Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
... - Ну, сорока, что на хвосте принесла?
- Я-то ничего не принесла, а вот кабы дочка твоя не принесла.
Эх, если бы Круглов не пил тогда чай или - что еще лучше - пригласил бы к столу
бабку Палашку! Но этого не случилось, бабку ожгла обида, и она сболтнула всю тайну с порога.
- Что-о?.. Ты гляди, болезная, говори, да не заговаривайся!
- Эх! - Дурочка смело протопала к столу и уселась напротив. - Обгулял твою девку
Коля Цыган. Погоди, погоди, не надувайся, сама видела, вот те крест святой. Любовь у них, а
любовь благословлять надо.
- Что? За подзаборного цыгана...
- А коли бы у этого подзаборного да тысчонки три?
- Не бывать!
- В дело твое войдет, парень работящий. А уж внуки-то красивенькие да ладненькие
пойдут: цыганская кровь сильная.
- Чтоб моя Шурка да без мово разрешения...
- На это, Матвеич, девки разрешения не спрашивают, Шурка твоя с марципаном девка,
цыган долго не выдержит. Вот тут хватай его, и сразу - под венец....
Вот что было до той ночи, вот почему Колю ждала засада, и вот почему закричала
Шурочка. А потом Коля треснул на бегу свою единственную заступницу, и от удара все у нее
перевернулось в полупустой голове. И когда ее утром нашли в беспамятстве, внесли в дом и
она очухалась, первые ее слова прозвучали погребальным звоном для всех Шурочкиных
надежд:
- Убивец он! Собаками его, Матвеич! Собаками!
Напрасно Шурочка, рыдая, объясняла, что Коля ненароком налетел на нее, - бабка была
неумолима. Любовь в ней вдруг переключилась на ненависть, и она теперь без конца обличала
Колю. Но бог с ним, с обличением: у дурочки водились деньги, и, говорят, немалые, и если
прежде она желала употребить их на дело доброе, то теперь намеревалась на злое. Что и
исполнила вскорости.
А Вася думал о семье. Об отце и матери, о братьях и сестрах, о Степе, арестованном в
первое утро всей этой кровавой неразберихи, которую сначала официально именовали бунтом,
а потом - и тоже официально - восстанием. И еще он очень много думал, почему же их так
быстро разгромили. Он был очень вдумчивым, умел докапываться до корней и в данном случае
выяснил для себя три основные причины: отсутствие ясной цели, скверная организация и
единичность выступления. И выяснял Василий эти причины не из теоретического интереса, а из
вполне практической задачи, дабы не повторить их впоследствии. Ибо он был единственным из
пятерки, кто рассчитывал дожить и до завтрашних баррикад.
Они были надежно укрыты, стреляли, появляясь внезапно, и солдатские медлительные
винтовки долго не могли засечь их. Все были сосредоточены на бое, даже думая о другом, и
только один был сосредоточен на любви, и вот ему-то и угодила в грудь весомая винтовочная
пуля. Борис и Вася оттащили его в укрытие, вернулись отстреливаться, а отставной поручик
перевязал Колю. И сказал:
- Кровью истечет. Уносить надо.
- Куда? - зло крикнул Борис.
- За красильню, - пояснил Вася. - А там река.
- Вот и тащи его!
- Я? - Солдатов подумал. - Одному там не протащить. Тяжелый.
- Вместе с Сергеем Петровичем! - Прибытков обернулся к Белобрыкову; лицо его было
мокрым от пота и каким-то перекошенным. - Сергей, уходи вместе с Васькой. Мы задержим
солдат.
- Вот уж нет! - Сергей Петрович внешне держался спокойно, хотя побледнел и
осунулся за эти дни. - Если тебя схватят, то непременно повесят, ты это учел, Борис?
- Почему это меня повесят, а тебя - нет? Потому что дворянский сын?
- Потому что тебе припомнят карету на Благовещенской. А кроме того, я и в самом деле
потомственный дворянин, и мне все же будет легче. Наконец, я ваш командир и знаю, что
патронов почти не осталось. И приказываю Прибыткову и Солдатову вытащить раненого с поля
боя, укрыть понадежнее и уходить из города.
