Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
...ович,
демократично наблюдавший побоище не с крепостной стены, а в непосредственной близости с
извозчичьих саней. - У тебя удачен хук с правой: готовь удар заранее и не спеши его
использовать.
- Науськиваете? - насмешливо осведомился третий герой Прославля Бориска
Прибытков, никогда не принимавший участия в коллективных потасовках из принципиальных
соображений. - Ату его, ату? Очень барственно, знаете.
- Да оставьте! - с неудовольствием отмахнулся Белобрыков. - Это есть вид спорта,
здоровое народное увлечение.
- А вам известно, как оценивает это народное увлечение самый авторитетный мастер
Успенки Данила Прохорович Самохлёбов? "Кто много дерётся, тот смирно живёт" - вот каков
его афоризм. Не предполагал, что аристократ, волонтёр, социалист и эстет Белобрыков
разделяет эту точку зрения.
- Перестаньте, Прибытков, наконец. Право, это уж и не скепсис, а старческое...
Сергей Петрович замолчал, потому что вдруг рухнул Коля Третьяк. Теппо с
несвойственной ему порывистостью встал со скамьи судей и, раскидывая еще ничего не
успевших сообразить бойцов, ринулся к упавшему. И волонтёр, соскочив с расписных
пятирублевых санок, бросился в самую гущу, умело и не без щегольства раздавая хуки и
аперкоты тем, кто еще находился во власти боевой инерции. И даже скептик, гордец и
принципиальный одиночка Прибытков не выдержал и тоже кинулся следом. Втроем они
расшвыряли дерущихся, утихомирили азартных, расчистили проход и отнесли потерявшего
сознание Колю к извозчику. И тогда стало очень тихо: замерли кулачные бойцы, изо всех сил
сдерживая бурное дыхание; окаменели судьи, пытаясь сообразить, как это могло случиться;
примолкли шумные болельщики вокруг и даже далекие зрительницы Крепости. И все молча
глядели на окровавленную голову Коли Третьяка.
- Гирькой, - сказал Прибытков. - Гирька на ремешке - оружие приказчиков. Било
Пристенье, Стёпа.
- Так, - уронил финн. - Гони.
- Я с ним! - звонко выкрикнул в тишине девичий голос.
Из кучи пристенковских болельщиков, решительно вырвав руку из лап пронзительно
цепкой старухи, выбежала полненькая, румяная и прехорошенькая девица в нарядной шубке.
Прыгнула в санки, приподняла Колю, уселась и положила его окровавленную голову на свои
колени.
Прилюдно!
Ахнуло Пристенье, заулыбалась Успенка, зааплодировала Крепость, а с судейской скамьи
вскочил - да, да, не поднялся степенно и чинно, а именно что вскочил! - владелец всех
мукомольных мощностей города Прославля Иван Матвеевич Круглов.
- Александра! - грозно закричал он. - Шурка! Вернись сей секунд!
Какое там! Только снег взвихрился за санями, что мчал застоявшийся рысак в Крепость.
Зрительницам с крепостной стены было отлично все видно, и поэтому многие спустились
и поспешили к Пролому, чтобы в непосредственной близи и собственными глазами узреть и
двух героев города (одного окровавленного и бездыханного, ах!..) одновременно, и отчаянную
девочку с Пристенья, не побоявшуюся на глазах у всего Прославля удрать с тяжко раненным
красавцем цыганом. Тут было от чего всполошиться, куда поспешить и на что посмотреть даже
барышням, но Сергей Петрович заметил только стройную девушку с большой беличьей
муфтой: в начале подъема на Благовещенской, когда рысак пошел шагом. Заметил ее очень
серьезные и очень синие глаза еще до того, как она громко воскликнула:
- Белобрыков, я сомневалась, но теперь я горжусь вами. Да, горжусь, знайте это!
- Кто такая? - оторопело спросил волонтер.
- С муфтой? - Шурочка Круглова на миг оглянулась. - Ольга, что ли.
