Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
...я и
знакомые, но весьма далекие, и так продолжалось еще почти что полгода, а через те полгода...
Через полгода молодые приказчики, купчики, лабазники и прочая полупочтенная
шантрапа возлюбили сборища в трактире Афони Пуганова, который к тому времени сумел
восстановить так некстати взорвавшийся самогонный аппарат. Пили, орали "Боже, царя храни",
снова пили и снова орали, и больше всех старался Изот Безъяичнов. Крики эти никто всерьез не
воспринимал (не до того было: с Японией воевали), но как-то вечером постучали в дверь
домика Маруси Прибытковой.
- Добрый вечер, мадам. - Сеня был вежлив и одет, как в лучших домах Большой
Дворянской. - Как идет торговля? Как здоровьице? Извиняюсь, что нарушаю покой, но имею
дело до вашего сына и дело важное.
- Гостям рады, - с чисто успенским радушием сказала Прибыткова.
Сеня внес в дом объемистый баул, из которого вначале достал мятый букет нежнейших
роз ("Лично вам, мадам"), а затем уж пошли разнокалиберные бутылки, омары в банках,
анчоусы, малосольная зернистая, маслины и головка натурального швейцарского сыра. В этот
момент появился Бориска; припасы были отправлены на кухню, а гость с хозяином уединились
в самой дальней комнате, в которой Борис зачем-то прорубил небольшой и укромный выход в
соседний двор.
- Какие новости, Сеня? - вежливо осведомился Прибытков.
- Дерьмо, - кратко квалифицировал новости самый профессиональный налетчик
Пристенья. - Я ушел из родимой Одессы-мамы в лучших намеках, хотя проходил
православным по всем полицейским протоколам.
- Из Афонькиного кабака несет тухленьким?
- Знаешь, когда начинают пить под "Боже, царя храни", то похмеляются под "Бей
жидов, спасай Россию", а они во главе с шепелявым Изотом запели именно эту песенку.
Конечно, тебе, возможно, все равно, но мне показалось, что тебе не все равно. Если я ошибся,
извини. Выпьем, закусим, и пусть они себе спасают Россию.
- Мы выпьем, и закусим, и посидим, и поговорим, но мне все же хотелось бы знать, что
там болтают Изот и его ублюдки.
- Там ошивается пара моих охламонов, Бориска. Я принесу все на блюдечке, но решать
тебе придется самому, потому что я играю во все игры, кроме политики.
Бориска задумчиво покивал, и деловая сторона встречи на этом была исчерпана. Вежливо
поговорили о погоде и девочках, а там мама Прибыткова пригласила к столу, и полилось
веселое вино, какое только и пили на Успенке, правда, под разными названиями. Гость ушел
перед рассветом, а Бориска, поспав три часа, надел свой лучший костюм, взял тросточку с
золотой змейкой и фланирующей походкой направился в Пристенье. Выпил бокал шампанского
в "Париже" господина Мочульского, сыграл три партии на бильярде, пошутил с завсегдатаями
и взял рысака в Крепость. Там рысаку пришлось пометаться в лабиринтах Дворянских,
Кирочных, Кадетских, Офицерских и снова Кирочных, пока седок не нашел того, кого искал.
- Здравствуйте, Сергей Петрович.
- Здравствуйте, Борис Петрович.
Два героя города Прославля пожали друг другу руки несколько торжественнее, чем того
требовала неофициальная встреча. А затем уединились в кабинете шикарного "Бристоля", где
неспешно пообедали и негромко поговорили.
- Погром - дело нешуточное.
- С хоругвями и царским портретом проглотят и погром. Кроме того, с ними
намереваются идти агенты охранки в котелках и со шпалерами, как выражается мой лучший
друг Сеня Живоглот.
- Об охранке - его слова?
- Об охранке мне наболтали в бильярдной. Их неплохо натаскивают на этот погром: уже
готов список, и первым в нем значится чернильный Мой Сей. Вы учились на его чернилах?
- Нет, я провел детство в Петербурге.
- А я - на его, и мне совсем не все равно, какими чернилами я буду писать завтра. Вы
понимаете мою тревогу, господин волонтер? Или буры вам ближе, чем земляки-евреи?
