Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
...яками, свойственными городу
Прославлю со дня основания его.
- Извините, но...
- Нет уж, это вы, пардон, но...
- Но я уполномочен своим командиром...
- ...обладая старшинством в чине и являясь таковым и в должности...
- Господа офицеры, я приказываю! - багровел жандармский полковник. - Когда враг
не сдаётся, его...
Не столь важно, что он хотел этим сказать, сколь то, что два поручика настолько взаимно
разобиделись, что, повернувшись спиной к жандарму, а заодно и к баррикаде, направились
выяснять отношения с глазу на глаз. Полковник в отчаянии сунулся было к солдатам; те
глядели преданно согласно уставу, но согласно тому же уставу и бровью не повели, поскольку
их собственные командиры никаких команд не подавали.
- Ваше высокоблагородие, да там, за рухлядью, поди, и нет уж никого, - сказал
немолодой, но старательный жандармский унтер. - Разбежались они, поди, после первого
залпа. Дозвольте с охотниками...
- Вперед, братец! - с облегчением выдохнул полковник.
Двадцать два братца - в голубом, серо-полицейском и даже в цивильном - с
револьверами в руках решительно двинулись к баррикаде. Когда до нее оставалось шагов
пятнадцать и полковник уже начал радостно улыбаться, репетируя про себя ту ядовитую,
полную горького сарказма и убийственного остроумия фразу, которую он непременно должен
был сказать сейчас идиотам-поручикам, молчаливая преграда вспыхнула вдруг короткими
огоньками и сухая револьверная дробь рассыпалась в воздухе. Шестнадцать братцев с
непостижимой быстротой очутились за углом ближайшего сарая, трое ринулись в разные
стороны, а еще столько же уже и не рыпались.
- Сидят, ваше высокоблагородие! - прохрипел унтер, прискакавший на одной ноге. -
Дозвольте в лазарет, как я есть раненный на службе государю-императору.
- Господа офицеры! - в отчаянии закричал жандарм. - Это что же такое, господа? Не
заставляйте меня писать на имя его высокопревосходи...
Он обнаружил поручиков возле бочки, на днище которой старший в чине ловко метал
карты.
- Штосс, - пояснил он. - Соперник загадал на двух брюнеток.
- На Розу Треф и Гесю, что у мадам Переглядовой, - вздохнул младший. - Если
повезет, я командую всеми армейскими силами. Кстати, полковник, кто это стрелял сейчас?
Маневрируете, что ли?
Так обстояли дела внизу; полурота же, приведенная фельдфебелем на Верхнюю улицу,
невероятно вдохновила застоявшихся жеребцов Изота: толпе, то бишь сходбищу, потребны не
командиры и вожди, а сила и безнаказанность. Пристенковские жеребчики поперли на
баррикаду, едва завидев солдат; фельдфебель и Изот благоразумно отстали, почему и
сохранили свои жизни: защитников было очень мало, но Сергей Петрович заранее приказал
стрелять только прицельно.
- Толпу можно остановить двумя способами: либо залпом на авось, но залп должен
прозвучать впечатляюще; либо огнем наповал - по самым шустрым и горластым. Это наш
способ, а поэтому прошу заранее выбрать цель и стрелять без промаха: времени на перезарядку
нам не дадут и в живых, судя по всему, не оставят.
Из пятерых защитников промахнулись двое: неопытный Вася, рванувший спусковой
крючок, и многоопытный отставной поручик, наделавший своим древним оружием много дыма
и шума. Прибытков и Белобрыков уложили своих мгновенно, а Коля чуть завалил ствол: его
жертва корчилась на земле и орала.
- Эй, банда! - крикнул бурский волонтер. - Заберите раненого. Даю слово, что не
будем стрелять! Трое доброхотов, пригнувшись, добежали до подбитого, волоком оттащили за
угол. Борис презрительно усмехнулся:
- Играем в благородство буров, Сергей Петрович?
