Жанр: Экономика
Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании...
...льная реформа,
которая предвосхитила реформу, осуществленную
после второй мировой войны, и, видимо, подтвердила
широко распространенную точку зрения,
что аграрное государство нельзя реформировать, не
изменив систему землепользования, другими словами,
преуспевающий капитализм всегда движется по
направлению из деревни в город, а не наоборот. С
самого начала индустриализации правительство основало
собственные предприятия - образцовые фабрики
и судоверфи, функционировавшие как государственная
промышленность, большей частью под управлением
иностранных специалистов. Это могли бы
быть ростки "Мэйдзи социализма", который, как
можно было себе представить, соответствовал японским
коллективистским традициям в большей степени,
чем капитализм западного стиля. Однако ничего
подобного не произошло. Как только японцы научились
руководить новыми промышленными предприятиями,
правительство продало их частным предпринимателям
по очень низкой цене. Возникли промышленные
корпорации. Их, разумеется, так не называли. По
сути, правительство провело для новых капиталистов
комплекс "научно-исследовательских и опытно-конструкторских
работ", а затем (весьма мудро) отошло
в сторону, отказавшись от непосредственного участия
в процессе производства. И вновь можно поспорить,
в какой мере олигархи периода Мэйдзи руководствовались
пониманием современной экономики или
своего рода интуицией, а в какой мере им просто
повезло.
Как и в Европе столетие назад, ликвидация феодализма
в кратчайший срок привела к образованию свободного
рынка рабочей силы. Люди любых классов
могли теперь свободно менять место жительства и
род занятий. В действительности произошло то, что
сегодня назвали бы революцией гражданских прав:
при этом имеются в виду не демократические свободы,
а тот факт, что теперь личное имущество и частное
предпринимательство были защищены законом от
произвола старой аристократии. И хотя никто не был
заинтересован в создании государства всеобщего благосостояния,
похожего на Германию Бисмарка, правительство
активно участвовало в организации системы
народного образования. Императорский рескрипт
1890 г. следует считать важным эпизодом этой революционной
драмы.
В Японии уже давно существовал класс торговцев,
сосредоточенных главным образом в Осаке. И именно
этот класс старых коммерсантов, за незначительными
исключениями (наиболее важное - торговый дом
Мицуи), с недоверием и подозрением отнесся к новым
промышленным предприятиям. Происходило быстрое
формирование класса предпринимателей^. Он
складывался из представителей различных групп населения,
включая самостоятельных фермеров и ремесленников.
Важную прослойку нового класса составляли
мелкие дворяне или самураи, "разоружен185
ные" еще в предшествовавший период правления Токугавы.
Дело в том, что в условиях все большей централизации
власти бродячим меченосцам места не было.
Среди историков нет единого мнения относительно
процентной доли бывших самураев в новом классе
капиталистов^. Разногласий не вызывает, однако, тот
факт, что новый деловой этос уходит своими корнями
в традиционный кодекс самураев с его преданностью
делу и дисциплиной, в соответствии с которым теперь
определялись уже не военно-феодальные, а капиталистическо-предпринимательские
правила поведения.
Специалист по истории экономики Камекичи Такахаши
называет период Мэйдзи "капиталистической
революцией"^. И это на самом деле так. На первых
порах использовалась известная доля иностранных
инвестиций, но в целом ставку сделали на местный
капитал. Возможно, данное обстоятельство несколько
и замедлило "взлет", но зато сделало его более надежным.
В Японии с самого начала индустриализации
были очень высокие нормы сбережений, и это способствовало
быстрому накоплению капитала. И если
принять во внимание масштабы революции, то трудно
себе представить, чтобы она могла развиваться еще
стремительнее.
Как уже указывалось выше, Японию нельзя больше
считать единственной страной Восточной Азии,
где совершилось "экономическое чудо". Допустимо
еще спорить относительно статуса ряда государств
Юго-Восточной Азии, но нет никаких сомнений в том,
что "четыре маленьких дракона" имеют право называться
"новыми индустриальными странами" (НИС).
Их послевоенная история сопровождалась удивительными
экономическими и социальными достижениями^.
Здесь интересно отметить, что две страны (Южная
Корея и Тайвань) вплоть до 1945 г. находились
под правлением Японии, а все четыре пережили экономическое
преобразование в тот самый период, когда
Япония стала главной индустриальной силой в регионе.
