Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
...- Проверить.
- Будет исполнено!
- Впрочем, отставить, - вздохнул его высокопревосходительство. - Тут "Искра",
говорят, в Прославле объявилась, а вы все по старинке Герценом нас пугаете.
- Можем и на "Искру" проверить.
- Это кого ж, Гусария Улановича?
- Сергея Петровича, английского студента. "Искра"-то, между прочим, ваше
высокопревосходительство, и из Лондона долетает.
Двадцатый век сдвигал пласты и в сановных головах, в которых привычный - русский
все-таки! - Герцен с неохотой уступал место заграничному марксизму. Особые службы были в
этом отношении куда более гибкими и на запрос бдительного чиновника касательно студента
то ли Кембриджа, то ли Оксфорда Сергея Петровича Белобрыкова ответили быстро и
недвусмысленно:
"Дворянский сын Белобръгков Сергей Петрович во время пребывания в Англии, а также
Германии и Франции (последние - проездом) неоднократно встречался с русскими
политическими эмигрантами, интересовался работами Маркса, Энгельса, Бакунина, Лаврова,
Кропоткина и др. и подозревается в принадлежности к запрещенной партии социалистов..."
В мирном, уравновешенном, древнем, благонамеренном и многотерпеливом городе
Прославле запахло революцией, и запах сей принес в него свежий, крепкий, сухой и студеный
ветер нового столетия. Однако прежде чем повести речь о революции, сходках, знаменах,
маевках, листовках и выстрелах, я просто обязан рассказать все, что знаю о мадам
Переглядовой. Не занимательности ради и не клубнички для, а потому, что и сама мадам
Переглядова, и ее заведение были продуктами ушедшего девятнадцатого столетия; в новом веке
требовались иные методы, способы и темпераменты, а посему дни переглядовского заведения
оказались сочтенными самой Историей. Но поскольку как мадам, так и ее заведение оказали
известное влияние на молодое поколение города Прославля, на его взгляды, культуру,
просвещение и женский вопрос, то не поведать об этом было бы просто несправедливо.
Следует пояснить, что мадамов Переглядовых было две: мать и дочь, но
Переглядова-старшая ничем не повлияла на город Прославль. Начала она горничной у самого
господина Мочульского, владевшего двумя ресторанами ("Бристоль" и "Грёзы") в Крепости и
одним ("Париж") в Пристенье, а кроме того, гостиницами и ночлежными домами, которые и
являлись основой его дивидендов. Так вот, начав с горничной, Переглядова-старшая родила
дочь и умудрилась при этом сохранить расположение хозяина и даже хозяйки. Таков был
обычный путь наиболее сообразительных девочек с Успенки - Переглядовы когда-то жили
там, а потому не маме суждено было удивить город, произведя некоторое усовершенствование
в сфере самой древней профессии. Это сделала Переглядова-младшая, получившая от
господина Мочульского вместо фамилии некоторое образование и небольшой основной
капитал. Дочка не блистала особой фантазией, но кое-чего начиталась, кое-что повидала,
кое-чему научилась и основала в Пристенье кое-какое заведение с девочками без претензий.
Увы, мир меняется. Когда поезд уходит, пустеет перрон, а когда приходит, то это уже
другой поезд, как мудро заметил однажды Мой Сей. Двадцатый век предложил свои скорости,
и об этом первым узнала Крепость, когда пан Вонмерзкий явился в Благородное собрание,
улыбаясь куда глупее обычного.
- Чудо свершилось, господа, - поведал он странно блаженным голосом. - Сегодня я
расстался с бриллиантовым колье моей прабабки, урожденной Радзивилл, и подмахнул
Мочуль-скому вексель на пятнадцать тысяч из расчета семь процентов годовых, но я ни о чем
не жалею. Я счастлив, господа, счастлив, как гимназист, впервые погладивший дамскую ножку:
я удостоился тайны "Дилижанса"!
"Что? Где? Когда?" - закричали и зашумели все, надеясь на рассказ, а также и на имя
той, которая владела этой тайной. Но Вонмерзкий обвел всех высокомерным шляхетским
взглядом и сказал тоном коммивояжера:
- Следите за рекламой, господа. Следите за рекламой - это единственное, что мне
дозволено сообщить вам.
