отнести таких авторов, как Вильфредо Парето, Гаэтано Моска, Роберт Михельс.
2) D a h I R. A Preface to Democratic Theory. Chicago, 1963; S artori G. Democratic Theory. N.Y.. 1965; С nu dd e Ch" Neubauer D. (ed.). Empirical Democratic Theory. Chicago, 1969; Lively J. Democracy. N.Y., 1975.
3) Уточнением проблем, связанных с различными эмпирически ориентированными определениями демократии, я обязан Майрону Вайнеру.
4) Была ли Швейцария демократическим государством, когда в ней женщины не допускались к голосованию? Является ли сегодня Южная Африка демократией? Вместо того чтобы определять демократию с использованием критериев всеобщего избирательного права, полезнее, по моему мнению, вычленить эту тему из определения и затем исследовать в качестве эмпирической проблемы степень демократического соучастия и его результаты.

5) Здесь можно было бы, пожалуй, вновь сослаться на Макса Вебера, а также на давнюю традицию современной политической мысли, начиная с Макиавелли. В то же время марксисты постоянно утверждают, что это различие
всего лишь иллюзия и что современное государство существует для того, чтобы обеспечить господство класса капиталистов (по выражению Маркса, государство является только исполнительным комитетом этого класса). В последнее время марксисты несколько модифицировали эту точку зрения, признав, что государство обладает определенной автономией (А. Грамши, Р. Миллибэнд). Конечно, занятая нами позиция предполагает иной взгляд на эмпирические отношения. См.: Р oggi G. The Development of the Modern State. Stanford, 1978;Parkin F. Marxism and Class Theory. N.Y" 1979.
6) Надо отметить, что путаница с двумя проблемами - капиталистического или социалистического выбора и современного государства всеобщего благосостояния - наблюдается как у "правых", так и у "левых". Усиление государственной благотворительности правые часто' отождествляют с "ползучим социализмом"; левые же считают, что социализм, само собой разумеется, предполагает более высокий уровень жизни. Ниже в настоящей главе я пытаюсь показать, что разрастание благотворительных функций государства в известной степени имеет отношение к так называемому "ползучему социализму", однако это нисколько не означает, что оба процесса идентичны.

7)Schumpeter J. Capitalism, Socialism and Democracy. N.Y., 1947. Современный анализ взглядов Шумпетера в: Heertje A. (ed.). Schumpeter's Vision. N.Y.. 1981.
8) L indblom Ch. Politics and Markets. N.Y., 1977.
9) Milton and Rose Friedma n. Free to Choose. N.Y., 1980, p. 69; idem. Capitalism and Freedom. Chicago, 1962.
10) Такой же аргумент (хотя и с использованием довольно своеобразной терминологии) выдвинул Дан Ашер (The Economic Prerequisite of Democracy. N.Y., 1981). Он доказывает, что демократия невозможна, если нет основных экономических свобод.
1 1 ) Данный аргумент подкрепляется социологической теорией бюрократии, впервые разработанной Максом Вебером и Робертом Михельсом.
12) См. работы Ф. Хайека: The Road to Serfdom. Chicago, 1944; The Constitution of Liberty. Chicago, 1960; The Political Order of a Free People. Chicago, 1979. Я не разделяю многие теоретические выводы Хайека, особенно философского плана, однако согласен с его главным аргументом.

13) Можно сделать вывод, что ортодоксальные марксисты были правы, когда вопреки мнению демократической
фракции в социалистическом движении требовали "диктатуры пролетариата". И Ленин верно полагал, что, поскольку "пролетариат" не в состоянии осуществлять власть, от его имени диктатуру пролетариата должна установить более сплоченная элита или партия, сама себе присвоившая роль "пролетарского авангарда". Интересно, что Макс Вебер вскоре после большевистской революции, вглядываясь в события "с другой стороны баррикады", пришел к выводу, что Троцкий был прав, полагая, что социализм требует введения чрезвычайного положения.
14) Аналогичную формулировку предложил Дан Ашер (Economic Prerequisite, р. 6 ff.).
15) Когда Джин Кирклатрик. вскоре после назначения ее президентом Рейганом на пост главы представительства США в ООН, упомянула в некоторых своих выступлениях о подобных различиях, либеральная пресса изобразила это как хитрый ход, имеющий целью оправдать поддержку, оказываемую различным правым диктатурам. В действительности же проблему различия еще в 50-е годы разработали в своих трудах Карл Фридрих и Ханна Арендт, которых никак нельзя назвать идеологическими предтечами Рональда Рейгана.
16) Пожалуй, стоит вспомнить, что слово "тоталитарный" пустил в обращение Муссолини, но не в негативном смысле, а чтобы подчеркнуть позитивные цели фашистской революции: "Ничего против государства, ничего без государства, ничего помимо государства".
17) В самом деле, пока известно единственное государство с тоталитарным режимом и с капиталистической экономикой. Им была нацистская Германия. Фашистская Италия, несмотря на все усилия Муссолини, была скорее авторитарной, чем тоталитарной страной.
18) Berger P., Neuhaus R. To Empower People: The Role of Mediating Structures in Public Policy. Washington (D.C.), 1977. Выражение "посредническая структура" пущено в оборот нами, однако его основа - это давняя идея.
19) Эту позицию энергично отстаивал Грейс Гуделл, например в своей работе "Значение политического участия для непрерывного капиталистического развития", подготовленной в 1983 г. к семинару по проблемам современного капитализма.

20) Вторая зависимость хорошо видна в ежегодных отчетах "Дома свободы".
21)Berger P. The Heretical Imperativ. Garden City, 1979, p. II ff.
22) Schumpeter J. Capitalism, passim; Scott J. Corporations, Classes and Capitalism. N.Y" 1979.

296

23) Usher. Economic Prerequisite, p. 105 If.
24) 0 I so n M. The Rise and Decline of Nations. New Haven, 1982. Интересно отметить, что Шумпетер предвидел подобное развитие в своей ранней концепции "налогового государства" (Aufsatze far Sociologie. Tubingen. 1953, S. I ff). Его статья была впервые опубликована в 1918 г. По словам Шумпетера, "налоговое государство" является паразитическим в сравнении со свободным предпринимательством, эффективность которого это государство имеет тенденцию подрывать.