Можно, конечно, полемизировать о том, следует
ли эти "четыре чуда" рассматривать в отрыве от
японской трансформации или же как ее продолжение,
однако цель нашего настоящего исследования позволяет
оставить данный вопрос в стороне.
Все четыре случая почти неразличимы в своем движении
вперед и вверх. Читатель, хорошо знакомый с
часто наводящей уныние литературой о развитии или
недостаточном развитии "третьего мира", почти желает,
чтобы какое-нибудь крупное неожиданное событие
прервало подробные победные реляции об экономических
успехах Восточной Азии. Возьмем Южную
Корею. Между 1963 и 1974 гг. валовой национальный
продукт она утроила, увеличивая его ежегодно на
10%^-, а в пересчете на душу населения удвоила. Не
в пример Японии, экономический рост был достигнут
в результате расширения производства на экспорт,
который за тот же период возрос с 10 млн. до 4 млрд.
долларов, ежегодно увеличиваясь на 55%. И вновь
весьма любопытен тот факт, что уже на первых этапах
индустриализации Южная Корея провела радикальную
земельную реформу^.
Или возьмем Тайвань. Здесь тоже значительный
экономический рост обозначился в начале 60-х годов^.
Если сразу после окончания второй мировой
войны среднегодовой доход на душу населения составлял
70 долларов, то в 1980 г. он уже равнялся
2280 долларам. И подобное невероятное увеличение
произошло, несмотря на ежегодный рост численности
населения в 60-е годы на 3,5% (хотя впоследствии
этот показатель снизился до 2%). Валовой национальный
продукт возрастал в течение трех послевоенных
десятилетий в среднем на 9,2%, удваиваясь (после
1963 г.) каждые семь лет, ив 1980 г. превосходил
ВНП 1952 г. в II раз! Как и в Южной Корее, здесь
также вскоре после переезда на Тайвань с материка
гоминьдановского руководства имела место земельная
реформа^, которая опять же пришлась на начальную
стадию быстрой индустриализации и урбанизации.
И точно так же, после первоначальной фазы, связанной
с заменой иностранного импорта товарами местного
производства, экономическая стратегия круто
изменила направление, ориентируясь на экспорт и
привлечение иностранного капитала. Безработица
уменьшилась с 6,5% в 1952 г. до 1,2% в 1979 г. После
1968 г. резко повысилась заработная плата.
Сравнение маленького капиталистического Тайваня
с гигантским континентальным Китаем - особенно
наглядная иллюстрация к разбираемой нами проблеме.
В 1978 г. население Тайваня составило 17,1 млн.
человек, или 1,8% от числа жителей Китайской Народной
Республики. Однако тайваньский уровень
ВНП на душу населения в шесть раз превосходил аналогичный
показатель КНР. Это незамысловатое сопоставление
может служить сердцевиной теории эффективности
производства при капитализме. Можно
добавить, что специалисты КНР уже в течение нескольких
лет размышляют над этим сравнением, возможно,
с непосредственными политическими выводами.
И Южная Корея и Тайвань располагают обширными
экономиками, включающими как промышленность,
так и аграрный сектор. Два города-государства из числа
"четырех маленьких драконов" - это, очевидно,
совершенно особый случай. Но они отличаются и друг
от друга. Гонконг - все еще британская колония,
дальнейшая судьба которой весьма неопределенна,
ибо в 1997 г. КНР должна восстановить над ней свое
господство; а вот Сингапур - независимая республика
с численностью населения наполовину меньшей,
чем в Гонконге, расположенная в опасном соседстве
между менее развитыми, но намного превосходящими
ее по размерам Малайзией и Индонезией. Между тем
успехи в экономическом развитии этих городов-государств
поражают воображение.