Сергей Петрович и Шурочка доставили обеспамятевшего Колю в Градскую больницу, в
связи с чем о происшествии узнала полиция. Узнала официально, так как неофициально уже
была осведомлена о нападении на кузнеца во время разрешенного народного развлечения, и
выслала следователя на место происшествия. Но, пока высылала да пока следователь
добирался, там уж никого не оказалось, и следователь обнаружил лишь кровь на утоптанном
снегу. Однако принадлежала ли та кровь пострадавшему или являлась естественным
следствием разрешенного народного развлечения, установить с достоверностью не удалось.
Теппо Раасеккола и Бориска Прибытков тоже ничего не смогли установить. Они провели
расследование тут же, по горячим следам, призвав на помощь судей и подвергнув всех
участников крещенского побоища тщательному обыску и придирчивому допросу. Однако
никто не видел, кто, как и когда ударил Колю запретным орудием, а самого орудия - гирьки на
ремешке - так нигде и не нашли. И дело это заглохло, тем более что через трое суток Сергей
Петрович лично доставил абсолютно здорового Колю домой, к великой радости Успенки.
Шурочка вернулась в отцовский дом еще к вечеру того дня, когда сгоряча и всенародно
призналась в своих симпатиях. За это время она успокоилась, все осознала, пришла в ужас и
явилась с повинной вся в слезах, что, впрочем, не помешало отцу оттаскать ее за волосы по
всем залам и комнатам. Коля ничего не знал о выволочке, но все знал о подвиге, и сердце его
переполнялось любовью и счастьем. А вот Сергей Петрович потерял покой и сон, пытаясь
найти общих знакомых и быть представленным стройной девушке с очень серьезными и очень
синими глазами.
Никто - ни Крепость, ни Успенка, ни Пристенье - пока еще не знал и даже не
догадывался, что это неоконченный крещенский бой был последним в истории города
Прославля. Не потому, разумеется, что едва не пристукнули какого-то цыгана - мало ли их,
цыган этих, пристукивают? - а потому, что наступал новый этап: двадцатый век именно с
этого года превратился в принципиально иную эпоху. Новое время рождает новые песни, и
очень скоро Прославль запел не о несчастье старого бура из Трансвааля, а о своих бедах и
горестях:
Мы пред врагом не спустили
Гордый Андреевский флаг:
Сами взорвали "Корейца",
Нами потоплен "Варяг"...
Но я опять хочу отмотать события назад, как ленту в кинематографе. Я должен вернуться
на крещенский лёд в то время, когда Теппо, Прибытков, судьи и другие заинтересованные лица
проводили дознание и обыск собственными силами. Активнее всех были Раасеккола и Бориска:
один во что бы то ни стало хотел разыскать мерзавца, покушавшегося на жизнь друга, второй
- искренне возмущен подлостью, с какой нанесен был удар, лишь чудом не оказавшийся
смертельным. Поэтому они старались больше всех, все время советовались друг с другом,
сообща размышляли и сообща устали. А когда опомнились и поняли, что и им пора уходить с
опустевшего льда - задолго до прибытия полицейского следователя, - рядом оказалась
только тихая и застенчивая Борискина матушка Маруся Прибыткова, которая, запинаясь, и
пригласила дорогого соседа отужинать.
- Вот это - исключительно своевременно, майне либер муттер. - Бориска был всего на
семнадцать лет младше собственной матери, мучительно стеснялся ее прошлого и усвоил в
разговорах с нею тон покровительственный и слегка насмешливый. - Идемте к нам, Стёпа,
муттер печет изумительные пироги.
Так за одним столом встретились два застенчивых человека, и, если бы в тот вечер
Бориска поменьше болтал, он бы непременно заметил, что они удивительно подходят друг
другу. Подходят и, еще не догадываясь об этом, уже неосознанно тянутся навстречу, еще боясь
даже помечтать, что встреча эта может и вправду когда-нибудь состояться. И пусть Бориска
молотит себе за столом на четырех языках вперемешку, пусть Маруся изредка из-под черных
ресниц взглядывает на гостя, и пусть молчаливый гость пока с удивлением прислушивается к
ритму собственного сердца - я вернусь к русско-японской войне.