Сергей Петрович долго попыхивал сигарой, размышляя. Потом с сожалением стряхнул
пепел и сказал:
- Завтра вам доставят десяток револьверов и ящик патронов к ним. Но двумя
револьверами нам не перекрыть всех улиц, ведущих в еврейские Садки, Борис Петрович.
- Ваше дело - револьверы. В отличие от вас я - с Успенки, а там еще люди не
перевелись. И у них есть неплохой шанс дать Пристенью крещенский бой по своему
календарю.
- Не спешите давать бой, хотя я не сомневаюсь ни в вашей отваге, ни в вашем уменье
стрелять. - Сергей Петрович поднял бокал. - У вас чудные глаза: полагаю, матушкины? Вы
член партии эсеров, судя по грохоту бомб на Благовещенской?
- Какое это имеет сейчас значение? - улыбнулся Борис и тоже поднял бокал. - За
глаза, Сергей Петрович.
- Вы правы, это не имеет значения, - сказал волонтер, вежливо пригубив. - Однако до
пальбы и прочих звуковых эффектов я бы очень хотел навестить вместе с вами одного
человека. Если не возражаете, встретимся в среду в семь.
В среду их оказалось трое: присоединился тяжело дышащий и затяжно кашляющий Евсей
Амосыч. Сидели в полутьме в какой-то хибаре на окраине Пристенья, хозяина которой
осторожный Амосыч выслал в охранение.
- Шебуршатся черносотенцы, - хрипло подтвердил он, выслушав скупой доклад Сергея
Петровича. - И бой им, гадам, мы, безусловно, дадим. Время, думается мне, я узнаю:
наборщик все-таки. Адрес нам известен: еврейская слободка Садки. Нижние улицы мы
перекроем, а вот Верхнюю - это тебе, Прибытков. С эсерами пойдешь?
- Эсеры устранились, - сказал Сергей Петрович. - Сказали, что готовят грандиозное
покушение, которое должно наконец-то всколыхнуть дремлющий народ. Вы на каком номере
стоять там будете, Борис Петрович?
- А кто это - "мы", которые перекроют Нижние улицы? - спросил Бориска,
проигнорировав вопрос Белобрыкова.
- Боевая дружина российской социал-демократической рабочей партии, - пространно и
не без пафоса пояснил Амосыч. - Шел бы ты к нам, Прибытков. Парень ты боевой, грамотный,
а связался с говорунами да динамитчиками.
- Разберемся, - сухо сказал Борис. - Верхнюю улицу удержим.
- В воскресенье приглашаю вас и ваших друзей на пикник, - сказал на прощание
бурский доброволец. - Револьверы не забудьте.
Тройка с Успенки, которую для начала подобрал Прибытков, состояла из одного нам
известного, а другого - нет, и я опять вынужден остановиться, чтобы немного представить его.
Звали его Василием, был он старшим сыном ломовика Кузьмы Солдатова, а известен стал
тогда, когда за два года закончил четырехклассное народное училище и учитель специально
показывал его городским властям в Крепости, чтобы они помогли мальцу с дальнейшим
учением. Власти поудивлялись, поцокали языками, покачали головами, со слезою поговорили
об огромной талантливости простого народа - и отказали. И паренек пошел в ученики к
колесных дел мастеру Даниле Прохоровичу Самохлёбову, а Бориска Прибытков - в то время
еще регулярно посещавший Крепость - стал учить его тому, что усвоил сам. Через некоторое
время Василий наловчился точить спины и гнуть обода, постиг основы математики, физики и
химии, разбирался в литературе, ознакомился с историей и неплохо болтал с Бориской
по-французски, поскольку обоим нужна были практика. Из сказанного можно смело делать
вывод, что Вася Солдатов был верным... нет, не другом: такого друга не могла признать
заносчивая Борькина натура... верным оруженосцем, так будет точнее. И когда пришла пора
испытаний, Прибытков просто свистнул.