И очень скоро - и не где-нибудь, а в самой Крепости, да, да! - со всех тумб засверкали,
заиграли, забили в глаза типографские красочные афиши:
"УВИДЕТЬ И УМЕРЕТЬ!
ТАЙНА "ДИЛИЖАНСА"!
ТОЛЬКО ДЛЯ МУЖЧИН!
НОЧНОЕ КАБАРЕ "ДИЛИЖАНС"
ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНОЙ РО3Ы ТРЕФ!
Оплата по парижской таксе согласно официального курса
С дозволения ГУБЕРНАТОРА, ПОЛИЦИИ и ВОИНСКОГО НАЧАЛЬНИКА"
Утверждают, что указанные три должностных лица самолично изволили присутствовать
на генеральной репетиции, после чего и появилась указанная афиша. А само кабаре заняло
весьма укромно расположенный особнячок на тихой Садовой улице, перед которым днем и
ночью бессменно дежурил рослый городовой. Открытие было приурочено к дням
благопристойным, дабы не оскорбить ни церковь, ни присутствия, ни - боже упаси -
царствующую фамилию; в доме шла капитальная перестройка, а саму всемирно известную не
видел никто, кроме пана Вонмерзкого и трех должностных лиц. Так считал изнывающий от
тайны город Прославль, хотя было еще два человека - один в Пристенье, другой на
Успенке, - которые знали больше, но предпочитали помалкивать, исходя, правда, из разных
предпосылок.
Несмотря на чреду сверхгероев, открытую Колей Третьяком, подхваченную Бориской
Прибытковым и продолженную волонтером генерала Девета Сергеем Петровичем
Белобрыковым, они не затмили друг друга, а лишь как бы дополнили. По-прежнему весь город
восхищался подвигами Сергея Петровича, гимназистки пылали при одном воспоминании о
Бориске, а модные экипажи и наемные кареты притормаживали у настежь распахнутых ворот
кузницы, в которой звонко ворочал пудовой кувалдой Коля. Дамы под вуалями жадно
всматривались в черноту, где освещенный багровым светом горна и раскаленного железа играл
стальными мускулами до пояса обнаженный цыган. "Ах!.." - почти беззвучно шептали
прекрасные незнакомки и велели кучеру трогать. И всем было хорошо: дамы любовались, а
Коля ковал железо. Но как-то сложившийся ритуал поклонения был нарушен: очень юная особа
без вуалетки спрыгнула с коляски и смело шагнула в грохочущий ад.
- Вы Коля Третьяк? Велено передать.
Сунула в загрубелые чумазые руки глянцевый голубой конверт и исчезла, как дымка.
Коля извлек из конверта плотную бумагу, развернул и прочитал тут же при свете горна:
"КОЛЯ, В ПОЛОВИНЕ ВОСЬМОГО У ПРОЛОМА ВАС ЖДЕТ СЕГОДНЯ ЭКИПАЖ".
Записка полетела в огонь, а Коля снова взялся за молот, ибо решил, что это послание -
запоздалый вопль вдовьего сердца, которое грех обманывать. Но вместе со стуком и грохотом
одна здравая мысль стала постепенно вытесняться другой: а не желает ли таким хитрым
манером Изот Безъяичнов (племянник) свести с ним счеты за перебитый нос? Вот этого Коля
уже вынести не мог, а потому, загодя побрившись, помывшись и переодевшись, явился в
указанное место тютелька в тютельку, как сам граф Монте-Кристо.