В Гонконге "взлет" произошел в 60-е годы, хотя
этот город уже в 50-е годы являлся важным центром
легкой промышленности^. В 70-е годы ВНП увеличивался
там ежегодно в среднем на 8,9%, достигнув в
1976 г. невероятных 1 8,8%. Правда, и в 60-е и в 70-е
годы имели место резкие спады и подъемы как в
ВНП, так и в производстве на душу населения, видимо
указывая на восприимчивость Гонконга к перепадам в
международной торговле, а также на увеличение и
уменьшение потока беженцев из континентального
Китая. Вместе с тем, несмотря на весьма значительный
рост численности населения (ежегодно примерно
на 2,9%), производство на душу населения возрастало
в течение двух десятилетий, с 1960 по 1980 г., ежегодно
на 7%. За тот же период реальная заработная
плата удвоилась, хотя число жителей увеличилось на
188
50% (вот так "обнищание"!). Есть свидетельства, что
от повышения зарплаты неквалифицированные рабочие
выиграли не меньше, если не больше, чем квалифицированные
работники. В течение всего этого времени
в Гонконге наблюдался очень низкий уровень
безработицы.
Основные показатели для Сингапура примерно такие
же^. С 1955 по 1974 г. ВНП ежегодно возрастал
на 8,3%, а в перерасчете на душу населения -
на 5,7%. Ив еще большей степени, чем Гонконг, Сингапур
обрел современную экономику с высокой технологией.
Как и в других "маленьких драконах", там
наблюдался неуклонный рост заработной платы и
очень низкий уровень безработицы.
На данном этапе наших рассуждений вряд ли есть
необходимость подчеркивать, что одной высокой производительности
и экономического роста еще недостаточно
для подъема благосостояния населения.
Нужно задаться вопросом, кому идут на пользу хозяйственные
достижения. Поэтому как на Западе, так
и в Восточной Азии следует анализировать общий материальный
уровень жизни, распределение доходов и
межклассовую динамику. Если говорить конкретнее,
то требуется выяснить, модифицирует ли вообще и в
какой степени "второй вариант" капитализма Восточной
Азии положение дел в тех же областях, что и на
Западе.
Выше уже указывалось, что историки сильно расходятся
во мнении относительно влияния индустриальной
революции в Англии на положение бедноты.
То же самое можно сказать и о Японии периода Мэйдзи^.
Как видно, большинство историков придерживается
мнения, что на первых этапах индустриализации
в Японии (как это имело место и в Англии) экономический
рост осуществлялся за счет низших слоев
населения и что на начальной стадии процесса развития
материальное положение бедных не улучшалось,
а, по-видимому, ухудшалось. Но некоторые специалисты
думают иначе. Но даже те, кто утверждает, что с
экономическим ростом материальное потребление низших
слоев улучшалось, признают, что распределение
доходов, вероятно, было в этот период менее равномерным^.
Поэтому вполне возможно, что опыт Японии
с 1880 по 1925 г. подтверждает тезис Казнеца
о взаимозависимости хозяйственного роста и неравенства
в доходах на ранних стадиях экономической
модернизации. После 1925 г. и из-за милитаризации
экономики в 30-е годы имел место общий спад в уровнях
потребления.
Для периода после второй мировой войны картина
более ясная, что вовсе не удивительно^. Наблюдался
огромный и очень быстрый подъем потребления практически
на всех уровнях японского общества, разительное
повышение материальных условий жизни.
Что же касается распределения доходов, то в 1955 г.
оно выглядело примерно так же, как и в Соединенных
Штатах. И вновь быстрый экономический рост в Японии
в послевоенный период подтверждает вывод Казнеца:
между 1956 и 1971 гг. доля от общего дохода
20% населения низших слоев упала с 7,2 до 3,8%, а
вот доля верхних 20% возросла с 39,6 до 46,2%. Грубо
говоря, богатые извлекали выгоду за счет бедных.
С тех пор, однако, происходило выравнивание в соответствии
с тезисом Казнеца. Сегодня Япония в вопросе
равенства доходов выглядит лучше, чем передовые
западные страны. В 1977 г. коэффициент соотношения
доходов между 20% высших и низших слоев населения
Японии составил 4,1. Для сравнения в Соединенных
Штатах этот коэффициент в 1972 г. был равен
9,5; в Швеции (1972) - 5,6: в Великобритании
(1979) -5,4. Чтобы проиллюстрировать, как обстоит
дело в Японии в сравнении с менее развитыми странами,
достаточно сказать, что на Филиппинах этот коэффициент
в 1971 г. составил 14,6. С точки зрения
общего понимания динамики распределения доходов
Япония, безусловно, подтверждает предположение о
том, что это распределение происходит под влиянием
сил, на которые лишь в ограниченной мере может воздействовать
государство. Сравнение со Швецией и
Великобританией - особенно яркий пример. Япония
в этом отношении выглядит лучше, хотя фактически
не проводит никакой перераспределительной
политики.