С третьим дело не могло ограничиться свистом. С третьим требовался разговор, который
состоялся еще в тот день, когда Прибытков имел свидание с Сергеем Петровичем. Вот после
этого свидания он и подъехал на извозчике прямиком из ресторации "Бристоль" к распахнутым
настежь воротам кузницы, где синели мехи и пламенел горн.
- Я хочу выпить с тобою, Коля.
- Такой барин, как Борька Прибытков, хочет выпить с чумазым кузнецом? Не гони коней
вскачь, парень.
- Мне надо выпить с тобой, Коля, и непременно сегодня.
- Надо? На Успенке это слово значит больше, чем долг для Крепости или барыш для
Пристенья. Обожди, я умоюсь и надену чистую рубаху.
Свидание состоялось в месте неожиданном, но знакомом каждому в отдельности.
Встретили их, как самого градоначальника, провели в дальний кабинет, куда с двумя
бутылками вина вошла и хозяйка.
- Что произошло, мальчики?
- Здравствуй, Роза, - с некоторым смущением сказал Коля.
- Я взял Колю от наковальни, а ты несешь ему орешки, - недовольно заметил
Прибытков. - Зажарь добрый кусок мяса и доставь его сама.
Роза одарила их улыбкой и послушно вышла. А Коля вздохнул:
- С мясом ты угодил в самую точку, Борис.
- Иногда мне это удается. - Прибытков налил вино. - Давай сначала утолим жажду.
Они выпили и помолчали, потому что Коля из гордости не задавал вопросов, а Прибытков
размышлял, как ловчее перейти к сути. Но гомова была нечистой, поскольку пил он с утра, и
Борис, ничего толкового не придумав, спросил напрямик:
- Ты умеешь стрелять из револьвера?
- Как-то я стрелял из "монтекристо" в тире и, помнится, один раз во что-то попал.
- Не так плохо для начала. У тебя верный глаз, Коля, и если ты хоть полденька
потренируешься, я думаю, будет толк.
- А стоит ли этот толк патронов и тренировки?
Борис долго молчал, прихлебывая вино. Потом сказал, понизив голос:
- Если бы кто-нибудь - ну, допустим, Изот, - стал насмерть избивать нашего Мой Сея
или валить на кровать его Шпринцу, что бы ты сделал?
- То же, что и однажды, только теперь бил бы дольше и серьезнее. - Коля осторожно
положил на стол огромный кулак. - Ты сомневаешься во мне?
- Я знаю про твою беседу с Изотом, потому и заговорил о револьверах. Кажется, нам
придется немножко пострелять, Коля. Это дело пахнет каторгой, и я не посчитаю тебя трусом,
если ты скажешь "нет". Просто в два револьвера я боюсь не отстреляться.
- От кого тебе надо отстреливаться на этот раз?
- От Изота и его компании.
- А, от тех парней, которые вот уже три недели орут, что пришла пора спасать Россию?
Тогда я говорю "да", Бориска, и считай, что у тебя три револьвера плюс два моих кулака.
Было крепкое рукопожатие, две бутылки вина, а потом и ужин с ослепительной Розой. И
два молодца, два героя с Успенки, потрясшие каждый в отдельности весь город Прославль,
радовались женскому обаянию, дружеской беседе, вину и доброй закуске, нимало не заботясь
более о том, о чем только что говорили. А на следующий день у мелочной лавчонки Маруси
Прибытковой остановился лихач, и натуральный черкес, одолженный Сергеем Петровичем у
самого пана Вонмерзкого, втащил в помещение тяжелый ящик
- Для хозяина, - мрачно предупредил он. - Сама не трогай, женщина.
Гордые бобыли Успенки и проверенные огнем аристократы Крепости тихо готовились
защищать чужих дочерей, чужое имущество, чужие жизни и чужое достоинство, а ставшее
последнее время чересчур горластым Пристенье вопило, орало, пело, пило и блевало, готовя
кровавое развлечение.
- И цыган с цыганятами! - пришептывая и причмокивая, орал потный от водки и
возбуждения Изот. - Воруют они и омманывают русский народ! Бей цыган, спасай Россию!