- Идем, - сказал Вася, положив револьвер рядом с Белобрыковым и шаря по карманам в
поисках патронов. - Ничего нет. Прощайте, Сергей Петрович.
- Прощай, Василий. Чего ждете, Прибытков? Пули или атаки?
- Иду. - Борис, однако, не стал выкладывать оружие, как Солдатов. Сунул за пазуху
револьвер, сказал, не глядя: - Домишко и лавка были на мать записаны. Попроси отца, чтобы
помог сделать на имя Розы. Я там Колю спрячу.
- Хорошо. Уходи, они готовят атаку.
Прибытков и Солдатов подняли потерявшего сознание Колю, потащили к кустам. Возле
них Борис остановился, поймал прощальный взгляд командира, крикнул вдруг:
- Прощай, брат!
- Прощай, Борис!
Сергей Петрович больше не оглянулся: солдаты поднимались в атаку. И ободряюще
улыбнулся Гусарию Улановичу:
- А ведь нам, дядюшка, не отбить этого штурма, пожалуй.
- Я горжусь тобой, Серж, - дрогнувшим голосом сказал отставной поручик. - У тебя
великое сердце, если ты в силах постичь, что нет ничего прекраснее, чем смерть за честь
Отечества своего!
Через полчаса они расстреляли последние патроны и были схвачены с оружием в руках.
Но дворянский сын Сергей Белобрыков и отставной поручик без имени оказались
единственными, кого взяли после двенадцатичасового боя: солдаты тщательно прочесали вдоль
и поперек развалины, но никого более так и не нашли.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Прибытков и Солдатов с огромным трудом протащили раненого сквозь узкий лаз и вышли
в пустые, заросшие огороды за красильней. Здесь Борис спрятал Колю и Василия, а сам - где
сквозь чердаки и сараи, где сквозь бурьян и крапиву - пробрался в собственный дом через
предусмотрительно прорубленную вторую дверь. Там, как это и было условлено, прятались
Роза с малпочкой, которая еще не знала, что уже лишилась отца и сестры. Вчетвером они тем
же путем пронесли Колю и уложили в постель; Роза заново перебинтовала его, послав
Малгожатку за сердитым Куртом Ивановичем.
- Говори всем, что нашла Колю на улице. А мы уходим, - сказал Борис. - Дом Петр
Петрович перепишет на тебя, я просил об этом брата.
- А ты? - с оборвавшимся сердцем прошептала Роза. - Навсегда?
- Когда осяду, сообщу. Прощай. Колю сбереги!
- Солнце мое...
Борис поцеловал Розу, отцепил от себя и вместе с молчаливым Василием исчез за
таинственной дверью. Роза долго стояла перед нею, а когда наконец оглянулась, увидела взгляд
глубоко запавших лихорадочных глаз.
- Иди за ним, - тихо проговорил Коля, и кровь запузырилась в уголках серых губ. -
Иди. Ты потеряешь его.
- Я уже потеряла, - безжизненно сказала она и, уронив руки, пошла встречать
фельдшера Курта Ивановича.
После падения баррикад солдаты взяли много пленных. Сгоряча еще убивали, сгоряча
добивали, сгоряча виновных и невиновных, целых и раненых гнали в тюрьму. Все камеры двух
тюремных замков были переполнены, лечь было негде, и, случалось, люди умирали стоя. И
только на четвертый день по окончании всех донесений, докладов, рапортов и победных
реляций назначенная губернатором Комиссия начала допросы.
- Арестовать Байруллу? - Губернатор поморщился. - Ах, господа, господа, какова
нелепость! А лошади?
- Лошади, ваше высокопревосходительство?
- Да, да, лошади! Кто мне посоветует, как их называть? Может быть, это возьмет на себя
жандармерия или полиция?
- Но, ваше высоко...
- Прославль не может существовать без Байруллы, господа, - вздохнул губернатор. -
Впрочем, как и без чернил, ибо чем-то подписывать надо. Но лошади важнее всеобщей
грамотности, вы поняли мою мысль, господа?