Прославль встретил известие о ней неодинаково: Крепость была озадачена, Успенка
равнодушна, а Пристенье выразило небывалый восторг и патриотизм. В трактирах
ораторствовали опившиеся семинаристы, проворовавшиеся присяжные поверенные и недавно
освоившие газету приказчики и лабазники. На площадях митинговали, били стекла и
физиономии и бойко торговали лубочными картинками и газетенками ура-патриотического
направления. Народ прибывал после приема горячительных напитков, кто-то выволок с десяток
портретов государя императора, появились иконы, хоругви и Изот-племянничек. И, как мне
рассказывали, именно тогда и прозвучали ставшие историческими слова:
- Да мы их шапками закидаем!..
А Крепость, повторяю, была весьма озадачена.
- Помилуйте, господа, где Мукден, а где - коренной Прославль!
- Япошкам до фронта - пролив переплыть, а нам - четверть мира проехать.
- И это - при одной-единственной ниточке снабжения. Нет, они там с ума посходили,
ей-богу!
- А во имя чего? Концессий на Ялу? Кореи? Желтороссии? Нонсенс, господа!
- Не надо было Аляску американцам продавать. Еще пожалеем об этом, ох, как
пожалеем!
- Да, господа, влипли мы с вами в историю...
Последнее замечание было изумительно точным: Прославль влип в историю, как муха.
Даже воинственный Гусарий Уланович не одобрял этой затеи. Вздыхал сокрушенно:
- Это же никакого куражу не хватит. Никакого решительно и навсегда!
Куражу и впрямь не хватило, и новая эпоха началась с целой серии тяжких поражений:
поражение на реке Ялу, проигранное сражение под Мукденом, падение Порт-Артура, позорный
разгром эскадры Рождественского в Цусимском проливе. Таковы были вехи, ступени, точки
отсчета нового периода в жизни города Прославля, но никто не дал себе труда задуматься,
изучить, проанализировать причины и сделать выводы. И все - из-за внушенной с колыбели
привычки исследовать только победы. Впрочем, если помните, именно об этом, хотя и другими
словами, говорил Петр Петрович Белобрыков.
Внешне жизнь в городе поначалу текла своим чередом и в новой эпохе. Правда, кого-то
призвали, но это касалось в основном офицеров из Крепости. Правда, кого-то убили, но это в
основном солдат с Успенки. Правда, что-то где-то подорожало, а что-то подешевело, кто-то
разорился, а кто-то разбогател, но это в основном касалось Пристенья. А так все шло по
накатанной колее в силу присущей всем народам исторической инерции. И пока оно так идет,
мне самое время рассказать о потрясшем город Прославль небывалом, дерзком до наглости
ограблении средь бела дня.
В тот самый белый день (для банка и полиции, как впоследствии выяснилось, он оказался
черным) на прославльский вокзал в почтовом вагоне обычного поезда прибыл необычный груз,
за которым была наряжена закрытая карета с вооруженным кучером, вооруженной охраной в
пять человек, вооруженным офицером и безоружным банковским чиновником. Чиновник в
присутствии караульного офицера и железнодорожного начальства получил опечатанный со
всех сторон мешок, который с великими предосторожностями был перенесен в карету, где
разместились и офицер с чиновником, тщательно закрыв за собою дверь изнутри. Один из
охранников вскочил на козлы рядом с кучером, остальные, сев на лошадей. выстроились по
двое с боков, и карета направилась в Государственный банк, находившийся в Крепости. Золотая
карета благополучно миновала Пристенье с его воровскими притонами, мост, крепостной
Пролом и начала шагом подниматься по крутой Благовещенской улице. Здесь, в тихой,
благопристойной Крепости, охрана решила, что самое опасное позади, ослабила бдительность,
начала разговаривать, а ехавший внутри экипажа офицер открыл дверь, поскольку там стало
душно. Но как только карета, шагом поднимавшаяся в гору, поравнялась с глухой стеной
церкви Иоакима и Анны, из-за угла вылетели две бомбы одновременно. Одна разорвалась
впереди, покалечив лошадей, убив кучера и опрокинув карету; вторая - сзади, частично
поранив охранников, частично рассеяв и обратив их в бегство. И тут же появились двое в
масках: один был отвлечен перестрелкой с лежавшим под павшей лошадью охранником, что
прежде сидел на козлах, а второй треснул вылезавшего из опрокинутой кареты офицера по
голове, вырвал из рук обеспамятевшего чиновника - с той поры бедняга начал заикаться -
запечатанный мешок и, не дожидаясь товарища, исчез где-то в бесконечных городских ручьях:
Зеленом, Козьем, Рачьем, Овражном и каком-то еще. Видимо, в этом и заключался план:
одному отстреливаться, отвлекая на себя охрану, второму без шума уходить через Ручьи к стене
и за нее - в Чертову Пустошь, где найти человека хоть с деньгами, хоть без них нечего было и
мечтать. Так оно и случилось: тот, второй, сгинул в неизвестности вместе с тремястами
двадцатью тремя тысячами казённых рублей, и мне не удалось выяснить даже его имени. А вот
первый...