- Никогда не берите на вооружение жестокость, Борис Петрович. Революция должна
быть милосердной.
- И особый урок милосердия нам преподала Великая Французская революция на
примере, скажем, мадам Ламбаль, не так ли?
Коля не принимал участие в диспуте. Молчал, невпопад улыбался и скверно стрелял,
потому что никак не мог выбросить из памяти клумбу с георгинами. "Жаркая ты моя, - думал
он, тихо улыбаясь. - Наплевать нам на батюшку: жена ты мне перед Богом, и увезу я тебя
по-цыгански, если старик заартачится... А с другой стороны, может, я насильник? С одной
стороны, она не отбивалась и целовалась, а с другой - ревела белугой: это как понимать? И,
может, послать Бориску на переговоры с чертовым мельником, когда окончится вся эта
заварушка?.." Понятное дело, что при таких мыслях было совсем не до прицельной стрельбы, и
Коля регулярно заваливал ствол, виновато посматривая при этом на строгого командира.
Но и командир был сегодня весьма рассеян. Нет, он все замечал, все удерживал во
внимании, но в то же время испытывал странное чувство раздвоенности. Стреляя, он думал, что
напрасно написал столь откровенно Оленьке Олексиной; распоряжаясь обороной, вспоминал о
ее рассудительности; распределяя людей, подсчитывал, сколько раз видел ее и чем была
замечательна каждая встреча. Особенно одно свидание. Весной: на Пушкинской цвели
каштаны. После литературного вечера, где разгорелся спор между ним и остальными, потому
что он тогда позволил себе зло высмеять наивность доброго русского либерализма, умеющего
красиво и прочувствованно говорить слова и решительно не желающего заниматься делом. Оля
молчала во время спора, а он хотел понравиться и говорил красиво и иронично. А кончилось
тем, что она впервые попросила проводить ее, но попросила, приказав, и он с радостью
подчинился. И был вечер, и цвели каштаны, и шуршали шелка.
- У меня была тетя Мария Ивановна, она погибла еще до моего рождения. Знаете, как
она погибла? Она ждала губернатора с бомбой. Дурной был губернатор, приказывал избивать
политических, преследовал их семьи. И она ждала его, а когда показались сани, швырнула
бомбу. А в санях рядом с губернатором в тот день ехали внуки, мальчик и девочка. И тетя,
увидев их, упала на бомбу сама.
- Это благородно.
- А вы утверждаете, будто нашу интеллигенцию надо учить действовать. Она умеет
действовать, когда это необходимо.
- А кто же определяет необходимость?
- Кто? - Оленька нахмурилась, а Сергей Петрович почувствовал, что у него есть
сердце. - Честь. Благородство. Чувство долга. Мой сановный отец запретил упоминать имя
своей собственной сестры в нашем доме, а я как-то пробралась в его кабинет и увидела там
портрет моей тети Марии Ивановны Олексиной. Она была красавица!
- Она была народоволка.
- Господи, господи, как вы любите ярлыки! - Оля остановилась специально только для
того, чтобы сердито топнуть каблучком. - А люди - всегда люди, и они хотят...
- Есть.
- Это вы так считаете, вы, социал-демократы! И это совершенно неправильно, потому
что люди прежде всего хотят справедливости. Человек потому и человек, что страдает от
отсутствия справедливости больше, чем от отсутствия хлеба.
- Если при этом у него есть мясо. Или, по крайности, рыба.
- Вы... вы несносный. Несносный!..
Боже мой, ему доставляло гигантское наслаждение злить ее. Зачем? Почему! "Боже мой,
как несовершенен человек!" - угнетенно думал несостоявшийся бакалавр, без промаха
всаживая пулю в какой-то котелок, бегущий на него с револьвером явно служебного образца.