Господа поняли. Вкатив без суда и следствия Байрулле Мухиддинову полсотни плетей,
они в тот же вечер отпустили его, вычеркнув имя его из списков и приказав молчать. Байрулла
поплелся домой, бережно неся поротый зад, а чернильного Мой Сея пока еще только били, не
отпуская. Думаю, что карающие органы поступали так потому, что подписывать еще было
нечего: суды только готовились к действию, а на следствие много чернил в то время не тратили.
Правда, следует отметить, что полиция (по привычке, что ли?) держала Мой Сея при себе, и
поэтому ни в какие списки он не попал.
Кузьма Солдатов во всех списках значился, никакой ценности из себя не представлял, и
его били на всех допросах, по дороге на допросы и просто так и, вероятно, либо забили бы до
смерти, либо загнали на каторгу. При любом варианте его очень многочисленная семья
лишалась всех кормильцев разом: самого главы, Василия и воспитанника Теппо Раасекколы,
который считал своим святым долгом отдавать половину заработка тем, кто заменил ему отца,
мать, братьев и сестер. Вся эта тройка кормильцев в то время была еще жива: Вася - в бегах,
Кузьма - в общей камере, Теппо - в одиночке для особо важных преступников, но вернуться
домой суждено было одному Кузьме, да и то по чистой случайности, поскольку либеральный
Петр Петрович Белобрыков находился в дружеских отношениях с архипастырем города
Прославля отцом Хризостомом.
- Церкви не поспевают отпевать убиенных, Петр Петрович.
- Добавьте к этому морги, забитые до отказа, - сокрушенно вздохнул Белобрыков.
- Ничто так не подрывает религиозные чувства, как оскорбление последних минут жизни
сей и осквернение первых минут блаженства вечного, друг мой.
- А зараза? - спросил реально мыслящий Петр Петрович. - А, пардон, амбре? В
церкви уж и живые не ходят, столько там мертвых. К сожалению, я лишен возможности лично
поставить в известность его высокопревосходительство, поскольку скомпрометирован как
порывом сына, так и увлеченным им старым полковым другом. А вас, отец Хризостом,
убедительно прошу вкупе с медициной осветить сей прискорбный факт пред властями во всей
наготе.
Отец Хризостом был не только князем церкви, не только человеком высокообразованным,
но и совестливым, справедливым, заботящимся о малых сих, то есть тем, что в те времена
определялось одним словом: богобоязненный. "Богобоязненно жить" - по-прославчански
вовсе не означало лишь аккуратно ходить в церковь да блюсти ее заповеди, а толковалось, как
жить по совести и быть с нею в ладах. Архиепископ жил по совести и хотел быть с нею в ладах,
а потому тут же постарался встретиться с крупнейшим хирургом города Никитой Антоновичем
Оглоблиным - фигурой настолько известной, что его регулярно приглашали в Петербург и
Москву, а он регулярно отказывался, поскольку был коренным прославчанином. И как истый
прославчанин искренне негодовал и возмущался в семье и в тесном кругу небывалым разгулом
опричнины: "Цепные псы должны сидеть на цепи, иначе они получают огромные шансы стать
псами бешеными!"
Архипастырь и прима-хирург давно знали друг друга и быстро нашли общий язык.
Подтолкнули их и студенческие беспорядки, во время которых полиция забрала некую
Олексину, которую, впрочем, тут же и отпустила по личному распоряжению свыше. И через
два дня после этого губернатор был вынужден принять делегацию, состоящую из служителей
церкви, медиков, адвокатов, литераторов и даже предпринимателей города, вручивших ему
официальную петицию и на словах потребовавших немедленных мер для оздоровления духа и
атмосферы.
- Знаю, господа, знаю, - вздохнул его высокопревосходительство. - Но где транспорт?
- Транспорт в тюрьме, - сказал Оглоблин. - Ваши опричники хватали на Успенке всех
без разбора, а ведь ломовые извозчики живут только там.