За Проломом на Благовещенской и вправду ждала извозчичья коляска. Коля осведомился,
его ли ждут, получил подтверждение и бестрепетно уселся на пружинное сиденье. Сытый
рысак тихо взял с места, а Коля начал размышлять, сколько его может поджидать народу и кого
первого следует бить, дабы не посрамить чести Успенки и уцелеть самому. Он полагал, что его
с шиком промчат вдоль крепостной стены, а там вывернут либо к темным воровским притонам
Пристенья, либо в глухую и безлюдную Чертову пустошь за Крепостью, где летом
останавливались цыганские таборы, устраивались пикники и попойки и где ничего не стоило
вечерком пристукнуть человека. Однако рысак круто свернул к центру, перейдя на шаг при
подъеме, и вскоре остановился у небольшого вполне мещанского домика с геранью на окнах и
георгинами в палисаднике. Из домика вышла девица, что доставляла Коле весточку, молча
проводила в гостиную, обстановка которой была уютной, привычной и обычной, усадила в
кресло и удалилась. И тотчас же ей на смену вошла очень молодая особа с медными
разбросанными по плечам волосами, белой кожей, зелеными глазами и с такой змеиной, с такой
соблазнительной и пугающей грацией, что Коля расплылся в улыбке:
- Песя?!
- Увы. Песя умерла от горя, обиды и людского равнодушия, и если бы не вы, Коля, то не
родилась бы и Роза Треф. Я знаю, что вы не Мочульский, вы не берете процентов и вот вам
ровнехонько ваши сто рублей, но к ним - я.
- Но, Песя...
- Роза.
- Но, Роза, я как-то не очень люблю такие благодарности.
- Я продаюсь только за деньги, а отдаюсь только по любви, Коля, и потому я имела в
виду не себя, а своих девочек.
- Понимаешь, Роза, твои девочки шик, но в Пристенье завелась некая Шурочка, которая
так вертелась возле моей кузни, что у меня появились серьезные намерения.
- Коля, разве оттого, что Шурочка, даст бог, будет каждый день кормить тебя обедом, ты
не можешь разок сходить в ресторацию? Это только улучшает аппетит, что я тебе сейчас и
продемонстрирую. Девочки, шампанского и полный набор для спасителя маленькой Песи!
Девочки доставили шампанское и полный набор. Коля вернулся домой под утро, но
никому никогда ничего не рассказывал, унеся из маленького домика самые прекрасные
воспоминания и синюю, с золотым обрезом карточку, дающую право бесплатного
обслуживания в кабаре "Дилижанс" в любое время суток по наивысшему разряду.
А тремя днями позже лучшие рысаки города, принадлежавшие пану Вонмерзкому,
доставили его личный закрытый экипаж к дверям заведения мадам Переглядовой. Однако
вместо ожидаемого пана из экипажа вышла очень молодая особа в очень дорогих мехах, и
мадам ахнула ну совершенно так, как давеча ахнул Коля.
- Песя?!
- Мадам Переглядова, - холодно сказала гостья, - мое имя Роза Треф, и я прибыла в
этот город с единственной целью - разорить вас. Не будем обсуждать причин этой причуды:
примите ее, как удар молнии. Однако у вас есть шанс уцелеть. Вам интересно узнать об этом
шансе?
- Ты мерзавка и нахалка, - шепотом ответствовала мадам. - Я прикажу выбросить
тебя.
- И ровно через час ваше заведение будет опечатано: распоряжение о сем, подписанное
самим губернатором, лежит у меня и ждет движения. - Не ожидая приглашения, Роза уселась
в кресло, достала из сака коробку пахитосок "Клеопатра" и прикурила. - Думайте, мадам,
думайте.
- Чего ты хочешь? - задыхаясь от бессилия, спросила наконец Переглядова.
- Девочек. Вы будете абсолютно безвозмездно уступать мне самых красивых,
умненьких, а главное, случайно оступившихся девочек до того, как ваши завсегдатаи испортят
их. Если откажетесь, я гарантирую вам скорое и полное разорение, нищету и гнусную старость.
Если да, зовите Дуняшу: я увезу ее в знак утверждения нашего договора.
- Дуняша - самая красивая? - с презрением протянула мадам. - Или, может самая...
- Дуняша - единственное существо в вашем борделе, которое когда-то пожалело
несчастную Песю. Я, мадам, никогда не забываю своих долгов. Ни плохих, ни хороших. И
учтите, плохие долги я всегда плачу с очень большим походом.
Это был лихой гусарский налет, разведка боем, присущее Розе безграничное нахальство.