Глава пятая.

Капитализм и освобождение личности
1) Lukes S. Individualism. N.Y., 1973, p. 43 ff. Автор перечисляет не менее 1 1 вариантов употребления понятия "индивидуализм".
2) Luckman Th. The Invisible Religion. N.Y., 1967. И вновь следует подчеркнуть, что данный термин не обязательно содержит положительный смысл. Лакмэн 'употребляет его свободным от всяких оценок. Другие или восхваляют, или отвергают данное качество.
3) Эти утверждения вытекают из теории взаимоотношений личности и общества, которую изложить здесь не представляется возможным. Основы теории в: Berger P.,Luckman Th. The Social Construction of Reality. Garden City, 1966.
4) Данная фраза вовсе не предполагает жесткого социологического детерминизма. Во все времена бывали личности, которые ощущали освобождение в мыслях, в своих переживаниях и поступках даже в самых стесненных обстоятельствах. Но подобные личности редкость. Большинству из нас - хорошо подготовленных к жизни в обществе благонадежного поведения - требуется определенный социальный контекст, который допускает и благоприятствует осуществлению наших планов и намерений, тесно увязанных с индивидуальной свободой. Я полагаю, что Сократ стал бы свободной личностью, родись он не в Афинах, а в каком-нибудь племени эпохи неолита. Но я не думаю, что то же самое можно было бы сказать и обо мне.
5) По Марксу, разумеется, человек - существо общественное, и, следовательно, его свобода может быть реализована только в коллективе. Таким образом, его концепция свободы отличается от концепции Адама Смита. Однако я готов утверждать, что, несмотря на эти различия, оба совершенно верно подметили существующую эмпирическую реальность: индивидуализирующее воздействие капитализма.

6) Lukes. Individualism, p. 4 ff. Наибольший интерес представляет начало книги, где автор прослеживает семантическую историю понятия "индивидуализм".
7) Р olanyi R. The Great Transformation. N.Y., 1944, p. 163. Сторонник левых взглядов, Полани считает, что эта перемена дегуманизировала людей. Но такого же мнения придерживался и консерватор Теннис. Дюрктейм, однако, полагал, что перемена пошла на пользу, и именно потому, что освободила человека.
8)Macfarlane A. The Origins of English Individualism. N.Y., 1979.

9) Ibid., p. 196.
10) Я многим обязан Бригитте Бергер, обратившей мое внимание на этот факт. См. также: Laslett P. (ed.). Household and Family in Past Time. N.Y., 1972; Flandrin J.-L. (ed.). Families in Former Times. N.Y., 1979;Ladurie E. Montailou. N.Y., 1979.
1 1) Предвосхищая возможяые возражения, хочу заметить: никто не утверждает, что Давида или Сократа следует считать похожими на современных индивидуалистов. Оба являются неотъемлемой составной частью архаичной общины, то есть соответственно "брит" и "полиса". Здесь речь идет о корнях, первопричинах, семенах тех процессов, которые принесли свои плоды многие столетия спустя. Важно отметить, что другие древние цивилизации, в первую очередь Индии и Китая, не содержали подобных семян.

12) Существует, разумеется, огромное количество литературы, посвященной буржуазной культуре. Я не могу утверждать, что знаком со всеми трудами; однако весьма полезными для меня оказались следующие работы: Barber E. The Bourgeosie in XVIIIth Century France. Princeton, 1955; Hougton W. The Victorian Frame of Mind. N.Y., 1966;Claessens D., Claessen s K. Kapitalismus als Kultur. Diisseldorf, 1 973; Williams R. Culture and Society. N.Y., 1983.
13) Норберт Элайас нарисовал эпическую картину марша по истории "буржуазной утонченности" (Der Prozess der Zivilisation. Bern, 1963). Относительно буржуазной утонченности в сопоставлении с языком аристократов см.: Mitford N. (ed.). Noblesse Oblige. N.Y., 1956.
14) Я вновь чрезвычайно признателен Бригитте Бергер, обратившей мое внимание на данную проблему.
15) Здесь не место критиковать тех авторов, которые утверждали, что буржуазная культура и, следовательно, капитализм содействовали угнетению женщины. Я предпочитаю считать, что дело обстояло как раз наоборот: буржуазную культуру во многом сформировали и распространили именно женщины.
16) G roeth и у se n B. The Bourgeois. N.Y., 1968.
17)Greven Ph. The Protestant Temperament. N.Y., 1977.
18) Ibid.. p. 31.
19) Ibid., p. 38 ff.
20) В определенной степени такой подход сравним с марксистским. Однако это сопоставление - чисто формальное. Марксисты правы, когда считают, что класс оказывает существенное влияние на духовную жизнь, но они ошибаются относительно многих, если не большинства, особенностей этого влияния.
21)Gehlen A. Urmensch und Spatkultur. Bonn, 1956; idem. Die Seele im technischen Zeitalter. Hamburg, 1957. Объединив идеи Гелена и Джорджа Мида из американской школы социальной психологии, можно обнаружить признаки того, что я называю "социологической психологией", Ее не следует путать с так называемой психоисторией. Многое из того, что проходило под этим названием, включало недопустимое перенесение на прошлое современных психических элементов, как это сделал Эрик Эриксон в своем исследовании, посвященном Мартину Лютеру. "Социологическая психология", напротив, обычно со всей серьезностью относится к вопросу историчности специфических психических конфигураций и рассматривает их в социальном контексте, в котором они возникли. Можно предположить, что психоанализ Фрейда - весьма полезный метод для понимания современной психики, но бесполезный для изучения духовной жизни человека XVI столетия, не говоря уже о людях древности или незападных культур. По данной проблеме см. мою статью: Toward a Sociological Understanding of Psychoanalysis. - In: "Social Research", Spring, 1965.