Неудивительно, что экономический бум в послевоенный
период существенно затронул японскую классовую
структуру^ ^. Произошла массированная и
стремительная урбанизация, которая сопровождалась
упадком традиционных форм социальной организации.
Перед второй мировой войной всякий японский
город большей частью представлял собой тесно сплоченные
"соседствующие деревни"; после войны связи
ослабли, хотя если сопоставлять с Западом, то можно
заметить, что прежние отношения близкого соседства
продолжают оставаться социальной реальностью даже
в крупнейших японских городах. Сократилось
число традиционных больших семей. Между тем многие
специалисты утверждают, что солидарность, определявшаяся
прежде родственными узами крупных семей,
перенесена теперь в другие общественные институты,
и прежде всего к месту работы. У японцев
появилось чувство, что они живут в "массовом обществе"
и принадлежат к среднему сословию. Японские
социологи даже придумали для данного феномена и
пустили в оборот выражение "среднее массовое общество".
Что же касается социальной мобильности,
то ее интенсивность сравнима с той, которая характерна
для западных стран.
Таким образом, если оставить в стороне спорный
вопрос о том, что произошло в период Мэйдзи, то
можно сказать, что современная Япония не дает оснований
для модификации ранее высказанных предположений,
касавшихся динамики распределения доходов
и классовой мобильности в условиях индустриального
капитализма. В отношении первого из названных
факторов "четыре маленьких дракона" представляют
любопытные свидетельства.
Южная Корея является своего рода промежуточным
случаем^. У нее, несомненно, наиболее равномерное
распределение доходов, чем в других развивающихся
странах. В 1974 г. коэффициент разницы в
доходах между 20% верхних и нижних слоев населения
равнялся 8,0, то есть был хуже, чем в Японии, но
лучше, чем в Соединенных Штатах. Существуют убедительные
факты, которые показывают, что неравномерность
в доходах в Южной Корее уменьшилась
между 1968 и 1972 гг., то есть на довольно ранней
стадии быстрого экономического роста. Вместе с тем
история распределения доходов показывает, что оно
было подвержено заметной флуктуации. Главная про191
блема - разрыв в доходах городского и сельского
населения. Этот разрыв увеличивался до 1970 г., но
затем между 1970 и 1974 гг. был ликвидирован.
Столь удивительная перемена обусловливалась двумя
причинами: крупномасштабной миграцией в города
(прежде всего в Сеул и Пусан) и высокими заработками
в этих регионах, что позволяло часть заработанных
денег посылать в деревню, а также повышением
доходов фермеров в результате государственной политики
дотаций на сельскохозяйственную продукцию.
Опыт Южной Кореи в известной мере противоречит
тезису Казнеца, и его нужно считать своего рода
мягким несогласованием. Более значительным случаем
для этой проблемы следует считать Тайвань. Здесь
можно обнаружить убедительные и хорошо задокументированные
факты, которые начисто опровергают
этот тезис^. В 50-е годы распределение доходов на
Тайване ничем не отличалось от ситуации, характерной
для менее развитых стран. Но затем в течение
двух десятилетий быстрого экономического роста положение
существенно улучшилось. С 1964 по 1979 г.
доля дохода 20% беднейших семей возросла с 7,7 до
8,6%, а доля 20% наиболее богатых слоев уменьшилась
с 41,1 до 37,5%. Другими словами, вопреки тезису
Казнеца, в период ускоренного экономического
роста бедные богатели быстрее, чем богатые, хотя
должно было бы происходить обратное. В конце 70-х
годов распределение доходов сохранялось на одном
уровне. Коэффициент различия в доходах между ' /5
верхних и нижних слоев населения теперь уже составлял
4,2 - 4,3; практически он сравнялся с коэффициентом
Японии и стал ниже, чем в основных западных
государствах.
Ликвидация на Тайване крайней нищеты, свойственной
"третьему миру", также подтверждается убедительными
фактами. Средняя продолжительность
жизни увеличилась с 58,6 года в 1952 г. до 70,7 года
в 1978 г. Неграмотность снизилась с 55% в 1946 г.