Первый был смел, ловок, нахален и вооружен, как выяснилось, двумя револьверами
системы "Смит-Вессон". Он редко отстреливался, заставляя полицию (которой в Крепости
было невпроворот больше, чем во всех остальных частях города, вместе взятых) и
жандармскую охрану держаться обдуманно и на расстоянии, им предписанном, но сам уходить
не спешил. Перебегал, дразнил противников, подзадоривал их и откровенно играл в подкидного
со смертью. И решил уходить только тогда, когда время было выиграно и насчичь сообщника с
денежным мешком стало уже делом немыслимым. Тогда он начал отрываться, но разъяренная
полиция вкупе с жандармами уже взяли бомбиста в полукольцо, отрезав отход к Ручьям и
Пристеныо и упорно тесня в чинные, безлюдные и безупречные со всех точек зрения кварталы
аристократического центра.
Однако боевик, видать, отлично знал Крепость, поскольку сразу понял, что отступление в
центр равносильно самоубийству, и решился на отчаянный прорыв. Он хорошо выбрал момент,
неожиданно вылетев навстречу преследователям и открыв частую стрельбу с колена.
Полицейские бросились в укрытия, образовалась брешь, но вела она не к спасительной
Чертовой Пустоши, а в мещанское царство чиновничье-вдовьего люда. И он ринулся в эту
щель, на какое-то мгновение ушел с полицейских глаз, но еще где-то шумел. Где-то будоражил
собак, топал по мощенным кирпичами тротуарам, рушил прогнившие заборы, и полиция шла
по звуку. Но затем вдруг все исчезло: и звуки, и сам вооруженный молодец. Полиция
заметалась, забегала, занервничала, а потом начала прочесывать домик за домиком и садик за
садиком, пока не вышла к мещанскому гнездышку с геранью на окнах и георгинами в
палисаднике.
- О, мадемуазель Роза! - приятно удивился запыхавшийся офицер с большой шишкой
на темечке. - Пардон, мы ищем вооруженного преступника...
- У меня в доме? Очень мило! - Роза Треф звонко расхохоталась. - Пожалуйста, хоть
выверните его наизнанку. Только, господин ротмистр, что об этом подумают у его
высокопревосходительства? А сам господин полицеймейстер? Я уж не говорю о моем
покровителе пане Вонмерзком: он такой вспыльчивый... Нет, нет, я понимаю, что вы всего
лишь исполняете свой долг, но ведь у меня в доме полно девочек. А они так невоздержанны на
язычок...
- Что вы, мадемуазель, - кисло улыбнулся офицер. - Обыск в вашем доме? Это даже
не смешно.
- Это скорее плачевно.
- Честь имею, - сказал ротмистр. - Ну, что морды? За мной! Ловить, хватать, чесать и
прочесывать!