22) Количество литературы на данную тему огромно. Мне показались полезными следующие работы: Good heart Е. The Gilf of the Ego. Chicago, 1 968; W ebber J. The Eloquent "I". Madison, 1968; Zweig P. The Heresy of Self-Love. N.Y., 1968; Anderson Q. The Imperial Self. N.Y., 1971;Bedient C. Architects of the Self. N.Y., 1972.
23) Berger P., Berger B., Kellner H. The Homeless Mind. N.Y., 1973.
24) Этот термин впервые предложила Бригитта Бергер. CM.: Berger В., Berger P. The War over the Family. N.Y., 1973.
25) Grafta С. Bohemian versus Bourgeois. N.Y., 1964; К i-e uzer H. Die Boheme. Stuttgart, 1968. 26) Ibid., p. 88.
27) Anderso n. Imperial Self, p. 58.
28) В книге "Бесприютный разум" мы говорили о "перенесении" и "удержании" в связи с обсуждением вопроса о возможности распространения воззрений и действий, имеющих отношение к одной сфере жизни, на другие ее сферы. Эти понятия можно применить и здесь. Так. стереотип капиталиста может быть реализован в личностях, для которых все стороны жизни - одно сплошное предпринимательство. В таком случае структура поведения и мышления, соответствующая капиталистическому предпринимательству, переносится в другие области бытия. В качестве иллюстрации капиталистического общества такой тип представляет собой карикатуру. Существует множество утвердившихся общественных институтов, которые удерживают от такого "перенесения". Наиболее действенными из них являются семья, религия, законодательство.
29) "Потребность в достижении" Дэвид Макклелланд поместил на первое место в перечне человеческих качеств, способствующих экономическому развитию.
30) Такого мнения, например, придерживались Толкотт Парсонс и Марион Леви. Более поздние эмпирические исследования в: Jungeles A. (ed.). Exploring Individual Modernity. N.Y., 1983.
31) Подобного пессимистического взгляда придерживался Шумпетер.
32) S immel G. Philosophic des Geldes. Berlin, 1 958.
33) Nelson В. The Idea of Usury. Chicago, 1969. В подзаголовке книги Нельсона ("От родственного братства к универсальному разъединению") сжато сформулирован его основной тезис. Помимо прочего, этот идиосинкразический и примечательный труд проливает свет на роль евреев в развитии на Западе "универсального разъединения". В христианской Европе евреи были вынуждены заниматься ростовщичеством и принимали активное участие в наиболее значительных движениях, нацеленных на всеобщее освобождение (как духовное, так и практическое), которые имели место в период новой истории Запада. Антисемиты и слева и справа постоянно осуждали евреев за их "разлагающий индивидуализм", который, разумеется, разлагал "родственное братство".
34) В е I I D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N.Y., 1976.
35) Пример не следует истолковывать как нравственную оценку упомянутых правовых норм. Что хорошо для предпринимательства, не обязательно хорошо для общества. Все дело в том, что закрепленные договорами права часто вступают в противоречие с важными особенностями предпринимательского "духа капитализма".

36) Berger P., Neuhaus R. To Empower People. Washington (D.C.), 1977. Мы ввели в употребление этот термин, однако сама идея была не новой.
37) Важное значение этим институтам придавал Алексис Токвиль, а также многие другие специалисты.
38) N ovak М. The Spirit of Democratic Capitalism. N.Y" 1982. p. 128 ff.; В enne R. The Ethic of Democratic Capitalism. Philadelphia, 1981. p. 247 ff.

Глава шестая.

Капитализм и развитие
1 ) Вопрос следует ставить без всякой иронии. Положительный ответ не обязательно должен предполагать, что подобное развитие - это детерминированный, неизбежный процесс, когда любая развивающаяся страна механически повторяет этапы, через которые прошла экономика Англии и других метрополий. Можно составить общую концепцию процесса развития, но при этом учитывать, что ход событий может быть модифицирован и даже изменен под влиянием особенностей культуры, правительственной политики или международной ситуации.
2) R о stow W. The Stages of Economic Growth. Cambridge, 1960. Примечательно, что у книги был подзаголовок "Некоммунистический манифест".
3) Parsons Т. Structure and Process in Modern Societies. Glencoe (III.), 1962; idem. The System of Modern Societies. Englewood Cliffs (N.J.), 1971.
4) H eilbrone r R. The Great Ascent. N.Y., 1963; Austruy J. Le scandale du developpement. Paris, 1968; Myrdal G. The Challenge of World Poverty. N.Y" 1 970; Packenham R. Liberal America and the Third World. Princeton. 1973.
5) Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 27, с. 299 -426.
6) На первую причину указала Роза Люксембург, на вторую, оказавшую на Ленина особенно сильное влияние, - Рудольф Гильфердинг. CM.: Cohen В. The Question of Imperialism. N.Y., 1973.
7) Все это чрезвычайно поучительно с социологической точки зрения. Ленинская интерпретация империализма может служить наглядным примером того, как нужно спасать эмпирически фальсифицированную теорию или, если хотите, как, потерпев поражение в теории, превратить это поражение в политическую победу.
8) Baran P., Swezy P. Monopoly Capitalism. N.Y., 1966; Magdoff H. The Age of Imperialism. N.Y" 1969. 9) Блестящий обзор критических замечаний дан в книге Коэна: Questions of Imperialism. N.Y., 1973.
10) Впервые с подобной критикой выступил в i 9 19 г. Шумпетер (Social Classes and Imperialism. Cleveland, 1968).
I I ) Термин "компрадор" заимствован из португальского языка и означает "покупатель". Именно так назывались представители местного населения португальских колоний, например Гоа или Макао, которые выступали в качестве посредников между иностранным капиталом и местным рынком. Современные марксисты часто этим термином обозначают в негативном смысле всю "национальную буржуазию", хотя по меньшей мере отдельные ее части рассматриваются в качестве потенциальных союзников революционного движения, тем более что марксистских теоретики "третьего мира" почти всегда являются выхс - цами из этого класса, как, впрочем, и большинство рев" люционеров этих стран.
1 2) Впервые это выражение было использовано в примечательной статье под тем же названием, опубликованной в журнале американских марксистов "Monthly Review" (1966, XVIII, р. 4). CM. также: Frank A. Capitalism and Underdevelopment in Latin America. N.Y., 1969.