Из всех молодых защитников баррикады двое думали о возлюбленных, а двое о них не
думали. У Васи Солдатова таковой не было, а у Бориса Прибыткова была, но в то роковое утро
любовь в душе его потеснилась, уступая дорогу ненависти. И вместо прекрасного женского
облика ему виделась круглая, добродушная и всегда небритая физиономия и слышался
знакомый с детства голос: "Гляди, Бориска, червячок ползет. Не трожь: все мы на что-то
нужны, все кому-то пригодимся, и нам друг без дружки никак невозможно".
Филя Кубырь был единственным, кого любил Прибытков. Конечно, он любил и свою
тихую, работящую мать, он любил с оттенком скрытого презрения и жалости, поскольку еще в
детстве узнал и о ее прошлом - естественно, не на Успенке, - и о собственном незаконном
появлении на свет. Он всегда боялся, что ему укажут и на мать, и на собственное
происхождение, все время ожидал тыкающих перстов и улюлюканья в спину и поэтому всех
сторонился. Всех, кроме Фили, сказавшего ему, еще совсем маленькому: "Все люди - родные
родственники, Бориска. Все - что в Крепости, что у нас, на Успенке, что в Пристенье - друг
другу сестрички и братики. Это они играют, будто чужие, и я с ними играю. Они любят играть,
люди-то, как все равно что дети. В чины да в звания, в денежки да в почет, в чужих да в
незнакомых, и жалко мне их всех. Жалко!"
Убили самого доброго, самого бесхитростного и самого незлобивого человека, какого
только встречал в своей короткой жизни Борис Прибытков. Он был готов допустить, что
встретит и бесхитростных и незлобивых, но твердо знал, что такого, как Филя Кубырь, не
встретит никогда, и сейчас, в это первое утро, думал о мести, мечтал о мести и сам себе давал
слово беспощадно и жестоко мстить за бессмысленное это убийство. В сердце его и так было
мало места для любви, но и то крохотное местечко он отныне уступал ненависти навсегда.
Любопытно, что в тот первый день Крепость вела себя так, будто ничего не происходит.
Впоследствии досужие умы усмотрят в этом знак угасания исторического духа Крепости, ее
усталостный надлом и даже духовное вырождение, но это не так. На самом-то деле все было
куда как просто: Крепость не поняла происходящего. Не могла еще представить себе, что
какой-то шум на глухой окраине способен потрясти сами основы города Прославля, в том числе
и основу основ - саму Крепость. И губернатор старательно изображал спящего по этой же
причине, и сама Крепость целые сутки изображала спящую - если не дремала и в самом
натуральном виде, - хотя к вечеру, правда, начала говорить. К вечеру потому, что, несмотря на
все негодующие крики ("Позор!"), Петр Петрович встретился с губернатором - кстати, без
всякой делегации - на торжественном ужине по поводу рассмотрения проекта возведения в
городе Триумфальной арки в связи с трехсотлетием правящей династии. Не проекта самой
арки, а проекта возведения, то есть проекта проекта, так сказать. Этот проект проекта
обсуждался в небольшом кругу за легким ужином с французским вином, поставленным
господином Мочульским прямиком из собственных
подвалов, но зато с натуральными этикетками то ли из Шабли, то ли из Совиньона. В
открытые окна вливалась приятная прохлада и далекая пальба, что придавало дружескому
застолью особую пикантность.
- Право, господа, будто на охоте, - как всегда остроумно и жизнерадостно отметил пан
Вонмерзкий. - Выстрелы будоражат аппетит и способствуют току крови. Право, совсем как на
охоте.
- Дичь несем, и вправду, как на охоте, - нахмурился вдруг Белобрыков, вспомнив
утренний негодующий крик, рванувшийся из собственных уст. - Но ведь не половцы на сей
раз льют прославчанскую кровь, не монголы и даже не турки! Что на это скажет его
высокопревосходительство? Как трактует он причины сего вопиющего инцидента и какие
выводы в связи с этим напрашиваются сами собой? Негоже прозябать нам на задворках
истории, господа! Хватит, хватит и хватит! Если началась стрельба, значит, кто-то взвел курок.