Роза обождала, пока он не увел подальше распаренных беготнёй подручных, и заперла все
двери. Неторопливо, посмотревшись во все зеркала, прошла в гостиную, в углу которой стоял
бледный юноша в маске с черными, прилипшими к мокрому лбу кудрями. В руке он держал
"Смит-Вессон".
- Неужели пронесло?
Роза молча подошла вплотную, сняла маску, отбросила ее, положила руки ему на плечи, и
ноздри ее затрепетали.
- Ты пахнешь порохом, отвагой и безумством. Хотела бы я увидеть женщину, которая
способна устоять перед таким букетом!
И поцеловала в запекшиеся, почерневшие губы. А потом, когда он - все еще в пороховой
гари, в поту и засохшей крови - утомленно раскинулся на взбитых, как сливки, простынях,
вздохнула, и в ее вздохе впервые прозвучали умоляющие нотки:
- Мой герой, пожалуйста, не нападай больше на золотые кареты. Если тебе понадобятся
деньги - только прикажи.
- Деньги мне не нужны. Деньги нужны организации.
- Я достану их даже для организации, если ты прикажешь.
- Олл райт! - Он усмехнулся. - Я вздремну часа три, а ты за это время придумаешь,
как мне проще всего оказаться сегодня дома.
Вот так Роза полюбила раз и навсегда и, бессчетно отдаваясь за деньги или по
соображениям, никогда не изменяла этой святой для нее любви. Увы, женщины столь же
прекрасны, сколь и непоследовательны и, может быть, прекрасны именно потому, что пути их
неисповедимы, как пути самой Судьбы.
Странно, а только ни Пристенье, ни тем паче Успенка по поводу налета среди бела дня,
стрельбы, беготни и таинственного исчезновения как денег, так и бомбометателей, особо не
шебуршились. Ну, поговорили, повздыхали, поахали, поцокали языками, покачали головами и
забыли об этом. Правда, знаменитый налетчик Сеня Живоглот вздыхал глубже прочих:
- Какой кусманчик оторвали эти дилетанты!
А вот Крепость жила этими воспоминаниями куда дольше. Но совсем не потому, что все
произошло на ее территории, а потому, что к тому времени Крепость как-то сама собой
обзавелась множеством критически мыслящих молодых людей и молодых особ. Они оценили
не сам факт налета, не взбалмошную пальбу и даже не ограбление, как таковое, они восприняли
дерзость свершившегося, усмотрев в этом вызов всей монархии в целом от караульного
офицера с шишкой на голове до государя-императора.
- Нет, но каков демарш!
- Какой блистательный тур де форс!
- Это не тур де форс, это пуэн д'онёр, если угодно.
- А сколько в этом бравады! Господа блюстители порядка выглядят дряхлыми старцами
рядом с этой отчаянной дерзостью.
- Безумству храбрых поем мы славу!
- Это акция людей смелых и благородных, - ораторствовала Оленька из Москвы, что
ли. - Это пощечина самодержавию, господа!
- Если это не просто грабеж, - улыбался Сергей Петрович, в ажиотаже свершившегося
не упустивший случая бьпь представленным. - Подобное безрассудство свойственно либо
анархистам, либо эсеровским боевикам.
- Вам, Сергей Петрович, безрассудство, конечно же, несвойственно, - тотчас
подхватила Оленька. - Вы израсходовали все его запасы в отряде генерала Девета, не так ли?
Тогда не судите истинных героев.
Волонтеру оставалось лишь развести руками, но все же он был счастлив, что неизвестный
авантюрист дал ему возможность бывать в обществе прекрасной максималистки с синими
глазами. А она почему-то особенно часто шпыняла именно его, и он безропотно терпел и
радовался, что оказывается объектом ее иронии или сарказма. Как мало (и как много!) нам
нужно, когда приходит наш час: воистину любовь не терпит обыкновенности!