13) Подобную позицию необходимо исследовать со всей серьезностью. Франк и другие сторонники теории зависимости хорошо понимали, что эти страны были бедными и до появления там западного капитализма, если сравнивать с уровнем жизни современных богатых наций. Главная мысль, однако, состоит в том, что с проникновением капитализма бедность оказалась законсервированной или даже усугубленной.
14) Об этом совпадении я писал в статье "Третий мир как религиозная идея" ("Partisan Review", 1983, № 2).
15) Относительно генезиса "теорги зависимости" см.: К a h I J. Modernisation, Exploitation and Dependency in Latin America. New Brunswick, 1976.
16) Cardoso F., F alett о E. Dependencia у desarrollo en America Latina. Mexico City, 1969; Cardoso F. Estado у sociedad en America Latina. Buenos Aires, 1973; Casanova P.G. Sociologia de la explotacion. Mexico City, 1970.
17) В последние годы он еще больше смягчил свою позицию. Когда писалась эта книга, Кардозо являлся сенатором в штате Сан-Паулу и видным деятелем одной из ведущих политических партий.
18)Franka A. Capitalism and Underdevelopment in Latin America. N.Y., 1969.
19)Amin S.L'Afriquedel'Questbloquee. Paris, 1971.
20) В a met R., Mailer R. Global Reach. N.Y., 1975.
2 S ) Sing h J. Sh. A New Internalional Economic Order. N.Y, 1975.
22) V (. I i z C. The Centralist Tradition in Latin America. "rincc'on, 1980.
23) С о he n. The Question of Imperialism, passim.
24) В auer P. Dissent on Development. Cambridge, 1972, p. 147 ff.; Tucker R. The Inequality of Nations. N.Y., 1 977, p. 115, 161 ff. Английский экономист Бауэр - главный критик "теории зависимости" и других "левых" толкований "третьего мира". Получив от премьер-министра Маргарет Тэтчер звание пэра, он приобрел возможность критиковать все оттенки "гаучизма" уже в палате лордов.
25) Марксистское толкование данного случая в: В а га n Р. The Political Economy of Growth. N.Y., 1957, p. 144 f.
26) Vernon R. Storm over the Multinationals. Cambridge, 1977.
27)Nairn R. Wealth of Nations in Crisis. Houston, 1979, p. 161 ff; К rauss M. Development Without Aid. N.Y., 1983.
28) Это обстоятельство имеет большее значение для ведущихся в настоящее время дискуссий относительно помощи развивающимся странам и "нового международного экономического порядка" (НМЭП).
29) R angel С. El tercermundismo. Caracas, 1982.
30) См. мою статью "Третий мир как религиозная идея" ("Partisan review", 1 983, №2). Особенно интересным моментом в идеологии "третьего мира" является мысль о том, что в международном законодательстве должно быть зафиксировано также "право на развитие" - четкая иллюстрация веры в то, что развитие можно осуществить, с помощью определенных государственных мер. CM.: Pellet A. Le droit international du developpement. Paris, 1971; International Commission of Jurist. Development, Human Rights and the Rule of Law, Oxford, 1981.

31 ) Некоторые сторонники "теории зависимости" осознают эту проблему, которая их беспокоит. В отдельных случаях они стараются доказать, что в Восточной Азии сложились особые условия, которых нет в других местах. Очень слабый довод. В каждом деле бывают исключения, но общая теория должна быть в состоянии объяснить по крайней мере те случаи, которые не относятся к несущественным.

32) Следует отметить, что с данной гипотезой связано существенное изменение в направлении моих мыслей. Когда я писал эту книгу, мне была хорошо знакома только одна часть мира, именуемая Латинской Америкой. Но во второй половине 70-х годов я "открыл" Восточную Азию.
Рио-де-Жанейро видится иначе тому, кто побывал в Сингапуре.

33) Самый надежный источник соответствующих статистических данных - "Отчет о развитии мировой экономики", который ежегодно издает Международный банк реконструкции и развития (МБРР).
34) Исключениями могут быть страны, пережившие стихийные бедствия. Наглядным примером могут служить государства, расположенные в регионе африканского Сахеля. Однако часто можно услышать, что, хотя причинами бедствий здесь являются главным образом засухи, их последствия усугубляются политическими факторами.
35) Myrdal G. Challenge of World Poverty, passim; Hewlett S. The Cruel Dilemmas of Development. N.Y., 1980. 36) По данному вопросу я почерпнул много сведений из работы Ника Эберштадта ("Прогресс против бедности"), подготовленной для семинара по проблемам современного капитализма в 1983 г.
37) С rittchfield R. Villages. N.Y., 1981, p. 336.
38) Eberstadt N. Progress Against Poverty, passim.
39) В aue г. Equality, p. 47. Наблюдения Бауэра имеют отношение к распространенному мнению, что рост населения всегда отрицательно сказывается на развитии.
40) Долгое время велись дебаты о влиянии "зеленой революции" на положение бедных в Индии. В своем докладе "Капиталистическое сельское хозяйство, фермерство и благосостояние в Индии", подготовленном в 1983 г. к семинару по проблемам современного капитализма, М. Уэйнер продемонстрировал, что от преобразований в сельском хозяйстве бедные в целом только выиграли.
41 ) Отсюда вовсе не следует, что у данного процесса не было и позитивных сторон. По этому вопросу см.: Mosher S. Brocken Earth. N.Y., 1 983.
42) 0 kun A. Equality and Efficiency. Washington (D.C.), 1975. У книги многозначительный подзаголовок "The Big Trade-Off".
43) Kuznets S. Modern Economic Growth. N.Y.. 1966; Morawetz D. Twenty-Five Years of Economic Development. Washington (D.C.), 1977.
44) CM. доклад Папанека "Капиталистическое развитие и распределение доходов", подготовленный в 1983 г. к семинару по проблемам современного капитализма. Между прочим, Папанек - один из тех, кто считает, что универсальный характер "эффекта Казнеца" преувеличен.
45) Данная точка зрения совпадает со взглядами Олсона, который утверждал, что "распределительные коалиции" имеют тенденцию сдерживать экономическое развитие (The Rise and Decline of Nations. New Haven, 1982, 146 ff.).