- Не могу поверить, что все виноваты, - осторожно вставил архиепископ. - Это
добрые, работящие и глубоко верующие люди, что мне известно досконально. И если вы
освободите их под надзор полиции, обязав прежде всего обеспокоиться санитарным состоянием
города, то...
Поартачившись больше для формы, губернатор согласился, что в этом предложении
имеется рациональное зерно, и тут же отдал распоряжение о передаче всех заключенных
ломовиков впредь до... До чего именно - упоминать смысла не имеет, поскольку власть
исполнительная никогда еще не исполняла буквально того, что предписывала ей власть
законодательная, и отданный под надзор полиции ломовой извозчик Кузьма Солдатов так под
надзором и жил еще лет пятнадцать, что ли, был опять схвачен и водворен в тюрьму, но уже не
полицией, а властью в те времена, когда власти в городе Прославле менялись по три раза на
дню.
Обрадованная успехом, делегация поторопилась откланяться, выразив его
высокопревосходительству самую горячую признательность. Но не в полном составе, ибо ее
вдохновитель архиепископ отец Хризостом испросил личной аудиенции. Губернатор весьма
высоко ценил святого отца и почти искренне был рад "оказаться полезным", как сам же и
воскликнул. Это давало отцу Хризостому повод считать беседу особо доверительной, почему
он и отбросил все титулы, учтя, что в табели о рангах они проходили по одному параграфу.
- Весьма прискорбно, что в студенческих беспорядках оказалась замешанной Ольга
Олексина. - Губернатор горестно и одновременно с осуждением пожевал губами. - Будучи
хорошо знакомым с ее батюшкой Федором Ивановичем и глубоко чтя его, вынужден закрыть
глаза. Да, да, вынужден, хотя барышня фраппирует и компрометирует. Потомственная дворянка
Софья Перовская, потомственная дворянка Мария Олексина, потомственная дворянка Ольга
Олексина - что все сие означает, ваше высокопреосвященство?
- Потомственный дворянин Сергей Белобрыков, - задумчиво продолжил список отец
Хризостом, будто и не слыша риторического вопроса.
Он замолчал, предоставляя губернатору возможность самому искать аналогий между
Ольгой Олексиной, на которую уже закрыли глаза, и Сергеем Белобрыковым, на которого глаз
пока не закрывали. Но его высокопревосходительство молчал тоже, сердито двигая седыми
бровями.
- Да! - согласился он наконец, но с чем именно согласился, осталось невыясненным.
- Со времен князя Романа Белобрыковы в каждом поколении проливали кровь за наш
город и други своя, - осторожно продолжил архиепископ: он хорошо знал вспыльчивый и
крайне непоследовательный нрав его высокопревосходительства. - Эта фамилия, бесспорно,
достойна представлять Прославль в белокаменной на торжественном молебствии в связи с
трехсотлетием дома Романовых, и из достоверных источников знаю, что они предусмотрены в
церемонии, что является большой честью для нашего города. Может быть, ваше
высокопревосходительство имеет желание поручить пану Вонмерзкому сию почетную миссию?
- Нет! - решительно отрекся губернатор. - Селадон в исключительных
обстоятельствах хуже либерала.
- А ведь придется селадона, - тихо сказал отец Хризостом. - Представлять государю
селадона в качестве руководителя городского дворянства - обязанность тяжкая, Игнатий
Иванович. И сам прискорбный факт сей может быть истолкован...
- Кем? - насторожился губернатор.
- Достоинство и истинная значимость мужей государственных стоит в прямой
зависимости от количества тайных и явных врагов.
- Да-а, - протянул Игнатий Иванович. - Натворил нам бурский волонтер.
- В заблуждении. В искреннем молодом заблуждении сотворил он грех сей, ибо отважен,
азартен и честен семь. И если государю осторожно доложат о честном заблуждении
благородного юноши, то смею ожидать понимания.
- А... доложат?
- Петра Петровича знают и весьма благосклонны, - не очень вразумительно ответил
архиепископ. - Но в городе вот-вот приступит к исполнению обязанностей военно-полевой
суд, и тогда уже будет поздно.