Вскоре подступили иные интересы. Японцы били неповоротливого и нерешительного
Куропаткина так, что летели перья, просьбы о подмоге и длинные списки убитых, раненых и
пропавших без вести. Госпиталей в Прославле, правда, не разворачивали, но все чаще на
улицах города начали появляться безногие, безрукие, слепые, глухие, немые - одним словом,
повоевавшие. Война, гремевшая где-то на далекой окраине, уже давала ощутимую отдачу.
Шло последнее лето совместной робинзонады Бориски Прибыткова и Фили Кубаря, но
никто еще не знал, что оно для них - последнее. Филя, как обычно, торжественно помолясь,
всенародно объявил о своем страстном желании посетить киевские святые места и сбежал в
пещерку на берегу. Ловили раков и рыбу, собирали ягоды, травы, грибы и коренья. Филя
промышлял птиц, а Бориска в это лето что-то зачастил в город. Но, несмотря на ночные
отлучки, друзьям было хорошо, как всегда, хотя Филя не мог не заметить, насколько вдруг
повзрослел его Робинзон, насколько он стал задумчив и какая мужская складочка появилась
меж его бровей.
- Не кручинься, Бориска! - С круглого лица Кубаря никогда не сходила добрая детская
улыбка. - Что нужно человеку, кроме верного дружка? Тишь, да ветерок, да ушицы котелок...
Странное дело, но после удара гирькой и пребывания в больнице Коля Третьяк утратил
покой и сон. Он по-прежнему ковал свое железо, но, во-первых, ковал как-то не так, а
во-вторых, все время блаженно улыбался. Приемная матушка его, многоопытная бабка
Монеиха, понаблюдав, повздыхала и как-то осторожненько повела разговор, что не худо бы, де,
Коле развлечься и заглянуть к мадам Переглядовой. Но Коля только улыбнулся в ответ на этот
намек и исчез из дому в ту же ночь. "Слава те, господи!" - обрадовалась бабка Монеиха,
решив, что приемный ее сынок внял совету и голосу плоти. Но Коля явился под утро весь в
волдырях от крапивы и с еще более безумными глазами...
- Не вышла, - сокрушенно поведал он Теппо Раасекколе. - Четыре часа в крапиве
соловьем надрывался, а она и в окошко не выглянула.
Выглянула Шурочка потом, дня через три, что ли. И выглянула, и вышла, но дело не в
этом. Дело в том, что в городе Прославле что-то как-то менялось - сам воздух, что ли. Что-то
носилось в нем тревожное и обещающее, а что именно - никто тогда не понимал. Это мы с
вами - умные, мы знаем, что носилось: новая эпоха. Новая эпоха медленно, но уже
неудержимо вливалась в полноводную историю города Прославля, а ее все еще упрямо путали с
обычным течением времени.
Я уж совсем было намеревался ставить точку в этой главе, да случайно наткнулся на
записи юных лет, где вдруг обнаружил неизвестно кем рассказанное о еще одном весьма даже
действующем лице того времени. Каюсь, не собирался я о нем писать, поскольку очень уж он
мне несимпатичен, но и несимпатичные сплошь да рядом оказываются двигателями самых
невероятных исторических событий и распорядителями судеб многих симпатичных.
Речь идет об Изоте - племяннике своего дяди. Когда-то их общий предок уличен был в
клевете и поклепе и по суровым законам тех наивных времен нещадно бит батогами и лишен
богомерзкого своего языка, дабы не возводил напраслину на добрых людей. Тогда - по
темности тогдашнего правосудия - действовал закон "доносчику - первый кнут" во всей
своей детской непосредственности; предок сполна получил то, что ему причиталось, почему его
ближайшие потомки и стали значиться Безъязычновыми. Таковое прозвище и закрепилось за
ними в веках, но дядя, открывший в Пристенье "Колониальную торговлю", счел ее
неблагозвучной для фирмы и вывески и с дозволения полиции чуть облагородился, назвавшись
уже Безъяичновым. Вот что стояло не столько за дядей, сколько за племянником, а почему
именно, выяснилось несколько позднее.