Среди хрипатых знакомых рыл приказчиков, лабазников, мелкой шушеры и мелкого ворья
выделялись официальные лица в неофициальных костюмах. Они особо не орали, не пили, не
спорили: они смотрели, слушали и роняли:
- И студентов...
- Бей студентов, спасай Россию! - вопил кабак, и лампы, чадя, раскачивались под
низким сводчатым потолком.
- И социалистов...
- Бей! Спасай!..
- И полячишек...
- Бей!.. Спа-а...
- И кавказцев...
- Бе-е-е-с!..
- Боже, царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу... Кто там не встает! А ну,
поднять!.. На славу нам! На страх врагам!
В каждой системе, где возможен рост избыточного давления, инженерная мысль издавно
предусмотрела предохранительный клапан, дабы вовремя стравить излишние атмосферы и
уберечь машину от взрыва. А государство - та же машина с неконтролируемым подчас ростом
внутреннего недовольства. Конечно, оно может прибегнуть к старому, испытанному способу:
ввязаться в войну. Но иногда старые, веками проверенные способы оказывались
недостаточными, и давление продолжало расти. Тогда срочно приоткрывались
предохранительные клапаны и начинали бить евреев, цыган или студентов.
Начали с евреев.
В Прославле они исстари селились в слободке, названной Садками, вероятно, потому, что
ни у одного тамошнего еврея не было средств на полновесный сад. Конечно, случались среди
них и богатые, так сказать, ротшильды местного розлива, но таковым ротшильдам уже нечего
было делать в Садках. Такие переселялись в Пристенье и заводили солидную торговлю, как,
например, фирма "Соловейчик и сыновья", торговавшая самоварами, котлами, паровыми
молотилками и насосами всех систем, или даже в Крепость, где существовали "Аптекарские
товары" Рабиновича и известнейшие танцевальные классы госпожи Цибульник. Но это были
единицы, а основная масса, повторяю, сидела в своих Садках, которые вплотную примыкали к
Успенке через три Нижних и одну Верхнюю улицы, являясь ее неотъемлемой частью, почему,
скажем, Мой Сей и жил на собственно успенской территории, а не на слободской. Чем
занимались в Садках? Гнули, паяли, лудили, чинили, шили, штопали, варили тянучки, а еще
снабжали овощами с собственных крохотных огородов, откуда и пошло название их слободки.
В отличие от Успенки и Пристенья Садки не имели ни одного производства с законченным
циклом и ни одной торговой точки, и если, предположим, они гнули орех для спинок стульев и
ножек столов, то поставляли эти спинки и ножки в Пристенье на мебельную фабрику братьев
Панкратовых. В зеленные лавки Пристенья шла и огородная продукция Садков, в связи с чем
становится ясным, что Садки получали, сколько им дадут, а Пристенье - сколько оно
запросит. Казалось бы, из-за такой явной несправедливости Садки должны были бы громить
Пристенье, но в жизни громит не тот, кто должен, а тот, кто может. И не просто может, а может
безнаказанно. Иными словами, Садки оказались запасным предохранительным клапаном для
властей города Прославля, и участь их казалась предрешенной, почему об этом знали
решительно все. Крепость возмущалась ("Это ужасно, господа, нельзя же так, мы же
культурная нация..."), Пристенье пило и готовилось, а Успенка приглашала к себе жителей
Садков ("Детей хоть приведите вовремя!"). И никто не помышлял, что в ответ можно хотя бы
набить пьяное мурло погромщику не потому, что силы были неравны, а потому, что погром
негласно был санкционирован сверху, а против властей дружно выступать еще не решались.
Еще было время одиночек - своеобразный реликт девятнадцатого века. Было время одиночек
- были и сами одиночки.
- Коля, не рви спуск. Все у тебя хорошо, но ты ждешь выстрела, а ты его не жди. И
нажимай на спусковой крючок спокойно и плавно.
- Вася, учитесь взводить курок ладонью левой руки, это резко увеличивает
скорострельность. Смотрите и считайте: я расстреляю барабан в одну мишень.