46) Этот вывод не следует приписывать Папанеку. Формулировка принадлежит исключительно мне. Сам Папанек рекомендует стратегию, которую можно было бы выразить следующей формулой: "капиталистическое производство и социалистическое потребление". А это означает, что при сохранении свободного рынка необходимо субсидировать квалифицированный труд. По его мнению, это лучше всего делать, оказывая бедным поддержку в сфере продовольствия, жилья, транспортных расходов и, конечно же, образования. Я со своей стороны не вижу оснований называть подобную политику непременно "социалистической".

Глава седьмая.

Восточноазиатский капитализм. "Второй вариант"
1 ) Занимая подобную позицию, мы вовсе не предлагаем новую гипотезу, а делаем эвристический выбор. Отсюда следует, что ее в такой же мере нельзя опровергнуть, как нельзя опровергнуть, сравнивая друг с другом, два утверждения относительно стакана наполовину пустого или наполовину полного. Цель эвристического выбора (или, если хотите, можно употребить веберовское выражение относительно идеально-типичной конструкции) состоит в усилении нужных сопоставлений. В ходе этих сравнений станут, однако, возникать поддающиеся опровержению гипотезы.

2) Никто не утверждает, что страны Восточной Азии не представляют сами по себе объектов, достойных пристального исследования. Здесь речь идет о большом значении этих стран для теории.
3) С hen Е. The Hyper-Growth Economics of Asia. N.Y., 1979; Hofheinz R" С alder R. The East Asia Edge. N.Y., 1982; Hsiung J. (ed.). The Taiwan Experience. N.Y., 1981, p. 9 ff.
4) Ч. Джонсон указывает, кроме того, еще и на следующие сходства: дифференциация между функциями "господства" и "управления" (первую выполняют политики, которые вовсе не бессильны, вторую - чиновники); однопартийное правление, установленное демократическим (как в Японии) или иным путем; "мягкий" авторитарный режим (демократический или недемократический). Джонсон полагает, что характерные признаки свойственны и Гонконгу. несмотря на его колониальный статус.

305

5) 0 h к a w a K., Roaovsky H. Japanese Economic Growth. Stanford, 1973; Denibon E., С hung W. How Japan's Economy Grew So Fast. Washington (D.C.), 1976.
6) Насколько мне удалось выяснить, период Мэйдзи с позиций теории развития еще не исследовался. Такой анализ был бы весьма полезен.
7)Takahashi К. The Rise and Development of Japan's Modern Economy. Tokyo, 1969; В orton H. Japan's Modern Century. N.Y., 1970, p. 93, 129, 304 ff.
8) T akahash i, op. cit" p. 148 ff.
9) Ibid., p. 10,58 ff.; Hirschmeicr J. The Origins of Enterpreneurschip in Meiji Japan. Cambrige, 1964. 10) T akahash i, op. cit. 1 1) С hen, op. cit.
12) H asan P. Korea: Problems and Issues in a Rapidly Growing Economy. Baltimore, 1976.
13)Hsin-Huang Hsiao. Government Agricultural Strategies in Taiwan and South Korea. Taibei, 1981.
14)Ku о Sh. et al. The Taiwan Success Story. Boulder (Col.), 1981.

15)Hsin-Huang Hsiao, op. cit.
16) Youngson A. Hong Kong Economic Growth and Development. Hong Kong, 1982; Herrmann M. Hong Kong versus Singapure. Stuttgart, 1970. В интересном сравнительном исследовании Герман доказывает, что значительный приток в Гонконг рабочей силы в виде беженцев способствовал укреплению свободной торговли в большей степени, чем в Сингапуре, где данный фактор отсутствовал.

17) С hen, op. cit, р. 10; Ann Lee So о. Industrialization in Singapore. Melbourne, 1973; Hassan R. (ed.). Singapore Society in Transition. Kuala Lumpur, 1976; D ego F. Dependent Development and Industrial Order. N.Y.. 1981.
18) Gleason A. Economic Growth and Consumption in Japan. -In: Lockwood W. (ed.). The State and Economic Entreprise in Japan. Princeton, 1965, p. 391 ff.
19) Подобную позицию занимает Глисон (см. выше).
20) С hen, op. cit., р. 161 ff.
21)Fukutake T. The Japanese Social Structure. Tokyo. 1982.
22) H asan, op. cit., p. 45 ff; С hen, op. cit., p. 164 ff.
23) Ibid., p. 171 ff.
24) Hsiun g. Taiwan Experience, p. 246 ff.
25) С hen, op. cit.,p. 157 ff.; Youngson. Hong Kong Economic, p. 42 ff.
26) С hen, op. cit., p. 168 ff.
27) К u o, op. cit., p. 143.
28) A sche H. Industrialisierte Dritte Welt? Hamburg, 1984.
29) Lockwoo d. The State and Economic Enterprise in Japan. Borton; Takahash i, op. cit., p. 134 ff. В книге Локвуда есть очень интересная статья Д. Ландеса, в которой сравнивается развитие в Японии и Германии в XIX столетии.
30) H a i tan i К. The Japanese Economic System. Lexington (Mass.), 1976, p. 39 ff.
31)Johnson Ch. MITI and the Japanese Miracle. Stanford, 1 982. Критики доказывали, что Джонсон преувеличил значение ММПТ, но лишь немногие оспаривали представленную им общую картину кооперации правительства и бизнеса.
32) Kirn К у ong-Don g. Man and Society in Korea's Economic Growth. Seoul, 1979, p. 65 ff. Описывая деловой компонент этой элиты, Ким использует понятие "политический капитализм".
33) Youngso n. Hong Kong Economic Growth, p. 119 ff.
34) Johnso n. MITI, passim. Джонсон подчеркивает, что это вполне современная, в высшей степени рациональная политика. Он называет ее "плановой рациональностью", противопоставляя "идеологической рациональности" и "рыночной рациональности" - двум также вполне современным формам.
35) К ing A., Lee R. (ed.). Social Life and Development in Hong Kong. Hong Kong, 1981, p. 127 ff.