Вы задумывались над этим, ваше высокопревосходительство? Не пора ли нам вспомнить, что
мы отстаем от Европы как в сфере технического прогресса, так и в сфере чистого разума?
Позорное поражение от азиатов доказало этот тезис, господа! Увы, доказало!
Поняли, о чем говорил уважаемый Петр Петрович? И я нет. Это и означает ныне
позабытый глагол "витийствовать". Витийствовать - значит переливать из пустого настоящего
в порожнее будущее, а что переливать и зачем, этого не знает и сам витийствующий. Во всяком
случае, тогда еще не знал: переливали вполне чистосердечно. Тогда наши предки и впрямь
жили, как на охоте: несли дичь и с удовольствием слушали выстрелы.
Не так уж важно, что ответил взволнованному Петру Петровичу его
высокопревосходительство: важно, что ничего не сделал. Отдав свирепое приказание
("Рразогнать!"), он опять словно бы задремал, предоставив событиям идти своим чередом.
Сейчас трудно понять его логику, но если представить себя руководителем целой губернии, в
которой вдруг возникли какие-то там беспорядки, то кое в чем можно разобраться. В самом
деле: доложить в верха? А если обвинят в отсутствии личной инициативы? Не докладывать в
верха? А если спросят, почему это вы не докладываете, когда почти уж бунт? Подавить все и
всех на свой страх и риск? А ну, как там, на верхах, углядят в этом стремление к
самостоятельности? Нет, что ни говорите, а власть - дело коварное. И в ней главное -
говорить и ничего не делать: само все образуется. Тем более что граф Толстой Лев Николаевич
утверждает, что исторические процессы не зависят от исторических личностей, и это его
утверждение, между прочим, разрешено цензурой.
Вот почему все само собой и отложилось до утра. И на Нижних улицах, и в
губернаторской голове, и на Верхней баррикаде, и во всем городе Прославле. Изот увел свою
ораву в пристенские кабаки и притоны, жандармский полковник, люто переругавшись с двумя
поручиками, уехал домой; командиры рот приказали фельдфебелям бдеть и тайными тропами
направились в "Дилижанс", дальновидно послав денщиков сказать домашним, что ночевать
они не придут в связи с открытием боевых действий. Однако кабаре оказалось закрытым, и
поручикам теми же тропами пришлось перебазироваться в полное пыли, плюша, бенедиктина,
скуки и зависти заведение мадам Переглядовой.
- Эта Розка много о себе воображает, - сказала мадам, выйдя к дорогим гостям. - Вы
думаете, она закрылась на святки, Пасху или на уборку? Она закрылась из какой-то
солидарности, и сама так сказала. От нее была Дуняша, и через Дуняшу эта нахалка сказала, что
мы должны закрыться тоже и не обслуживать из солидарности. Как вам это все нравится?
- Гесю, - сказал любитель брюнеток.
- Я думаю, завтра все рассеется само собой, - сказал старший в чине. - С Верхней
улице ушли возмущенные обыватели. Если бунтовщики догадаются к утру разбежаться, я
спокойно отведу свою роту в казармы.
- Куда это они вам разбегутся? - пренебрежительно спросила Переглядова. - Это же
все друзья-приятели Розки. Арестуйте ее - и она вам все выложит про солидарность. И про
бандита Прибыткова, и про цыгана, и про студента...
- Росю, - решительно перебил старший. - Мадам, вы ничего не говорили, а то, боюсь,
вам придется прикрыть заведение за отсутствием приличной клиентуры. Шлите Росю, Гесю,
шампанское и забудьте о фамилиях. Армия не любит доносчиков.
Уязвленная мадам пошла исполнять заказ. И - кто знает! - может, наутро и впрямь все
бы завершилось так, как предполагал старший в чине, да аккурат в это время судьба привела в
заведение разобиженного Изота с кучей приятелей в разной степени опьянения. Они шумно
расположились в большой зале, через которую лежал путь мадам, сопровождающей заказ.
- Вот кто мне нужен! - заявил Изот и схватил Росю за руку.
