Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
...а здорово живешь, прийти к ней
и сказать: будь моей женой. Почему не могу? Да потому, что боюсь, как бы она в этом не
увидела намека на мадам - это во-первых. А во-вторых, ну кто я такой? Белоглазый финн,
который с лошадью только и может разговаривать...
Да, они давно бежали навстречу друг другу... На первый залп баррикада не ответила:
Амосыч приказал не стрелять до его команды, поскольку не хотел обнаруживать слабость
собственных сил. Он все время прислушивался к шумам на Верхней улице, но после криков,
нескольких разрозненных выстрелов и древней боевой команды там было тихо. Амосыч очень
хотел бы знать, как обстоят дела, но оставить отряд не мог: народу на его баррикаде оказалось
немногим больше, чем у Сергея Петровича на Верхней улице. И он прислушивался и выжидал,
выжидал и прислушивался, но действия разворачивались поначалу как-то уж очень
неопределенно.
Усиленными нарядами полиции командовал недавно прибывший в Прославль офицер. Он
был молод, но поскольку до этого служил в Польском генерал-губернаторстве, то уже обладал
вполне достаточным опытом: не стал ни призывать нарушителей спокойствия разойтись, ни тем
более атаковать баррикаду. Он приказал своим укрыться, направил местному высокому
начальству донесение и просьбу о безотлагательной помощи войсками, а кроме того, разослал
патрули, чтобы лишить баррикаду связи поелику возможно. Он знал о Верхней улице и то, что
обороняют ее небольшие силы, и то, что именно туда отправилась толпа во главе с
Изотом-племянничком, а потому, услыхав выстрелы, крики и боевую команду, с пятью
полицейскими лично выдвинулся левее, чтобы захватить угол, мимо которого пролегали пути
между Верхней и всеми тремя Нижними улицами. И только успел подойти к этому углу, как
из-за него выбежала задыхающаяся и окончательно сбитая с толку пальбой и криками Маруся
Прибыткова.
- Стой! Кто такая?
- Прибыткова я, с Успенки. Меня все знают.
- Куда и откуда следуешь?
- Домой иду. - Маруся инстинктивно понимала, что во время криков, перестрелок и
баррикад правду полицейским не говорят. - Куда же еще? Домой, конечно.
- Что несешь?
- Это? Утюг это. За утюгом к соседке бегала.
- В три утра? - офицер усмехнулся. - Покажи, что это за утюг.
И протянул руку. Возникла очень короткая пауза, и неожиданно загремел выстрел.
В этой части рассказа мнения прославчан распадаются на три лагеря. Согласно версии
первого, выстрел был делом рук самого полицейского офицера, взявшего сверток, ощутившего
тяжесть и прикинувшего на руке: утюг это или нет? А утюг возьми да и выстрелил... Согласно
второй версии, Маруся сама нажала на спусковой крючок - естественно, случайно, - когда
передавала подарок Сени Живоглота опытному чину полиции, но я убежден, что все произошло
совсем не так, и в этом смысле примыкаю к третьему лагерю.
Все было очень просто: перепугавшаяся Маруся (она-то знала, что за "утюг" у нее в
руках!) неожиданно бросила сверток и побежала куда глаза глядят. От удара о землю "сверток"
выстрелил; пуля ни в кого не попала, но кто-то из нервных полицейских по собственной
инициативе пальнул в спину бегущей женщины. Знаете эти охотничьи инстинкты палить в
спину? Из-за них раз в году, как говорят, стреляет незаряженное оружие, из-за них порой
попадают в спину бегущему даже полицейские служаки, которые, случалось, выпускали по
три-четыре барабана в одного лихого налетчика, доброе дело которого обернулось такой бедой
в то раннее утро.
- Бо-о-о!..
Нет, не "больно" она хотела крикнуть, а "Боря", но не крикнула: из горла хлынула кровь.
И все остолбенели, все замерли, и никто ничего не успел сказать, как возле Маруси
Прибытковой, бившейся в последних конвульсиях, оказался Теппо Раасеккола: они давно
бежали навстречу друг другу...
Он поднял ее с земли, поглядел в глаза, прижал к себе и бережно положил на то же место.