до II, 2% в 1978 г. Аналогичные драматические улучшения
произошли и в вопросах калорийности рациона
питания, жилищных условий и использования современных
бытовых приборов. И хотя многое из указанных
перемен можно вполне справедливо отнести на
счет "экономического чуда", в немалой степени этому
способствовали и предприлятые правительством шаги.
Одной из наиболее важных мер была земельная
реформа. Она создала новый класс фермеров - землевладельцев
и таким путем обеспечила распределение
собственности, что в свою очередь быстро повлияло
и на распределение доходов. В результате число
семей, владеющих фермами средних размеров, возросло
с 46% в 1952 г. до 76% в 1 960 г., а количество
арендаторов соответственно сократилось с 38 до
15%. В этот период аграрной революции правительство
всячески поощряло образование фермерских ассоциаций
и позаботилось о помощи в виде развития научных
исследований, пропаганды новых технологий и
предоставления кредитов. Через налоговую политику
и с помощью других мер администрация стимулировала
механизацию трудоемких работ. Кроме того, как и
во всех других странах Восточной Азии, о которых
здесь идет речь, правительство Тайваня организовало
систему всеобщего образования, которая базировалась
строго на принципах личных способностей. Социальная
мобильность оказалась очень высокой, если
сопоставлять с другими странами аналогичного уровня
индустриализации, причем очень важным фактором,
определяющим продвижение вперед, стало именно
образование^.
Противоречащие тезису Казнеца данные с Тайваня
интригуют и породили множество комментариев.
Симпатизирующие тайваньскому режиму специалисты,
конечно же, вменяли в заслугу его правительству
и относительно высокую степень выравнивания доходов
населения, и удачное сочетание быстрого экономического
роста с повышением социальной справедливости.
Сопоставление с Южной Кореей совершенно
определенно говорит о том, что сыграла свою положительную
роль и земельная реформа, сопровождавшаяся
различными другими мерами, нацеленными
на улучшение условий жизни в деревне. Однако сравнение
с двумя городами-государствами, где не могло
быть земельной реформы, ставит под сомнение высказанные
выше суждения, ибо оба эти государства
также четко демонстрируют неправомерность эффекта
Казнеца.
7-160 193
Возьмем Гонконг. Между 1966 и 1976 гг., то есть
в период наивысшего экономического роста, доля
20% людей из низших слоев населения в совокупном
доходе возросла с 4,7 до 5,3%, а доля 20% представителей
высших кругов гонконговцев упала с 58 до
50,1%^. Общая картина постоянного уменьшения неравномерности
дохода как раз в период самого высокого
экономического роста, за которым последовало
выравнивание темпов, явно противоречит тезису Казнеца.
Имели место и обычные для стран Восточной
Азии увеличение средней продолжительности жизни,
улучшение систем здравоохранения и образования, а
также жилищных условий, чему, несомненно, способствовали
и отдельные меры, предпринятые правительством,
которое, к примеру, построило гигантские жилые
комплексы, чтобы разместить массы нуждавшихся
беженцев и других бедных жителей колонии. Вместе
с тем наблюдалась и весьма высокая социальная
мобильность, когда значительные группы людей пошли
работать в промышленность и стали получать
большую заработную плату. Это также способствовало
выравниванию доходов населения.
А теперь возьмем Сингапур. Между 1966 и 1973 гг.,
то есть опять же в период наивысшего экономического
роста, наблюдалось снижение так называемого коэффициента
Джини (которым обычно измеряют степень
фактического неравенства в распределении доходов)
до уровня 8,2-9,1% - картина прямо противоположная
эффекту Казнеца^. Объясняют это,
как правило, теми же причинами, что и в случае с
Гонконгом, - сочетанием правительственных мер (гигантским
жилищным строительством, в результате чего
большинство населения проживает теперь в возведенных
государством домах) и свободным от вмешательства
администрации экономическим развитием.