- Это невозможно, Рося занята. - И хозяйка объяснила, кем именно занята Рося.
- И это вместо того, значит, чтоб защищать отечество от врага внутреннего! -
возмутился Изот, потерявший сегодня друга исключительно из-за армейского равнодушия. -
Вон их отсюда! Они с цыганами, студентами и евреями бороться государю-императору
присягали, а не с Гесей и Росей! На передовые позиции их! Силой доставим!
- На позиции! - рявкнули приятели, находящиеся в разной стадии опьянения. - Силой!
Напрасно перепуганная мадам и решившие заплакать девочки умоляли изотовских
дружков, хватая их за руки и даже норовя сесть на колени. Яростной волной женщины были
сметены, и к офицерам вместо ожидаемых Геси да Роси вошли совсем не ожидаемые и далеко
не роси да геси. Как на грех, сабли и револьверы были сданы вышибале; офицеры отважно
оборонялись мебелью, подсвечниками да бутылками шампанского, но силы были неравны.
Побоище, вошедшее в историю города под названием "Битва за Гесю и Росю" (истинная
причина, как мы видим, осталась для исследователей невыясненной), закончилось тем, что
порядком помятых поручиков выбросили в окно на темную пристенковскую улицу. Лаяли
бездомные собаки и ценные псы, пилила пьяная гармонь, вопила нетрезвая баба, и где-то кто-то
кого-то бил. Офицеры поднялись с земли и одновременно воскликнули:
- Мщения!
И без оружия, фуражек и портупей помчались к своим отрядам: младший - к Нижним
улицам, старший - к Верхней. Их вела чистая, ясная, холодная и сверкающая, как горный
хрусталь, идея: во главе солдат взять штурмом заведение и жестоко, беспощадно наказать
Изота и его приятелей. Они рисовали в головах картины пыток, изощренных допросов и
жалких, унизительных слез, с чем и добежали каждый до своих солдат.
- Братцы, на помощь! Фельдфебель, общая тревога!
И с тем... И здесь следует сказать о некой почти мистической особенности
прославчанской души, которую просвещенная Европа так и не смогла постичь, уразуметь или
понять хотя бы на двадцать процентов. Тайне души прославчанина и абсолютной
непредсказуемости его поступков посвящали бессонные ночи и прекрасные книги светлые
гении отечественной литературы, о них писали монографии философы и психологи, юристы и
историки, богословы и искусствоведы, но и по сей день загадочная прославчанская душа
остается таковой для всего просвещенного мира, в том числе и для нас, прямых потомков
легендарных прославчан. Сейчас поступки их уже не поддаются логическому толкованию,
поскольку поступки остались, но логика давно изменилась, давно уж не та, какой была на заре
нашего усталого столетия.
- Фельдфебель, общая тревога! Вперед, братцы! - заорали независимо друг от друга оба
битых поручика и... И, вместо того чтобы спешить к заведению мадам Переглядовой, повели
своих солдат на штурм мирно дремавших баррикад.
Представляете, ночью? Представляете, без всякого повода? Представляете, атакуя, так
сказать, в обратном желанию направлении? Есть тут логика? Есть, но прославчанская. Ныне
забытая настолько, что выглядит уже как бы и не логикой, а черт знает чем. Самодурством
самодержавия выглядит или - и того хуже - самодержавием самодурства.
Поднялась пальба, кутерьма и суматоха. Улицы Успенки сроду не освещались, тьма
стояла египетская, а солдаты были издалека, чуть ли не из Самарской губернии. Говорят, что на
Нижних улицах вообще никого не было: дружинники Амосыча давно уже сладко спали в своих
постелях. Но уличная баррикада начала века - это всякая дрянь, наваленная поперек улицы.