Медленно выпрямился в полный рост и был столь страшен, что опытный полицейский офицер
начал в ужасе пятиться, забыв о личном оружии. А Теппо шел и шел, грузно, неторопливо и
неотвратимо; в него уже стреляли все, кроме офицера, но то ли руки у них тряслись, то ли
заговоренным был финн в белой нижней сорочке с алым пятном крови Маруси Прибытковой на
широкой, как ломовая телега, груди. Стреляли в упор в самом прямом смысле, а Теппо
Раасеккола, приемный сын Кузьмы Солдатова, Степа с Успенки, продолжал идти, глядя только
на офицера и вытянув в его сторону длинные, перевитые мускулами могучие руки. Он просто
взял этими руками офицера за голову и сжал. Раздался дикий, нечеловеческий...- господи, как
часто придется мне теперь писать это слово! - крик; череп лопнул, как арбуз, и серые
полицейские мозги брызнули на траву.
Теппо сразу же отпустил безжизненное тело, молча вернулся к Марусе и сел рядом. Он не
смотрел вокруг, - а если бы и смотрел, то все равно ничего бы не видел, - он не отрывал глаз
от единственной своей женщины, дрожащей рукой нежно перебирая ее длинные черные
волосы. Вокруг с оружием наизготовку стояли полицейские, но никто не решался его тронуть.
И, лишь когда подошли солдаты, чуть ли не взвод кинулся на него. И напрасно: Теппо не
сопротивлялся.
- Сам. Пустите.
- Отпустите, - сказал случившийся здесь армейский капитан. - Я знаю этого финна.
Теппо поднял Марусю на руки, прижал, как ребенка, и пошел посреди ощетиненной
штыками солдатской команды. С Нижних улиц Садков мимо вокзалов, через Пристенье, мост и
реку, Пролом и далее вверх по длинной и крутой Благовещенской. До самого подъезда морга
тюремной больницы. Он был очень сильным, этот ломовой извозчик. Очень.
О случившемся невдалеке от баррикады - о гибели Маруси Прибытковой, убийстве
полицейского офицера и аресте Теппо Раасекколы - еще никто не знал. Ни замершие, как в
осаде, дружинники Амосыча, ни рассыпавшиеся по укрытиям волонтеры Сергея Петровича.
Еще только начиналось утро, еще не сошли туманы, еще никто не продвинулся ни на шаг, а
трое уже вскрикнули в последний раз. Крик уже родился, уже заявил о себе, хотя был еще
маленьким, разрозненным, еле слышным. Но он объявился, начало было положено: крику
предопределено было расти, становиться все громче, все мощнее, все яростнее, все ужаснее.
- Приказываю разойтись!
Начальствующие всех степеней и рангов еще уповали на собственные команды,
убеждения, предостережения, на крайний случай - выстрелы в воздух. Жандармский офицер
- а после убийства полицейского офицера, открытого сопротивления и скрытого
непослушания дело всегда берет в свои руки лицо соответствующее - трижды прокричал этот
призыв, но баррикада молчала. Еще час назад эта баррикада была лишь неким символом,
обозначением сопротивления, но за время бездействия выросла как бы сама собой и теперь
довольно основательно перегораживала истоки всех трех Нижних улиц. Собственно, с таким же
успехом она могла перегораживать любые улицы: о цели продвижения в Садки уже все забыли.
Знавшие об этом полиция и переодетые агенты затерялись среди солдатских рядов и
жандармских офицеров, которым было совсем не до погромов: охранно-карательные
приспособления издревле видели свою задачу не в том, чтобы выпускать пух из перин и дух из
евреев, а чтобы "держать и не пущать" всех, кто вышел, вырвался, выпал или выкатился из
общего строя народонаселения.
- Командуйте атаку, капитан, - сказал порядком охрипший жандармский полковник
командиру армейской роты.
- Я исполняю приказы своего непосредственного начальника, губернатора, военного
министра и государя, - сухо напомнил капитан. - Ваши приказания ни к моим подчиненным,
ни тем более ко мне лично не имеют никакого отношения.
- Но губернатор еще почивает, а ваш начальник вообще неизвестно где находится!
- Следовательно, будем ждать, пока проснется губернатор или отыщется мой начальник.
- Господин капитан!
- Господин полковник?
Здесь самое время поведать факт, казалось бы, совершенно непонятный, невероятный и
предерзостный. Дело в том, что традицией армейского офицерства было открытое,
демонстративное презрение к офицерам охранно-карательного направления, будь то
жандармерия или полиция. Любой сопливый армейский прапорщик ни при каких
обстоятельствах не подавал руки чинам в голубых мундирах, а если бы подал, то в тот же день
вынужден был бы подать и рапорт об отчислении из полка, ибо тут же подвергнут был бы
жесточайшему бойкоту со стороны всех полковых офицеров. Эта традиция блюлась
неукоснительно, и жандармскому полковнику оставалось только наливаться желчью: он
действительно не мог приказать армейскому капитану двинуть роту на штурм баррикады.