В то воскресенье, когда на глухом берегу реки за великими курганами успенский дурачок
Филя Кубырь варил в котелке ушицу, а неподалеку происходил этот разговор, прерываемый то
одиночными выстрелами, то сериями этих выстрелов, к аккуратному дому колесного мастера
Данилы Прохоровича Самохлёбова неторопливо и не гуртом, не скопом, не все вперемешку, а
строго по очереди подходили гости. Данила Прохорович праздновал свои именины на Данилу
Летнего, и гость в тот день шел к нему уважаемый: пан Юзеф Замора с супругой Вандой
Казимировной, Байрулла Мухиддинов с Фатимой, Мой Сей со своей Шпринцей, Теппо
Раасеккола сам-один и Мария Прибыткова, приглашенная по старой дружбе, доброму
соседству, а также и потому, что дом ее примыкал к дому Теппо. Бориска не только летом, но и
зимой ночевал черт-те где, и Теппо - он же Стёпа, - случалось, теперь навещал изредка
одинокую женщину, чтобы помочь ей по-соседски, как то издавна водилось на Успенке. А
кроме этих, особо уважаемых гостей, присутствовали и обычные: Кузьма Солдатов и бабка
Монеиха, являвшаяся не только знаменитой стряпухой, но и родной теткой жены дорогого
именинника, уж в который раз упорно рожавшей дочерей вместо долгожданного сыночка.
Гости степенно входили, степенно здоровались, поздравляли именника и распадались, если
были парой: жены следовали на кухню и в залу, где накрывали столы, а мужчины оседали в
передней горнице возле хозяина, тут же включаясь в общий разговор. О несомненных
преимуществах лошади перед новомодной штуковиной автомобилем и просвещенной
монархии перед непросвещенной, под которой, конечно же, понималась желтоликая Япония; о
ценах на материал и о материальном положении; о дороговизне и о социализме; о чести
рабочего человека и о позорном поражении в русско-японской войне. Словом, уважаемым
мастерам было о чем потолковать, пока Пристенье орало, а одиночки учились стрелять.
- Что нужно рабочему человеку? - спрашивал именинник и сам же загибал пальцы: -
Ему нужно, чтоб никто не мешал работать. Ему нужно, чтоб труд его приносил людям пользу, а
мастеру - прибыток. Ему нужно, чтоб его уважали за труды и старания. Вот что нужно
рабочему человеку.
- То так, панове. Рабочему человеку нужен матерьял, кусок хлеба и покой.
- Всякому человеку нужно, чтобы полиция и начальники видели в нем человека и
уважали бы этого человека, - вздохнул Мой Сей. - Я так думаю, что я не доживу до этих
времен, как тот бог, про которого рассказывал старый ребе Ицхок, который живет в Садках,
хотя по своей голове он мог бы жить и в самой Крепости?
- А что рассказывал ребе Ицхок? - заинтересовался Кузьма Солдатов.
- Слушайте сюда! - Мой Сей очень оживился, потому что любил пересказывать разные
истории, за что его тоже нередко водили в участок. - Дело было так, что к самому господу
богу - называйте его Саваофом или Иеговой, это же ему совершенно все равно! - так вот, к
самому господу богу пришел германский император и спросил: "Ответь мне, господи, когда
обретет счастье мой германский народ?" Бог полистал Книгу Судеб и сказал: "Через сто семь
лет". "Не дожить мне", - сказал германский император и заплакал. Потом пришел английский
король: "Через сколько лет обретет счастье мой английский народ?" Господь надел очки,
заглянул в Книгу: "Через семьдесят семь лет, король". "Не дожить мне!" - сказал английский
король и заплакал. Тогда пришел американский президент и спросил о своем народе. "Через
сорок три года", - сказал господь. "Не дожить мне!" - заплакал президент. И наконец явился
сам русский царь: "Скажи, господи, когда же Россия будет счастливой?" "Не дожить мне!" -
сказал господь и заплакал самыми горючими слезами. И я так думаю, что сказал он истинную
правду.
- Я тоже так думаю, - сказал Данила Прохорович. - А коли мы оба так думаем, то не
поживешь ли ты у меня вместе со своей Шпринцей и малыми детьми? Дом у меня большой,
места всем хватит.