Тогда, в канун двадцатого столетия, Коля неплохо ударил. Так неплохо, что не только
перешиб Изоту нос, от чего тот до гробовой доски стал походить на старого мопса, но и
заставил, видать, лязгнуть зубами, вследствие чего Изот сам себе откусил кончик языка и из-за
этого самого не только начал шепелявить и причмокивать ни с того ни с сего, но и почти вернул
себе облик древнего основателя фамилии. Это внезапное двойное изменение, превратившее
человеческое... ну, почти что человеческое лицо в песью морду, а человеческую... ну, почти
человеческую речь в нечто косноязычное, сильно повлияло и на мир внутренний. Изот стал
нелюдимым, перестал колоть свиней, расстался с прежними друзьями, завел множество
собутыльников и очень привязался к полутемному во всех отношениях трактиру Афони
Пуганова. И всей своей оскорбленной душою возлюбил три вещи: водку, отечество и речи в его
защиту. И пока он их там произносит, немыслимо присвистывая, причмокивая и шепелявя, нам
самое время перейти к изложению событий следующей главы.
ГЛАВА ПЯТАЯ
И снова мне придется круто изменить аллюр повествования. Я все спешу, а спешить-то
надо разумно и последовательно, иначе у вас создастся то впечатление, какое возникает у
человека, глядящего в окно метровагона. Что-то грохочет, гремит, воет, стучит, мелькает,
кажется, что скорость безумно велика, небывало велика, а на следующей станции выясняется,
что проехали вы всего ничего. Нет, не уподоблюсь я мчащемуся в туннеле, а распахну настежь
все, что можно распахнуть, и даже приторможу немного: глядите, люди добрые, мы ведь едем
по стране, где совсем еще недавно жили ваши предки, где все началось, где спрятаны кончики
всех ниточек и причины всех последующих следствий.
В ноябре... или в октябре, что ли, 1904-го завалился на классном деле Сеня Живоглот -
знаменитый налетчик, у которого аккурат под Новый год злоумышленники сперли новые
кожаные калоши. Сеня тихо брал себе приличную кассу, когда налетели, заорали, засвистели,
начали стрелять и окружать. Сеня уложил из личного шпалера какого-то особо усердного, в
темноте сумел прорваться, но не вдоль реки, не к Чертовой Пустоши, а на Успенку, где и
заметался среди дворов, поскольку был человеком пришлым, а профессиональные его интересы
лежали вне успенской территории. Он метался, фараоны, изредка постреливая, стягивали
кольцо, и Сеня уже прикидывал, что выгоднее: подлезть под их пулю или хлопнуться самому,
потому как все равно ведь забьют. И тут открылась дверь сарая, Сеня нырнул в темь, дверь
закрылась, кто-то молча схватил его за руку и быстро потащил за собой. Кончился один сарай,
начался другой, кончился другой - пошел третий или снова первый: черт их в темнотище
разберет. Кругом еще шумели фараоны, стреляли для острастки, крутились, еще опасность не
миновала, но тут на Сенькино счастье вынесло Мой Сея, который вдруг заорал на всю спящую
Успенку:
- Сатрапы! Рабочему люду и спать уже нельзя, да, по-вашему? Зачем вы поднимаете
шум и гам?
- Это ты поднимаешь...
- Я поднимаю? Нет, вы слышите, успенцы, как фараоны валят с больной своей головы на
мою здоровую?
Тут уж было не до сна: где-то зажглись окна, застучали двери, кто-то вышел,
послышались недовольные голоса. Полиция вынуждена была в этих условиях свернуть
операцию, арестовала в утешение Мой Сея и под дикие вопли Шпринцы направилась в
пристенковский участок. А Сеня Живоглот отдышался и сказал в темноту сарая:
- Спасибо, Бориска.
Темнота ответила абсолютным молчанием, но Сеня знал, кому, когда и что говорить.
Сказав, тотчас же и ушел, растаял во тьме, а явился в Пристенье через два месяца, когда
убитого не только похоронили, но и позабыли о нем навсегда. Сеня Живоглот и Бориска
Прибытков не встречались, а если и встречались, то еле кивали друг другу, как люди хот
...Закладка в соц.сетях