У нее не было никакого письма губернатора, и мадам Переглядова знала об этом, но натиск был
столь дерзок, что мадам решила не искушать судьбы. Рыжая красавица была пугающе похожа
на змею...
- Как тебе удалось это предприятие, Роза? - спросил тот единственный, которого Роза
полюбила раз и навсегда. - Я не говорю о Переглядовой: это старая клушка. Но ведь ты
вернулась в город без гроша, а через полгода завладела всем, чем можно удивить мужчину и
выкачать из его кармана деньги.
Роза лежала, разбросав по подушкам свои необыкновенные медные волосы.
- Вы все большие дети, - сказала она, ласково перебирая черные кудри. - А что нужно
детям? Детям нужна игра. А игра - это ж фантазия, это тайна, это всегда чуть-чуть новенькое в
старенькое. Капля меда, немножко перца, имбирь, гвоздика и полутьма - разве мадам
Переглядовой мог прийти в голову такой рецепт?
Очень хочется во всех подробностях рассказать, как открывался "Дилижанс", что увидели
его первые посетители, какое потрясение умов и состояний последовало за этим вечером. Но,
увы, прежде чем рассказать о вторжении двадцатого века в эту сферу, придется сначала
поведать мелодраматическую историю из века девятнадцатого.
Я уже говорил, что Юзеф Янович Замора всю жизнь тачал никому не нужные женские
козловые сапожки с ушками не справа-слева, а спереди-сзади. Точно такие же сапожки тачали
его отец и его дед, а если покопаться, то и все его прадеды по заморовской линии. Пан Юзеф
видел в этом постоянстве основание своего мастерства, не желая признавать права ножек на
самоопределение. Но ножки, для коих он тачал свою добротную обувку, вскоре добились этого
права, которое выразилось, в частности, и в категорическом отказе носить сапожки с ушками
вдоль, а не поперек. Замора счел это капризом, не постигнув, что женский каприз обладает
свойством закона, когда дело касается нарядов, тачал себе свои обувки времен Марины
Мнишек, складывал их в сарай, а семья жила с огорода, оборотистости пани Заморовой и тех
упрямых старух, которые раз в три года покупали-таки изделия Юзефа Яновича. Но сапожки,
как на грех, были сработаны на совесть, старухи ходили мало, и долги сапожного мастера росли
быстрее всех его трех дочерей. Со средней - слепой от рождения Ядзей - я уже вас
познакомил, хотя и вскользь, но, как говорится, все еще впереди. А сейчас пришла пора
встретиться с младшей, с отцовской любимицей Малгожаткой, которую, если помните, он звал
малпочкой.
Зря он так ее звал: бабушке говорили, что Малгожатка была скорее чертенком, чем
обезьянкой. Природа наделила ее немыслимым для степенного города Прославля кокетством,
выдала ей всю польскую живость с походом, вдосталь снабдила обаянием, но обделила по
части телесной. В те почти уж гомеровские времена мужчины предпочитали античные формы, а
малпочка пана Юзефа по всем статьям была худа, как мальчишка, и ее долгое время никто не
воспринимал всерьез. Вот это-то долгое время и погубило младшую дочь сапожного мастера,
поскольку женщины никогда не любили, не любят и не будут любить ждать. А тут еще вечные
долги, горе средней сестры, склоки со старшей, слезы матери, вздохи отца - короче,
Малгожатка не выдержала. Старшая сестра уже работала белошвейкой, уже колола себе
пальцы, сутулила спину, портила глаза и теряла женихов и однажды с горькой обидой
подсчитала младшей сестре, во сколько она ей лично обходится. Малгожатка молча выслушала
попреки, ушла вечером, вернулась утром, бросила на стол два червонца и хотела гордо
удалиться, но отец перехватил, отодрал шпандырем и запер в верхнем чуланчике. Чертенок
сутки бушевал и лечил кровоподтеки, а через ночь вышиб окно, спрыгнул на мамины грядки и
был таков.