36) Borton. Japan's Modern Century.
37) К i m. Man and Society in Korea's Economic Growth, p. 81 ff.
38) H siun g, op. cit., p. 359, 374 ff.
39) К ing L. Social Life, p. 147 ff.
40) Я размышлял (но не более того) над этими вопросами в трех статьях, опубликованных в трех периодических изданиях: "This World", Winter 1983; "Caribbean Review", 1984, XIII, 2; "Economic News", Taiwan, 17 - 23 September 1984.
41)Davis W. Religion and the Development of the Far East (MIT - Harvard Joint Seminar, March 1 984).
42) Эти три темы рассматривает подробно и довольно пессимистично в своем докладе Дэвис.
43) В ellah R. Tokugawa Religion. Boston, 1975.
44) M orishim a M. Why Has Japan Sacceded? Cambridge, 1982. Дэвис .относит книгу Моришимы к более или менее самовосхваляющему жанру, известному как "японская теория", своего рода идеология японской исключительности (американцы довольно быстро распознают этот жанр).
45) V о де 1 Е. Japan as Number One. Cambridge, 1 979; Johnso n. MITI, passim.
46) "This World", Winter 1983.
47) Этой идеей я обязан И Юаньли.
48) Нельзя с определенностью сказать, кто первый высказал мнение о том, что с помощью конфуцианской этики можно объяснить хозяйственные успехи стран Восточной Азии. Интересную статью на данную тему опубликовал Родерик Макфаркар ("The Economist", 9 February 1980).
49) Данный небольшой эпизод усиливает подозрение, что во всем этом присутствует заблуждение, к которому относится изречение post hoc поп propter hoc. Если, скажем, папуасы Новой Гвинеи сумеют когда-нибудь совершить'экономический "взлет", то станем ли мы тешить себя теориями, демонстрирующими капиталистические ценности меланезийской мифологии?
50) В своей книге "Почему Япония преуспела?" Моришима довольно изобретательно доказывает, что упор японского конфуцианства на лояльность, в отличие от упора китайского конфуцианства на благожелательность, помогает объяснить якобы существующее предрасположение японцев к модернизации.
51) Cultural Identity and Modernization in Asian Countries. Tokyo, 1983, p. 24.
52) T a k a hash i, op. cit., p. 76 ff.
53) Hirschmeie r. Origins of Entrepreneurship, p. 44.
54) Yamamura К. A Study of Samurai Income and Entrepreneurship. Cambridge, 1974. Ямамура подчеркивает и роль других групп населения в генезисе нового класса и доказывает, что даже самураями часто двигало стремление к наживе. Нужно иметь в виду, что алчность и более возвышенные помыслы часто прекрасно уживаются в человеческих сердцах.
55) Hirschmeie г, op. cit., р. 164 ff.

56) Ibid., p. 196 ff.
57) Nakane Ch. Japanese Society. Berkeley, 1972; H aitan i. Japanese Economic System, p. 9 ff; Fukutaki Japanese Social Structure, p. 123 ff. Любопытно, что социальный критик фукутаки осуждает ту самую "групповщину", о которой другие (например, Накане) отзываются с похвалой, считая ее основой японского успеха в экономике. А Фукутаки видит в ней "инструмент угнетения".
58) Nakane. Japanese Society.
59) Johnso n. MITI, p. I I ff. Следует сказать, что эти "блага" недоступны многим японцам, работающим в более
мелких фирмах, и, как правило, не распространяются на женщин, работающих даже в крупных концернах (хотя подобная дискриминация уже начинает постепенно уходить в прошлое).
60) Haitan i. Japanese Economic, p. 29 ff; P assin H. Society and Education in Japan. N.Y., 1965.
61) Цит. по: Hughes E.R. (ed.). Chinese Philosophy in Classical Times. L., 1942, p. 19.
62) К a h I J. The Measurment of Modernism. Austin, 1968; Inkles A., Smith D. Becoming Modern. Cambridge, 1974; Inkles A. et al. Exploring Individual Modernity. N.Y., 1983.
63) Levenson J. Confucian China ans Its Modern Fate. Berkeley, 1965, p. 59 ff.
64) Вагу W. de The Liberal Tradition in China. Hong Kong, 1983, p. 43 ff. Де Вари рассуждает о "своего рода индивидуализме" в неоконфуцианстве, однако мне не показалось, что автор считает это чем-то сопоставимым с западной идеей индивидуализма.
65) Walker J. The Japanese Novel of the Meiji Period and the Ideal of Individualism. Princeton, 1979.
66) Jansen M. (ed.). Changing Japanese Attitudes Toward Modernization. Princeton, 1965, p. 489 ff.
67) D ore R.P. (ed.). Aspects of Social Change in Modern Japan. Princeton, 1967, p. 1 13 ff.
68) F ukutak i. The Japanese Social Structure, p. 144. Относительно важного значения групп в социализации молодежя среднего сословия и рабочего класса см.: Т sur иm i К. Social Change and the Individual. Princeton, 1970.
69) Hsiun g. Taiwan Experience, p. 257 ff, 268 ff. Опросы проводились в 1969 и в 1976 годах.
70) К in g, Lee. Social Life, p. 255. Аналогичные факты наблюдались и в рамках так называемой новой религии Японии.
71) lbid.,p. 287.
72) Цит. по: Hughes. Chinese Philosophy, p. 20.

Глава восьмая.

Индустриальный социализм. "Контрольный вариант"
1 ) Достойным примером может служить Толкотт Парсонс (The System of Modern Society. Englewood Cliffs, 1971). Он был эрудированным и порой блестящим теоретиком, американским патриотом, не питавшим особых симпатий к социалистическим идеологиям. И мне не хотелось бы уличать его в ошибках. Тем не менее теория Парсонса создавала ложное представление о неизбежности конвергенции. Относительно "теории конвергенции" применительно к индустриальным социалистическим государствам см.: Lane D. The Socialist Industrial State. Boulder. 1976, p. 54 ff.