Если вы вздумаете в кромешной мгле с полной солдатской выкладкой да еще и с ружьем в
руках лезть на нее, то защиты она не потребует. Она в темноте, так сказать, самозащитна:
наступите, к примеру, во тьме на зубья грабель - что вы получите? Вы получите шишку на лбу
величиной с картофелину и фейерверк из глаз. Вот это и получили солдаты младшего поручика
при штурме Нижней баррикады. Куда-то проваливались ноги, что-то падало на голову, сосед,
оступившись, ширял соседа штыком под ребро, и сами собой стреляли винтовки. Добавьте к
этому треск, грохот, вопли перепуганных солдат, на которых вдруг сваливается старый рыдван
размером с баню, стоны покалеченных и бестолковую пальбу, и вам станет ясно, что
семнадцать раненых, четверо пропавших без вести и один убитый неизвестно кем - еще
сравнительно небольшие потери. Могло быть хуже.
Рота, атакующая Нижнюю баррикаду, продвинулась до старого шкафа, то есть
приблизительно на одну четверть высоты, и отступила на прежние позиции. Рота старшего
поручика оказалась более удачливой (или неудачливой): преодолев невероятный хлам и
потеряв в нем треть личного состава, она взобралась-таки на вершину, но ее победное "ура!"
заглохло во внезапном, а потому и стократно возросшем грохоте. Бессонный Гусарий Уланович
подстерег-таки басурманскую ночную вылазку и шарахнул по супостатам из древней своей
берданы.
- Орлы, к бою! Не посрамим...
Остатки роты выбили из строя при паническом бегстве с вершины баррикады: говорят,
что подобного треска, матерщины и грохота Успенка не слышала никогда. Разгром был полным
и окончательным, о чем оба командира и донесли вышестоящему начальству с армейской
прямолинейной правдивостью: "...при внезапной ночной атаке противника силами, далеко
превосходящими те, что были в моем распоряжении..." Потери требовали красноречия и
аргументов; красноречие еще можно было сыскать, но что касается аргументов, то далее
"всеобщего бунта черни" дело убитого офицерства не пошло. Но именно этот почти
суворовский лаконизм и пробудил наконец власти от сладостной дремы, и ровнехонько через
сутки перед каждой из баррикад было сосредоточено уже по батальону: дальновидный капитан
Куропасов вовремя ушел в долгосрочный отпуск "по болезни Отечества своего", как говорила
бабушка.
Однако если вооруженным силам порядка требовался приказ, то вооруженным силам
беспорядка никакого приказа не требовалось. Дружинники тотчас же вернулись на Нижнюю
баррикаду, а боевые соратники бравого Гусария Улановича заняли свои места на Верхней.
Кроме того, ночной штурм перебудил округу, а грохот солдатских батальонов поднял на ноги
вообще весь город Прославль. Короче говоря, оставаясь на своих местах, все возросло
многократно, многошумно и многоярусно, и при этом раскладе здоровым патриотическим
силам Пристенья места уже не нашлось. Не потому, что им указали не соваться, а потому, что
они сами больше никуда не совались: события запахли порохом.
Но что любопытно: в первый день всеобщей мобилизации боевых сил никаких боевых
действий не произошло. Командиры прибывших батальонов, озадаченные немыслимыми
потерями в таинственном ночном побоище, полдня изучали обстановку, а еще полдня
передвигали вверенные им войска для полнейшего охвата противника. Передвижение,
естественно, происходило в густонаселенном районе, в связи с чем то и дело возникало
множество непредвиденных осложнений. То кто-то решительно отказывался пропустить солдат
через собственный дом, то где-то солдаты неожиданно натыкались на несговорчивых (то есть
чересчур разговорчивых) женщин, то ломали чей-то забор, топтали чьи-то грядки, давили
чьих-то кур - словом, гвалт стоял такой, что ни о каком секретном маневре не могло быть и
речи.
- Соседи, солдаты забор рушат!
- Кума, поросенка твоего придавили!
- Куда, ирод, в картошку лезешь!
- Козу отвязали!
- А у меня в бане - девчонка моется...
- Караул!
- Давят!
- Жмут!
- Топчут!
- Ломи, Успенка...