- Что же делать, святой отец? - обеспокоенным шепотом осведомился губернатор. -
Сергей Белобрыков проходит коноводом во всех сысках, списках и донесениях.
- Вы считаете нормальным, что благородный молодой человек стал предводителем
взбунтовавшейся черни? Медицина в этом сомневается и готова взять Сергея Белобрыкова в
психиатрическую лечебницу для самого беспристрастного обследования.
- Ох-хо-хо, как беспокоюсь! - вздохнул губернатор. - Надолго?
- Все имеет свой конец, - вздохнул и отец Хризостом. - И военное положение в городе
Прославле тоже когда-нибудь кончится, Игнатий Иванович. И восторжествует суд, и каждому
воздается по грехам его.
Об их разговоре никто никогда не узнал: церковь и власть умели хранить свои тайны. В
результате Сергей Петрович избежал участи, какая была уготована предводителю бунта (ему,
впрочем, тут же нашли замену), обвинил в происшедшем отца, не поверил его честному слову и
рассорился с ним навсегда. Ну, навсегда, правда, рассориться не удалось, но в этом уже не было
вины Сергея Петровича.
Не успели волонтера упрятать в психиатричку, как в город понаехало множество военных,
на время отодвинувших на задний план даже самого губернатора. Историки отмечают, что в
городе "свирепствовал военно-полевой суд", но это не совсем точно, поскольку в нашем
Прославле всегда что-то свирепствовало: то мор, то глад, то пожары, то морозы.
Свирепствовали борьба идей и полная безыдейность, свирепствовали война с пьянством и само
пьянство, свирепствовали холера, полиция, неурожаи, метели, временщики, ханжеская
мораль... Впрочем, она свирепствует постоянно и несменяемо; я сделал это отступление, чтобы
показать, какою любовью у прославчан пользовалось само словцо "свирепствовать", но в
данном случае, увы, оно было уместно. Суды действительно свирепствовали, товарные составы
были забиты партиями каторжан, в глухих тюремных дворах на рассвете гремели залпы, и
поднадзорный ломовик Кузьма Солдатов, ежедневно до отказа нагружая телегу трупами,
ежедневно с ужасом ожидал увидеть среди них своих сыновей. Но родной сын был далеко, а
приемный все еще сидел в одиночке, поскольку его дело решено было прицепить к шумному
процессу главарей.
Все послушные города похожи друг на друга, каждый бунтующий город имеет свою
судьбу. И это не игра слов и не парафраза: если законопослушание опирается на закон, то
расправа зависит от характера того, кто ее творит. А в городе Прославле расправой руководил
генерал-адъютант Опричникс: человек желчный, выпученный, занятый делами настолько, что
разговаривать почти разучился и все писал на бумажке. От смертных приговоров ("подвергнуть
через расстреляние") до указаний собственной жене ("прошу быть ласковой от... часов...
минут до... часов... минут"). Он с детства болел несварением идей, радостным трепетом перед
начальством, убеждением в недозволенности всего, что не дозволено, и отсутствием юмора. В
соответствии с таким набором он закрыл все развлечения в городе вплоть до синематогрофа Б.
Г. Вольфа "Французское чудо", не говоря уже об оперетке, опере, театре, "Дилижансе" и
заведении мадам Переглядовой. Жизнь в городе Прославле перевернулась с "орла" на "решку"
в самом прямом смысле.
Впрочем "Дилижанс" был закрыт уже три недели: со дня первой хмари на Успенке.
Дуняша и Малгожатка ушли вместе с хозяйкой, кое-кто из девочек сбежал; остальные бродили
по пустым комнатам нечесаные и неодетые. Лениво сучили языками, играли в карты, ругали
хозяйку и пили ее вино. Два раза к ним заглядывал пан Вонмерзкий, спрашивал Розу; они очень
хотели его затащить (один раз - даже силой), но он сумел каким-то чудом уйти. Он искал свою
Розу, а не дурно причесанных полупьяных девок.