Однако улицы Пристенья - а Малгожатка удрала туда, поскольку на родной Успенке не
то что червонца - полтинничка таким путем не заработать - эти рыночные и вокзальные
улицы имели свой товар и свои законы. И чертенка предупредили точно и недвусмысленно: или
заводи себе хозяина, или сматывайся, пока цела. Оставался единственный выход, и Малгожатка
без промедления предстала перед мадам Переглядовой.
- Придется тебе еще раз навестить заведение, - сказал он. - Дочка Юзефа Заморы
попала в плюшевые альковы.
- Дружок мой, из-за какой-то сопливой девчонки...
- Не какой-то, а дочки мастера с Успенки. - В его голосе зазвучали жесткие нотки, и
сердце Розы сладко заныло от возможности подчиниться сию же секунду. - Мы своих не
бросаем в беде, и тебе это следует запомнить.
- Какой же ты им свой, сердце мое?
- Я всё сказал. Чтобы завтра девчонка была у тебя!
Ах, как не хотелось Розе еще раз искушать судьбу и как хотелось исполнить повеление
повелителя! И утром уже не экипаж с потускневшими гербами Вонмерзких на дверцах, а
обычная извозчичья пролетка доставила ее к знакомому крыльцу.
- Мадам, я прибыла за товаром. - Роза без приглашения уселась в кресло и достала
свою "Клеопатру", - Распорядитесь насчет чашечки какао и позовите польскую девчонку.
- Песя, я терпелива, как всякая женщина, но...
- Разорю, - почти нежно пропела Роза, - Если еще раз помянете загубленную вами
Песю. Зовите девчонку!
Да, каждый век диктует свои законы, и мадам Переглядова это отлично понимала. В таком
тонком деле, как мужское внимание, все козыри были на руках дерзкой молодости: следовало
выжидать, поступаясь, а наступать, выждав. Только потому состоялся задушевный - точнее,
почти задушевный - разговор при совместном распитии какао, после чего польский чертенок
укатил с новой хозяйкой.
- Покажи ножки. - Роза бесцеремонно задрала юбки малпочке. - Стройненько,
миленько и с намеком. Будешь пажом, гусаром, эросом, и вообще твоя сила в твоей слабости.
Девчонка, которая прикидывается мальчишкой, всегда пикантна и неясна. Старайся, слушайся
и учись: выведу в люди.
Вскоре после этого состоялось открытие. В фойе, освещаемом далеко расположенными
друг от друга фонарями в темно-красных абажурах, гостей встречали стройные гусары в алых
ментиках, отделанных золотом, и чикчирах телесного цвета.
- Аукцион рабынь! Продается юная наперсница самой Клеопатры, познавшая все тайны
своей египетской госпожи. Объявленная цена - двадцать пять серебром. Кто больше?
Нет, такого Прославль еще не видывал. Если в плюшевом заведении мадам Переглядовой
жажду утоляли пресноватой водицей, то здесь вам предлагали черт знает что. Вино, бьющую в
нос зельтерскую, пенистое шампанское, искристое, игристое, настоянное на любви и страсти,
на безумии и полумраке, на змеях, крови, ведьмах, дьяволицах, огне и бешенстве.
- Продано! Продано! Продано!
Да, это был воистину Валтасаров пир, и только полумрак да огонь, девочки да
шампанское помешали гостям разглядеть грозное "МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС", адресованное
совсем еще крохотному, еще только-только начавшему жить двадцатому веку. А все плясали и
безумствовали, пили шампанское и звенели золотом, не подозревая, что дни их сочтены.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В одной мудрой книге сказано, что всему свое время. Время сеять и время пожинать
плоды, время собирать камни и время разбрасывать их, время брать и время отдавать. А
Крепость во все времена только брала, ничего не отдавая, а Успенка только отдавала, но ничего
не брала, и только Пристенье всегда думало, что взять и что отдать и как бы взять побольше, а
отдать поменьше. И если Крепость умела витийствовать, Успенка - работать, то Пристенье
научилось выжидать. Выжидать своего часа, а уж там... Там считать, что отдать и сколько
получить. Выжидать - глагол звериный: это ведь человек ждет, а зверь ждать не способен.
Зверь всегда выжидает.