2) К. о lako w s k i L. Main Current of Marxist Thought. Oxford, 1978, vol. 3; Lane. The Socialist Industrial State, p. 28 ff.
3) Д. Лейн характеризовал бывший Советский Союз и другие коммунистические страны как "государственный социализм". Лейн употреблял такое определение для того, чтобы отличить коммунистические общества от "демократического социализма" и "синдикалистского социализма". Примером первого он считал Швецию. Однако такой подход. по моему мнению, путает вопрос организации экономики с масштабами государства всеобщего благосостояния. Подлинного "синдикалистского социализма" нигде в мире нет. Югославский эксперимент, безусловно, чем-то напоминает его, и о нем мы поговорим ниже в настоящей главе.
4) С агг Е. Foundations of a Planned Economy. L" 1971; N ove A. The Soviet Economic System. L., 1971;Nove A. The Economics of Feasible Socialism. L., 1983, p. 68 ff; Krylov K. The Soviet Economy. Lexington, 1 979.
5) Советские официальные статистические данные всегда вызывают недоверие (как, впрочем, подобные сведения других диктаторских, особенно коммунистических, режимов). Иностранным специалистам приходится проводить кропотливые исследования, чтобы хотя бы приблизиться к эмпирическим реальностям.
6) Цит. по: N ov е. Feasible Socialism, р. 105.
7) Smith H. The Russians. N.Y" 1977, p. 106 ff.
8) N ove, op. cit., p. 78. Об этом впервые написал венгерский экономист Дьердь Маркус.
9) Cocks P. et al. (eds.). The Dynamics of Soviet Polities. Cambridge, 1976; Barry D., В arner-Barr у С. Contemporary Soviet Politics. Englewood Cliffs, 1982; С о 1t on Т. The Dilemma of Reform in the Soviet Union. N.Y" 1984.
10) Наиболее удачные формулировки понятия "тоталитарная модель" содержатся в работах: Fridrich С., Brzezinski Zb. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y" 1966; A renolt H. The Origins of Totalitarianism. N.Y" 1966. Критика подобного подхода в монографии: С оh en S. Rethinking the Soviet Experience. N.Y" 1985.
11) Когда в начале 80-х годов Джин Киркпатрик широко использовала данное различие, чтобы разъяснить определенные политические меры администрации Рейгана, либеральная пресса обвинила в ее в притворстве и стремлении оправдать поддержку правых диктатур и острые нападки на левые режимы. Однако всякий, кто на собственном опыте познал )ба типа государственного строя, знает, что различие этг вовсе не надуманное. Не исключено, что отдельные авторитарные режимы заслуживают большего порицания, чем некоторые тоталитарные (я, возможно, предпочел бы жить в Советском Союзе, чем в Уганде Иди Амина). Но у тоталитаризма свои особые черты, которые необходимо знать.
12) Т alto n J. The Origins of Totalitarian Democracy. N.Y., 1960.
13) С о he n. Rethinking.
14) V oslensk у M. Nomenklatura. Garden City, 1984.
15) N ove A. Political Economy and Soviet Socialism. L., 1979, p. 219 ff.
16) Connor W. Socialism, Politics and Equality. N.Y., 1979; Hollender P. Soviet and American Society. N.Y., 1973, p. 202 ff.

17) С о nno r, op. cit., p. 79.
18) Ibid., p. 76.
19) Ibid.. p. 90.
20) К. о nrad G., S zeieznyi 1. Intellegenz auf dem Weg zur Klassenmacht. Frankfurt, 1978.
21 ) После детального рассмотрения Коннор довольно убедительно доказывает, что несовершенные сведения все же лучше, чем всякое отсутствие таковых.
22) Moroney J. (ed.). Income Inequality: Trends and International Comparisons. Lexington (Mass.), 1978; С о nn о г. Socialism, p. 215 ff.
23) Эту проблему для двух Германий (естественное сравнение) исследовал Норман Ноймарк в порядке подготовки к семинару по проблемам современного капитализма (Paper for Seminar on Modern Capitalism, 1983).
24) Connor, op. cit., p. 106 ff.
25) Подобная карьера, конечно, бюрократического характера и как таковая имеет некоторые схожие черты с. бюрократической карьерой в несоциалистических странах. Эти аналогии не должны затушевывать главное различие - никакая западная бюрократия не обладает монополией власти. См.: V oslensk у. Nomenklatura, р. 75 ff.
26) D jilas M. The New Class. N.Y., 1960. Книга Джиласа - наиболее яркий пример.
27) Цит. по: Connor. Socialism, р. 104 ff.
28)Hegedus A. The Structure of Socialist Society. N.Y., 1977. Продолжая жить и работать в Венгрии, Хегедюш лавировал в узком пространстве между независимым исследованием и соблюдением официальных идеологических установок. Поэтому трудно подчас верно интерпретировать его позицию. Но как бы там ни было, его анализ
представляет собой смелую попытку считаться с эмпирическими реальностями, не отбрасывая наиболее оберегаемые марксистские доктрины.
29)Weber М. Wirtschaft und Gesellschaft. Tubingen, Bd. I, p. 133 ff. Можно использовать это выражение, пущенное в оборот Айзенштедтом, чтобы описать данное явление в некоторых странах "третьего мира" как "неопатримониализм". Подобный тип стратификации с исторической точки зрения представляет собой отход назад к феодальному обществу, поскольку вновь происходит слияние политической и экономической иерархий, то есть тех самых иерархий, которые капитализм разъединил.
30) Lane. The Socialist Industrial State, p. 73, 120 ff; N ov e. Political Economy, p. 112, 133 ff.
31)Granick D. Enterprise Guidance in Eastern Europe. Princeton, 1975, p. 234 ff.; На re P. et al. Hungary: A Decade of Economic Reform. L., 1981.
32) Singleton F., Carter B. The Economy of Yugoslavia. L., 1982.
33) Известным современным теоретиком является чешский экономист Ото Шик (Plan and Market Under Socialism. N.Y., 1967; The Third Way. L" 1976). Шик играл важную роль в движении реформ в Чехословакии в конце 60-х годов. В настоящее время проживает на Западе. Это движение было наиболее радикальной попыткой вместе с экономикой модифицировать и политическую систему. Как известно, она закончилась советским вторжением 1968 года.

34) М ises L. von. Socialism. N.Y., n.d" p. 137 ff.
35) Ibid., p. 138.
36) Ibid., p. 270 ff.
37) Мизес проводит различие между правом собственности на потребительские товары и на средства производства; здесь право собственности определено не в юридическом, а в экономическом значении как "непосредственное право реализации". Первое при социализме возможно, второе не допускается. И именно в этом корень всех неизбежных проблем.

Глава девятая.