Роза жила в домишке покойной Маруси Прибытковой тихо, как мышка. Коле делалось то
хуже, то лучше, ночами тайно приходил Курт Иванович и то громко и весело ругался, то
озабоченно шептал; вокруг вертелись фигуры, агенты, жандармы, полиция; почти в каждом
доме голосили по покойнику, и Роза старалась не выходить. Узнав о смерти Юзефа Заморы и
слепой Ядзи, она тут же отпустила малпочку, но, к ее удивлению, Малгожатка вернулась к ней,
как только схоронила отца и сестру.
- Как это ни смешно, а им стало легче. Раньше эти две иголки зарабатывали на четыре
рта, а теперь - только на самих себя, и мой рот им совсем ни к чему.
Малпочка была своей, успенской, дочерью сапожного мастера Заморы, сестрой
слепенькой Ядзи и могла ходить по улицам, не привлекая внимания. Она осталась таким же
чертенком, но возле Коли этот чертенок терял рожки. Он превращался в заботливую,
хлопотливую, нежную маленькую женщину, ухаживающую за раненым столь самоотверженно,
что Коля вскоре перестал испытывать чувство стыда от собственного бессилия, хотя при Розе
все еще испытывал его. Но это понятно: для Малгожатки раненый был единственной заботой, а
у Розы забот хватало, и, помимо всего, сердце было не на месте. Они ни разу не заговорили о
Борисе, но в воздухе постоянно звучало: "Зря ты не пошла с ним, Роза". Да, ей следовало
бежать за любимым хоть на край света, но он приказал выходить Колю, а Роза умела любить,
только подчиняясь. И плакала по ночам, а днем улыбалась.
- Роза, возле дома бродит пан Вонмерзкий!
Малпочка вернулась из Пристенья, где раз в три-четыре дня осторожно - в разных
лавках, на рынке, возле вокзалов - покупала все необходимое для Коли и для дома. Влетела в
комнату, где лежал раненый и сидела Роза, выпалила известие, и Роза испугалась.
- В экипаже?
- Бродит!
- А где стоит извозчик?
- Я сказала: бродит. Ножками. С тростью.
- Он так не уйдет, - решила Роза, подумав. - Проводи в большую комнату, поболтай,
пока я переоденусь. Коля, молчок.
Малгожатка исполнила все, и через полчаса Роза предстала перед старым повесой столь
ослепительно великолепной, злой и женственной, что Станислав Иосифович заплакал. Плакал
он аристократично, мучительно стесняясь этой слабости и стараясь улыбаться, но старые губы
слушались плохо.
- Ах, Роза, моя Роза, - вздохнул он, обретя наконец такую возможность. - Я брожу по
миру и не узнаю предметов: с ним что-то случилось непоправимое.
- Поезжайте в Париж.
- Разве можно уехать в Париж от самого себя? Кроме того, в Париж можно было уехать
только в твоем "Дилижансе", а он закрыт, и я все понимаю. Я понимаю, что я никчемный
бездельник, но ведь и бездельники могут сгодиться хотя бы для зверинцев, как утверждает
новомодная философия. Я понимаю, что я легкомысленный человек, но разе можно
представить себе мир, лишенный легкомыслия? Этакий добротно суконный мир, где все так
серьезно, что нет места даже вдохновению, ибо - и я прав, дитя мое! - легкомыслие есть
грешная мать вдохновения. Все говорят, что я старый селадон, чуть ли не развратник и
совратитель, но ведь ты знаешь, что в клевете нет ни грана правды. Я любил женщину в
женщине, и в этом была моя радость и - смею надеяться - радость той, в которой я любил
женщину.
- Я не вернусь, Станислав Иосифович, - тихо сказала Роза, не найдя смелости
посмотреть в когда-то синие глаза. - Я очень благодарна вам, безмерно благодарна, но я уже
не та Роза Треф, которая умела возвращать молодость.
- Мне уже не нужна молодость, только живи рядом со мной! - В голосе вельможного
пана было столько тоски и мольбы, что теперь Розе пришлось тайком вытирать слезы. - Я
выдам тебя замуж, за кого ты пожелаешь, и буду счастлив, видя, как ты расцветаешь от любви.