В то время как Крепость с карнавальным неистовством и весельем встречала свой
смертный век, Пристенье пило, жрало и блудило с обычным внешним смирением, под
сурдинку. Под сурдинку спалили у купца Ильи Фомича Конобоева баньку, под сурдинку
свистнули у богатой старухи Дюжевой серебряный самовар, под сурдинку кому-то задрали
юбчонку, кому-то набили физиономию, кого-то ограбили, а кого-то и пришили в глухом
подвале ночлежного дома господина Мочульского. Все было тихо и пристойно, как у людей, не
то что у этих, в Крепости, где, известное дело, все господа безбожники, смутьяны, студенты да
охальники. Пристенье истово плевалось, истово крестилось, истово проклинало и неистово
завидовало. Вот как обстояли дела, когда начался век. Он ведь не в одни день начался и даже не
в один год, потому что столетие - это все-таки ровно сто лет, это - этап, эпоха, как позднее
выяснилось, а эпоха не может начаться точно с какого-то часа или с такого-то дня. Эпохе нужен
разбег, чтобы в конце этого почти незаметного для современников разбега превратиться в иное
качество, в точку отсчета, в дату, которую будут зубрить ученики. Ни бурская война с героем
Сергеем Петровичем, ни появление Розы Треф, ни даже феерическое открытие "Дилижанса"
так и не стали исторической вехой, да и не могли ею стать. Век грядущий оказался веком
ошеломительным, веком потрясений и ураганов, каких еще не знала история, и город
Ярославль ощутил начало этой эпохи, первое горячее дыхание нового столетия лишь на
четвертом календарном году существования века как понятия временного.
Но ведь начал-то я с рассказа о традиционной крещенской драке. И хотя не стремлюсь я
ни к сюжету, ни даже к последовательности, я не могу не продолжить истории о последнем
кулачном побоище между Успенкой и Пристеньем на глазах любителей (а любительниц- в
особенности) из самой Крепости. Первую ледовую битву нового столетия испортил, если
помните, Бориска Прибытков своим нырянием из проруби в прорубь в красных кальсонах,
после чего стороны тузили друг друга в некотором изумлении без должного азарта и даже как
бы и без удовольствия. Второе Крещение совпало с триумфом бурского волонтёра Сергея
Петровича, третье скисло еще по какой-то причине, и застоявшиеся бойцы точили кулаки...
можно так сказать? а что с ними делают, готовясь к бою? смазывают, что ли?.. в ожидании
очередного Крещения моля бога, чтоб хоть на этот раз никто не помешал подраться от души.
Все было, как и тысячу лет назад. Святые отцы поколдовали у проруби, окропили
начальство и окрестности и удалились с должной степенностью; успенский дурачок Филя
Кубырь бултыхнулся в привычную купель, выскочил на лед и, вереща на все жертвенные
рубли, побежал в свою баньку; публика поулюлюкала, посмеялась, и стенка начала медленно
сближаться со стенкой, выталкивая вперед застрельщиков, чтобы взъяриться и довести себя до
кондиционной злости, пока подойдут и рассядутся важные и невозмутимые выборные судьи.
- Эй, смазные рожи, кто кулака спрашивал?
- Эй, синебрюхие, когда последний раз у Бога прощенья просили?
- Бей своих, Пристенье, - чужие бояться будут!
- Будет вам сегодня, успенцы, пирог во весь бок!
Это - начало, запев: в нем обычно пробовали силы свеженькие, впервые вышедшие на
крещенский лед. Опытные ждали, когда же начнут злиться, а именитые бойцы в перебранках
участия вообще не принимали. Негромко пересмеивались друг с другом и ждали своего часа. А
горлохваты тем временем продолжали накалять атмосферу:
- Ух, и пришла мне охота съездить в Харьковскую губернию, в город Рыльск, в
Мордасовский уезд!
- Сальну рожу растворожу, зубы на зубы помножу!
- Сам из рубахи вылезу, а тебя из порток вытряхну!
- Я свищу да верещу, а обиды не спущу!
- Наткнись, Успенка, на мой кулак рылом!