Капитализм и динамика мифа
DBerger P.,Luckman Th. The Social Construction of Reality. Garden City (N.Y.), 1966, p. 85 ff. Здесь мы расширили концепцию "законности" Макса Вебера (которая у него ограничивалась чисто политической сферой) за счет идей, заимствованных у Альфреда Шутца, относительно радикального упорядочения всей общественной жизни.
2) Там же.
3) S о re I G. Reflexions sur la violence. Paris, 1908; В arth H. Masse und Mythos. Hamburg, 1959, S. 66 ff.
4) S о re I G. Decomposition du marxisme. Paris, 1908.
5) В loch E. Das Prinzip Hoffnung. Frankfurt, 1959.
6) Подробнее об этом в моей статье "Социалистический миф" ("Public Interest", Summer 1976).
7) С aute D. The Fellow-Travellers. N.Y., 1973.
8) В erger P. The Sacred Canopy. Garden City, 1967.
9) Martin D.A General Theory of Secularization. Oxford, 1978.
10) К о h n H. The Idea of Nationalism. N.Y., 1944; Deutsch K. Nationalism and Social Communication. Cambridge (Mass.), 1956.
11 ) Один из наиболее запутанных аспектов данного вопроса касается прежде всего критериев определения нации. Например, однажды подданный Габсбургов, взглянув на себя в зеркало, промолвил; "Я - чехословак". В одном английском анекдоте XIX века говорилось, что нация - это язык, в котором преобладают военно-морские термины. Подобное определение не хуже любого другого, но оно не объясняет, почему одни языки перегружены военнополитической терминологией, а другие продолжают сохраняться в качестве нетронутых временем диалектов.
12) На немецком языке сокращенное название "нацист" означает "национал-социалист". Тот факт, что в английском языке это понятие стало отождествляться с гитлеровским движением, имел одно любопытное последствие: оно сделалось семантической помехой, препятствующей людям, говорящим на английском языке, признать самое мощное идеологическое оружие Гитлера - утверждение о примирении идеалов национализма и социализма. Полное название нацистской партии расшифровывалось следующим образом: национал-социалистская рабочая партия Германии. Ее идеология с самого начала была резко аптикапиталистической и антибуржуазной, облеченной в форму антисемитизма.
13) E isenstad t S.N., Azmon Y. Socialism and Tradition. Atlantic Highlands (NJ.), 1975.
14) Nyerere J. Ujamaa. Dar es Salaam, 1968; N e 11 i s J. A Theory of Ideology: The Tanzanian Example. Nairobi, 1972. Необходимо отметить, что танзанийский социализм, помимо того что внес невообразимую сумятицу в экономику и вынудил правительство все чаще прибегать к репрессивным мерам, не имеет практически ничего общего с традиционными африканскими ценностями родственных отношений. Но это уже совсем другая история.

15) Halbwachs M. La topographie legendaire des evangiles en terre sainte. Paris, 1941.
16) W orsley P. The Trumpet Shall Sound. L., 1957; W ilson B. Magic and the Millenium. N.Y., 1973. Для описания данной разновидности утопии Вильсон придумал выражение "товарное пришествие".
17)Caute A. Fellow-Travellers, passim; Н о 1lender P. Political Pilgrims. N.Y., 1981. Обе книги содержат описания необыкновенного людского легковерия, граничащего с глупостью.
18) Я хорошо осознаю возможность обвинения меня в том, что в данном случае мои аргументы относятся к личным качествам критикуемых. Однако подобная опасность подстерегает всякого, кто решается критиковать идеологию, и неразрывно связана с социологией знаний. К большинству моих рассуждений этот упрек отношения не имеет. Мне пришлось иметь дело с самыми разнообразными марксистскими предположениями и заявлениями, касавшимися эмпирических реальностей, и при этом я вовсе не обращал внимания на психологию их авторов. Если иметь в виду мессианские притязания и агрессивную самоуверенность большинства марксистов, то нужно сказать, что подобная сдержанность давалась нелегко.
19) Н ayek F. Law, Legislation and Liberty. L., 1982.
20) Об этом говорится во многих его трудах, из которых наиболее известным является "Capitalism and Freedom" (Chicago, 1962). Название книги Ирвинга Кристола (Two Cheers for Capitalism. N.Y., 1978) в точности отражает трезвую, лишенную всякого мифологического и поэтического налета позицию автора. Не трудно представить, что каких-то два "ура!" не могут воодушевить или привести в восторженно-экзальтированное состояние.
21)Gilder G.WealthandPoverty.N.Y.,1981;Novak M. The Spirit of Democratic Capitalism. N.Y., 1982. Гилдер утверждает, что капитализм требует альтруизма (Адам Смит, должно быть, при этих словах перевернулся в гробу), и превозносит почти прометеевы добродетели предпринимательства, особенно в своей последней работе "Spirit of Enterprise" (N.Y., 1984). Новак пишет о "теологии экономики", защищая капитализм с использованием христианской терминологии. И Гильдер и Новак высказывают местами интересные, оригинальные идеи. И, выражая скептицизм относительно возможности преобразования этих идей в широко признанный капиталистический миф, мы тем .самым нисколько не умаляем теоретические способности этих авторов.
22) Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tubingen, 1956, S. 142. Именно по этой причине харизма вступает в
npol творение с другой движущей силой истории, которую анализирует Макс Вебер. Речь идет о рационализации, ибо он понимал капитализм как гигантскую рационализирующую силу. CM.: Roth G.,Schluchter W. Max Weber's Vision of History. Berkeley, 1979;Schluchter W. Die Entwicklung des okzidentalen Rationalismus. Tubingen, 1979.
23) Goudzwaard В. Capitalism and Progress. Toronto, 1979.
24) S chumpete r J. Capitalism, Socialism and Democracy. N.Y" 1950.
25) Habermas J. Legitimationsprobleme im Spatkapitalismus. Frankfurt, 1973; В e I I D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N.Y., 1976. По словам Хабермаса, для марксистов и неомарксистов фраза "поздний капитализм" - это не только аналитическая категория, но и выражение тайной надежды.

Представление

Литература

Периодика

Чтиво

Изучение

Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании...

Оглавление

Посмотри в окно!

Закладка в соц.сетях