- Не надо мучить ни себя, ни меня.
- Да, да, извини, - тихо сказал он. - Сейчас ты решишь, что мне пора уходить, и я
уйду, а мой мир опустел, и мне некуда больше идти. Мой дилижанс сломался, Роза, у него
отлетели колеса и сбежали лошади, и я боюсь открыть дверцу, потому что за нею пустота. Это
удивительно, но ведь это мой мир был расстрелян на баррикадах Успенки. Последний отпрыск
польских магнатов захлебнулся в холопской крови - это очень смешно, панове, но это так
есть. Потому что единственное достояние аристократии - это ее честь, и когда опричнина
становится элитой, аристократы должны уйти на другую сторону баррикады, если они
действительно аристократы. Роза, умоляю тебя, дай мне руку. Мой мир разлетелся вдребезги,
как хрустальный шарик, упавший с рождественской елки. Спаси меня, Роза.
- Мне очень больно, дорогой Станислав Иосифович, говорить вам "нет", но я не могу
сказать "да".
Настала долгая пауза, одинаково мучительная для старика и молодой женщины, ибо
что-то невидимое умирало на их глазах. Потом пан Вонмерзкий с трудом опустился на колено,
надолго прижал к губам край ее ситцевого домашнего платья, с еще большим трудом поднялся
и, не оглядываясь, вышел, забыв свою тяжелую трость. Малпочка догнала его на спуске к
Пристенью, отдала трость.
- Я позову вам извозчика.
Он отрицательно покачал головой, привычно потрепал по щечке и пошел - старый и
прямой, как древко полкового знамени. Ни на кого не глядя, ни разу не остановившись и
решительно никого не заметив, он миновал Пристенье, мост и Пролом, прошагал по крутой
Благовещенской, свернул на Дворянскую и вошел в древний особняк. Поднялся в свой кабинет,
достал из бюро револьвер и выстрелил в старое, больное сердце, не только забыв о завещании,
но даже не выпустив трости из рук. Ни церковь, ни власти издревле не уважали самоубийц, и
хоронили пана Станислава Вонмерзкого скромно, не отказав ему, правда, ни в
приличествующем католику обряде, ни в чести быть похороненным в родовом склепе. Народу
было мало, а Роза оказалась единственной женщиной, и все ее заметили и узнали, несмотря на
траур и похожую на чачван вуаль. Соболезнования принимал единственный родственник
покойного, подпоручик - отставку ему еще не утвердили - Семибантов. Роза поклонилась
ему издали и пошла к выходу, а уже на улице ее нагнал крупнейший юрист города.
- Извините, мадемуазель Роза, но юристы говорят о делах даже в день похорон. Мне
весьма прискорбно сообщить вам, что покойный не оставил завещания. Может быть, у вас
имеются какие-либо документы, векселя, закладные письма, подтверждающие ваши претензии
на наследство? Правда, там больше долгов, но...
- У меня нет никаких претензий, господин Перемыслов.
- Да, но ваше кабаре. Наследник покойного Андрей Федорович Семибантов желал бы...
- Повторяю, у меня нет претензий, а заодно и желаний.
Роза сказала это громко и резко, чтобы навсегда положить конец: ей было грустно, и
всякие разговоры об имуществе казались почти кощунственными. Перемыслов понял и молча
откланялся, а садившийся неподалеку на лихача Петр Петрович Белобрыков велел подъехать.
- Позвольте отвезти вас, куда прикажете.
Роза не отказалась и потому, что ей предложил отец бывшего командира баррикады, и
потому, что Борис, прощаясь, советовал просить у него помощи. Она чувствовала - а чувствам
Роза верила куда больше, чем мыслям, - что может довериться, и по дороге призналась, что
негласно живет в домишке покойной Марии Прибытковой.
- Борис скрывается, он ведь был на баррикадах вместе с Сергеем Петровичем, -
вовремя ввернула она.
...Закладка в соц.сетях