- Бей, но гляди, что ждет впереди! Да держись за небось, покуда не сорвалось!
- Говорят, ваши только летом да на печи со страху не дрожат?
- Братцы, чем зря ругаться, не лучше ли подраться?
Так и шел пустой этот перебрех ("Ну что за праздники без дразников?" - как говаривали
на Успенке), покуда не появлялись судьи. Не обращая внимания на зубоскалов, гомон, хохот и
выкрики - матерщина воспрещалась категорически под страхом дисквалификации до конца
жизни! - степенно кланялись друг другу, неторопливо, чинно жали руки и усаживались на
скамьи, которые подыскивали старательные парнишки. Усмехались в бороды, шутили,
поглядывали на бойцов, поскольку и сами бывали когда-то и драчунами, и брехунами.
- Как жизнь на Успенке, господа мастера?
- Говорят, кто много дерется, тот смирно живет.
- Твоя правда, Данила Прохорыч.
- А я уж и не драться - мне бы судить да мировую запить.
- Хитёр ты, Степан Фролович.
- Хитёр бобер, да шуба его подвела...
- Ну, господа судьи, не застыли бы бойцы на холоду?
- С богом, Пристенье!
- В добрый час, Успенка!
- Ломи-и!..
- Не выдавай!..
И шла Успенка на Пристенье, а Пристенье на Успенку, заранее, еще во время
переругивания, - для чего, собственно, таковое и было заведено, подбирая себе соперника по
силам и злости. Били, не шутили, вполне серьезно били да и целили, куда следует, но в этой
схватке, как правило, не было ни злобы, ни ненависти. Были азарт, спортивная злость, упорство
и та лихость, за которую так любили прославчане эту битву на льду. Молодецкая удаль людей
бесхитростных, отходчивых, выходивших на бой без камня за пазухой и без желания мстить, но
самолюбиво - хоть морда в крови, да сам не побит! - не уступавших ни шагу. В схватке
можно и нужно было помогать товарищу, коли ему приходилось туго, но помогать открыто,
взяв на себя его противника и тем самым давая ему возможность либо передохнуть, либо
сменить врага по силенкам. Если же кто нарушал эти неписаные рыцарские правила, нападал на
неприятеля при численном превосходстве (двое на одного!) или бил сзади, над дерущимися
вырастал молчаливый Теппо Раасеккола, и бойцы обмирали:
- Братцы, Стёпа кого-го заприметил...
- Погоди, Пристенье, отмахиваться, дай судье пройти!..
В этот раз, однако, Теппо долго сидел бел дела: обе стороны бились упорно, жестоко,
кроваво, но - в рамках правил. Даже друг дружку, случалось, останавливали:
- Пособи, Успенка, Федьку вытащить, ужо потом додерёмся.
Вытаскивали павшего Федьку, передавали добровольным санитаркам, а потом
возвращались - и додирались. Но, несмотря на славное начало, несмотря на рыцарство
соперников, восторг зрителей и одобрение судей, тот годок, то Крещение не обошлось без
неожиданного, чрезвычайного даже для таких молодецких состязаний происшествия.
Настолько дикого, настолько необычного, что оно потребовало не просто немедленного
прекращения битвы, но и вмешательства полиции. В первый и последний раз: больше Успенка
и Пристенье никогда ужене выходили на крещенский лед.
Признанным вожаком успенских кулачных бойцов был Коля Третьяк - краса и гордость
Успенки, предмет воздыханий бессчетного числа как девиц, так и вдовиц с молодицами.
Сильный, удачливый, веселый, работящий парень, державшийся ровно и приветливо со всеми,
преданно - с Успенкой, независимо - с Крепостью, почему все его и любили, - даже
Пристенье. Известно было (бабка Монеиха расстаралась) о столкновении Коли с
Изотом-племянником при заклании кабана, но в той крещенской схватке Изот не участвовал, а
Коля привычно и азартно вел своих в бой, и пристенковцы приседали (если не падали) от его
ударов.
- Молодец, Коля! - подбадривал бывший студент и волонтер Сергей Петр
...Закладка в соц.сетях