- Мой дом пуст, - выговорил Теппо, вынув трубку изо рта. - Живи, Мой Сей.
- Слушай, Аллах дал мне много детей, но для тебя мы потеснимся, пожалуйста.
- Спасибо вам, мастера, спасибо, люди добрые, - тихо сказал Мой Сей и смахнул слезу
бородой. - Только у вас не хватит домов, чтобы спрятать в них весь мой народ, а чем я лучше
своего народа? Что я варю чернила, а он не умеет писать?
- Ты хорошо сказал, Мой Сей, - вздохнул Кузьма Солдатов. - Ты правильно сказал
свое слово, а только я думаю, мастера, когда же мы с вами скажем свое слово? Когда мы
перестанем трястись за свои семьи, за свою шкуру, когда мы перестанем прятать тех, кого
бьют, а начнем бить тех, кто бьет? Когда, Успенка?
- То не твои слова, Кузьма, - закачал головой Замора. - Ой, то не твои слова!
- То слова твоего свояка Евсея Амосыча, - подтвердил Данила Самохлёбов. - Да, мы
боимся за своих детей, за свои семьи, за их будущее: того, кто ничего не имеет, легче всего
лишить надежды на хлеб. И все мы держимся за эту надежду двумя руками и потому можем
только предложить свою крышу, а не свои кулаки. Но ты очень правильно ответил нам, Мой
Сей, и мы за это уважаем тебя еще больше. Да, нельзя бросать свой народ, а себе искать
местечко потеплее.
- Аллах всемогущ, - сказал миролюбивый Байрулла, коснувшись обеими руками
жиденькой бороденки. - Может быть, и ничего не случится, может быть, что-нибудь и
случится. Никто ничего никогда не знает о следующем часе своей жизни, но слушай,
пожалуйста, у тебя есть друзья.
- Друзья, - подтвердил Теппо Раасеккола. - Есть.
- Пора и к столу, - сказал хозяин и встал. - Прошу, гости дорогие, прошу закусить,
чем бог послал.
На этом кончился не только разговор о помощи и друзьях - этим вечером кончился
период мирного сосущестования трех единств города Прославля и началась затяжная пора
междоусобиц, пожаров, предательств, убийств, казней, пыток, жестокостей, заложников,
расстрелов и неистовых поисков справедливости. А когда люди ищут справедливость? Тогда,
когда теряют ее или думают, что потеряли. Или решают вдруг, что вчерашняя справедливость
не годится для сегодняшнего дня, а завтра станет совсем враждебной всему прославчанскому
племени. И начинают искать, причем каждый ищет со своим фонарем, уверяя, что только он и
способен высветить истину во мраке исторических заблуждений. Но это начнется завтра, а
сегодня еще все на что-то надеются, и абсолютно прав был тихий лошадиный эксперт, знахарь
и знаток Байрулла Мухиддинов, сказав, что никто ничего никогда не знает о следующем часе
своей жизни.
Пристенье думало, когда идти громить Садки, таскать за бороды стариков, грабить все,
что имеет хоть какую-то цену, брать откуп казенной водкой либо местной пейсаховкой и
свободно и безнаказанно валять садковских девчат и молодух, задирая им юбки на головы и
завязывая их над головой припасенной бечевкой. Именно об этом долго и смачно рассказывали
в трактире Афони Пуганова невесть откуда объявившиеся специалисты:
- Главное дело - руки им на волосья, а потом юбкой накрыть вместе с головой и
завязать мешком. И все, понял? И делай с ей, что душа пожелает: и руки связаны, и тебя не
видит. Понял, как надо? Понял, спрашиваю?
- У-ух!.. - сладострастно обмирал кабак, где каждый уже ощущал себя всемогущим
беем.
Ухали все очень дружно, однако ближе к ночи в среднем трое из каждого десятка
дословно пересказывали услышанное трем взаимоисключающим представителям: полиции,
боевом дружине и - это уже лично - Сене Живоглоту. И когда кончились сладострастные
мечтания завсегдатаев трактира и началась выработка диспозиции, все три пункта сбора
донесений точно и одновременно узнали срок: во вторник, в четыре утра.