Представленные "четырьмя маленькими драконами"
факты относительно зависимости экономического
роста и распределения доходов вынуждают пересмотреть
некоторые общие представления, сложившиеся
на основании исследования истории Запада. На
данной стадии еще невозможно ответить на вопрос о
том, в какой мере во всем этом заслуга правительственной
политики. Но одно не вызывает сомнений: к
такому результату привели вовсе не меры по преднамеренному
перераспределению богатств, ибо ни одна
из четырех администраций подобной политики не проводила,
и для всех четырех стран характерна слаборазвитая
государственная благотворительность. На
роль причинных факторов могут, правда, претендовать
другие административные меры, связанные
прежде всего с земельной реформой, жилищным
строительством, образованием.
Какой-нибудь экономист может указать на налоговую
политику этих режимов, направленную на поощрение
сбережений и инвестиций. Безусловно, четыре
государства обеспечили благоприятную атмосферу
для капиталистического предпринимательства. Но не
исключено, что кто-то пожелает определить в качестве
причин социальные и культурные факторы, находящиеся
за пределами воздействия правительств. Все
эти государства (а к ним можно добавить и Японию)
находятся в орбите китайской цивилизации с целым
набором общих традиций и социальных институтов,
которые могут иметь прямое отношение к экономическим
показателям. О такой возможности мы очень
скоро поговорим. А сейчас, однако, допустимо сформулировать
несколько предположений^ которые войдут
в число гипотез, представленных в данной книге.
1. Восточная Азия подтверждает превосходство
производительных сил индустриального капитализма.
2. Восточная Азия подтверждает преобладающую
способность индустриального капитализма поднимать
уровень материальной жизни больших масс людей.
3. Восточная Азия подтверждает положительную
связь между индустриальным капитализмом и возникновением
классовой системы, для которой характерна
относительно открытая социальная мобильность.
4. Восточная Азия опровергает предположение,
что на первых этапах экономического роста в условиях
современного капитализма должно непременно
увеличиваться неравенство в распределении доходов,
но она подтверждает, что при дальнейшем экономи7"
ческом росте распределение доходов стабилизируется,
С учетом последней гипотезы важно подчеркнуть,
что она никоим образом не отрицает значения тезиса
Казнеца в той мере, в какой он был подтвержден фактами,
известными из стран Запада и других частей
света, а также не отрицает объяснения эффекта Казнеца
с помощью экономических и демографических
факторов, присущих процессу индустриализации.
Другими словами, свидетельства стран Восточной
Азии не требуют отбросить как ненужную достаточно
обоснованную мысль о том, что в принципе модернизация
сперва приводит к увеличению неравенства в
доходах, а затем следует их выравнивание. Тайваньский
экономист Шерли Куо пишет довольно осторожно:
"Вполне возможно, чтобы экономический рост сочетался
с улучшением распределения доходов на каждом
этапе перехода от колониализма к современной
развитой экономике" ^. Когда говорится "вполне возможно",
то немедленно встает вопрос о допустимости
повторения этого сочетания в других частях развивающегося
мира. Ответ зависит от того, как станут объяснять
восточноазиатское исключение из правила -
будь то с помощью особенностей правительственной
политики, социально-культурных факторов или в силу
благоприятных обстоятельств (если использовать китайское
выражение), преобладавших в переходный
период.
Наиболее важный вопрос в нынешней теории развития
касается возможности повторения восточноазиатского
"экономического чуда" в других местах, за
пределами западного мира. И его ставят не только
ученые-теоретики. Многие государственные и политические
деятели стран "третьего мира" в поисках модели
развития обращают свой взор к Японии и другим
странам Восточной Азии с процветающей экономикой.
Они не сомневаются в том, что повторение "успеха"
возможно и в других регионах. Жаль, что эту
мысль в данный момент невозможно безоговорочно
ни подтвердить, ни отвергнуть. Правда, был выдвинут
ряд аргументов против этого предположения, что в
свою очередь служило признанием исключительности
восточноазиатского опыта.
Некоторые исследователи доказывали, что 60-е
годы явились периодом необычайной открытости
международной торговли с достаточным свободным
пространством для "агрессивных" новичков. Однако,
подчеркивали они, подобный благоприятный случай
вряд ли повторится когда-нибудь еще. И в самом деле,
есть опасность, что само существование ряда динамичных
государств в Восточной Азии может оказаться
препятствием для стран, только вступающих в
международную торговлю, - просто не будет больше
места для "других Тайваней", то есть для новых, ориентированных
на экспорт экономик восточноазиатского
типа. При
...Закладка в соц.сетях