Ломили в основном бойкие успенские бабы, поскольку в те наивные времена никакого
равенства еще не существовало и женщин арестовывать было как-то не принято. Солдаты и не
пытались этого делать, отбрехивались вяло, а пробиваться силой не решались, потому что там,
где на это решались, поднимался такой крик, в котором глохли даже унтер-офицерские
команды. Из бани полуголые бабенки выплеснули ведро кипятка прямо в чью-то старательную
физиономию; где-то кого-то огрели колом, троим порвал шаровары цепной кобель, на
фельдфебеля шестой роты напал бодливый козел, а унтер из девятой заблудился на сеновале,
откуда вылез через два часа сорок минут без ружья, ремня и левого сапога. И все кругом
визжало, хрипело, лаяло, мяукало, трещало, ахало, охало, стонало и вопило на всю Успенскую
гору.
Солдаты несли потери, переругивались с бабами, отбивались от собак, падали в ямы, но
все же медленно продвигались к цели. Вот-вот должны были пасть последние оплоты - два
порядка успенских домишек с сараюшками, собаками, бабами и пристройками - и войска
выходили в тыл баррикаде, что позволило бы взять ее защитников буквально голыми руками.
Нельзя сказать, чтобы защитники этого не понимали: все они понимали и, не теряя времени,
лихорадочно достраивали баррикаду со всех сторон. Им деятельно помогали успенцы мужского
пола, в то время как успенцы пола прекрасного всеми силами тормозили продвижение
противника. И все же, повторяю, солдатам удалось - с потерями, но без пальбы - преодолеть
сопротивление успенских амазонок: оставалось два порядка домов, последнее усилие,
чуть-чуть...
- Солдаты, остановитесь! С кем это вы связались, я вас интересуюсь? В чьи это дома вы
врываетесь без спросу, кого это вы толкаете и даже угрожаете оружием? Может, это турки или
японцы? Нет, это даже не евреи, солдаты! Это мирные люди, совсем даже такие, как вы, вы
меня слышите, обормоты? Или что на вас надели форму, вы перестали быть людьми? А где же
тогда вы оставили свою совесть? У себя дома, у папы с мамой? Так лучше сбегайте за ней, пока
не поздно!..
Никогда - ни до, ни после - не произносил Мой Сей столь пламенных речей. Он взывал
к совести мужчин в военной форме, к справедливости солдат и благородству офицеров. Он
гневно обличал жестокость, он требовал беспристрастного расследования. Наконец, он стыдил,
и, как это не покажется сегодня странным, именно призывы к совести, запихнутой в мундир,
сыграли решающую роль. Солдаты остановились, а пока доложили командирам, пока пришел
категорический приказ "Вперед!", пока он добрался до каждого солдата и этот солдат угрюмо и
неодобрительно принял его к исполнению, за спиной на редкость в тот день красноречивого
чернильного мастера выросла двойная женская цепь.
- Взялись под руки, сестрички! Все крепко взялись под руки!
Распоряжалась женской преградой медноволосая красавица с такими злыми зелеными
глазищами, что все слушались беспрекословно, хотя никто ее не знал. Только молодая жена
столяра Парамошина, которую он насмотрел себе в Садках и из Гундессы перекрестил в Галю,
чтоб ребеночек родился законным, ахнула:
- Песя?! Откуда ты взялась, Песя?
- Под ручки! Тесно! Плечиком к плечику! - продолжала медноволосая, не обратив
внимания на подружку не очень еще далекого детства.
А в самом деле, откуда она здесь, эта Песя или Роза, кто ее теперь разберет? Она же там, в
Крепости, в обители неги и утонченного разврата или в мещанской тиши собственного уютного
гнездышка. Она же... Да и рядом с нею уж не Дуняша ли с малпочкой Юзефа Заморы? Этого
же не может быть, скажете вы.
И, однако, если припоминаете, "Дилижанс" аккурат накануне оказался закрытым, из-за
чего
...Закладка в соц.сетях