- К трем утра боевая дружина перекрывает Нижние улицы Садков, - распорядился
представитель Комитета. - Товарищ Белобрыков с добровольцами эсерами занимает Верхнюю
улицу, Евсей Амосыч осуществляет связь между отрядами. Сначала предъявите погромщикам
требование разойтись, потом - огонь в воздух. Если это их не отрезвит, приказываем смело
применить оружие. Цельтесь в котелки - они из охранного и в картузы - они из полиции.
Все было хорошо, и все бы обошлось хорошо, как мне говорили чудом уцелевшие
прославчане. Да, все бы случилось иначе, если бы на Успенке не проживал некий Павлюченко,
пропивший все на свете, кроме неистовой любви к экипажам и водке. Не знаю, откуда ему
стало известно про секретную диспозицию боевой дружины, - я так думаю, что Павлюченке
проболтался наивный Коля Третьяк, - не знаю, но мучимый жаждой кузнец тут же оттащил
эту тайну в полутемный во всех отношениях трактир Афанасия Пуганова и продал ее там за
полбутылки казенной и пару пива. Пуганов послал за Изотом, и план наступления на Садки был
пересмотрен за час до выхода, то есть тогда, когда никакие "свои" никому ничего сообщить
уже не могли.
- Значит, на Верхней улице - цыган с Бориской? - Говорили, что именно в тот момент
Изот родил улыбку, которой суждено было сыграть зловещую роль в истории города
Прос-лавля. - Вот мы туда и двинем на час раньше. А на Нижних пусть тоже пошумят, не
помешает.
Конечно, это Коля сказал Павлюченке: ведь Коля у него арендовал кузницу и когда-то
этот Павлюченко учил Колю кое-чему полезному в звонком и горячем кузнечном ремесле. А
потом продал своего ученика, друга и арендатора за полбутылки казенной водки и пару пива. И
выпил эту казенную и это пиво, но кончил все равно скверно. Утопился. Сам залез в мешок, сам
завязался и сам же утоп в Поганом Ручье. Да еще табличку на шею прицепил: "ИЮДА Я
ДЕШЕВАЯ". Говорили, что почерк на дощечке сильно смахивал на почерк Сени Живоглота, но
кто сейчас это может проверить? Да и тогда следователь удивлялся совсем по другому поводу:
- Как же так: речка у вас - девчонке по юбчонку, а человек утоп?
- Не знаем, - пожимали плечами успенцы. - Был бы человек, так, может, и не утоп
бы...
Кроме пьяницы Павлюченки, на Успенке существовала традиция, о которой тоже
придется помянуть: по понедельникам все четыре пастыря разноплеменного успенского
населения собирались друг у друга. То у священника церкви Варвары Великомученицы отца
Гервасия, то у муллы успенской мечети, то у ксёндза, то у раввина из соседней синагоги.
Говорили об общих делах, обсуждали новости, ужинали, а потом азартно резались в
"шлепанку" (была такая копеечная игра в карты, завезенная на Успенку бог весть из каких
краев) до первого крика муэдзина. Но в канун того вторника "шлепанки" не было, а была
приглушенная вечеря:
- Значит, раным рано ведете в церковь девушек и женщин.
- В костел - детей и старух.
- В мечеть - почтенных старцев, хвала Аллаху.
Но этим божеским намерениям святых отцов не суждено было сбыться по двум причинам.
Во-первых, о всех своих благих намерениях пастыри всегда аккуратно и неизменно ставили в
известность полицию. А во-вторых, пристенковцы во главе с Изотом уже успели перекрыть
ведущую к Успенке Верхнюю улицу Садков.
Человек размышляет, мечтает, предполагает, строит планы или козни в зависимости от
характера, но вмешивается бог, рок, судьба (называйте, как хотите), и все летит в тартарары.
Этот "деус экс махина" может оказаться в облике неглупого налетчика, спившегося кузнеца
или даже городского сумасшедшего.
Несмотря на то что Сергея Петровича Белоб
...Закладка в соц.сетях