Оставалось ждать, и Нижние улицы, плотно оцепленные армией, полицией и жандармами,
погрузились в состояние полнейшей неопределенности, изредка прерываемой умоляющими
криками жандармского начальства:
- Приказываю разойтись! Ну, приказываю же!..
Баррикада хранила глубокое молчание, продолжая медленно, осторожно, беззвучно, но
неотвратимо расти вверх, вглубь и вширь: тихие жители Садков подтаскивали бревна, мешки с
песком, кирпичный бой и всякую рухлядь, не отвлекая от основного занятия дружинников
Евсея Амосыча. Две силы замерли друг против друга, и Амосыч маялся, не решаясь покинуть
баррикаду и все время думая, что же происходит на Верхней улице.
А там произошли-таки знаменательные события, в том числе и пальба, совпавшая с
полицейской стрельбой по Теппо Раасекколе. Эти выстрелы наложились друг на друга, взаимно
заглушив себя: добровольцы Верхней улицы не подозревали о стрельбе на Нижних, а
дружинники не слышали перестрелки на Верхней. Вместо того чтобы действовать
согласованно, атакующие и обороняющиеся изначально распались на два изолированных
участка, ведущих свой отсчет событий, жертв, времени и крика.
После громовой команды героя давно отшумевшей битвы Сергею Петровичу удалось
увести Бориса в укрытие, куда к тому времени Вася Солдатов оттащил тело Фили Кубыря. И
вовремя, потому что боевой клич отставного поручика странно подействовал на толпу: она
взроптала, если матерщину можно назвать ропотом, и обрушила на устье Верхней улицы, где
только что стояли Борис и Сергей, град камней, железа, дроби и пуль. Вслед за этим толпа
рванулась из-за угла...
- Пли! - воодушевленно гаркнул Гусарий Уланович.
И, подавая пример, первым пальнул из доброго старого кольта. Вслед за ним выстрелили
оба успенских героя; Сергей Петрович стрелять пока не торопился, а Вася все еще занимался
Филей, по молодости упорно не веря в смерть. Неизвестно, кого задели четыре встречные пули
(четыре потому, что ослепленный яростью Борис выстрелил дважды), но полкирпича,
вылетевших из толпы, попали в окно соседнего дома, испуганно затаившегося в шумном этом
рассвете; звон стекол всегда почему-то озадачивает (к нему нужно привыкнуть, с ним нужно
освоиться и перестать вздрагивать), и толпа вдруг дружно рванула назад. Поле боя опустело,
волонтеры не стреляли, но противник продолжал метать в их сторону всякого рода снаряды,
оснащенные увесистой матерщиной, и один из этих снарядов угодил в живот Мой Сею,
появившемуся за спинами волонтеров совсем некстати. Впрочем, он всегда появлялся некстати,
о чем свидетельствуют регистрации о задержаниях в полиции, но обычно его колотили после
ареста, а тут - до, почему он сразу же сел на землю.
- Странные люди, - сказал он. - Я ничего еще не успел нарушить, а меня уже побили.
- Сквозите отсюда, - посоветовал Коля. - Из пороха чернил не сварганите даже вы,
Мой Сей.
- Я хотел объяснить им, чтобы они шли себе домой.
- Не вздумайте выходить, они забьют вас камнями, - сказал Сергей Петрович. - Если
хотите беседовать о мире, ступайте к местному попу и уговорите его выйти к этой банде с
иконою Божьей Матери Прославльской. Идите, идите и уговаривайте!
- Оказывается, у меня болит живот.
Поддерживая руками ушибленный живот, Мой Сей поплелся к Варваринской церкви. А
Вася сказал с сомнением:
- Не пойдет поп. Он хитрый и трусливый и очень уж часто бегает в полицию.
- Главное - вовремя поставить перед миротворцем неразрешимую задачу, - улыбнулся
Сергей Петрович.
Толпа более не шла на приступ, осыпая укрывшихся защитников Верхней улицы
каменьями и руганью. На Нижних улицах дело ограничивалось загадочным ростом баррикады,
периодическими призывами разойтись да столь же периодической отправкой посыльных в
Крепость. Таким образом, к утру все замерло, хотя в городе давно уже никто не спал, в том
числе и сам губернатор.
Тут следует пояснить, что его высокопревосходительство принадлежал к тому стилю
высочайше утвержденных руководителей, которые с неистовым желанием и пугающей отвагой
готовы бороться с врагом, как бы это сказать... неодушевленным, что ли. С непослушанием,
дерзостью или с чьим-то личным мнением. Здесь господии губернатор проявлял изумительную
предусмотрительность, смелость, прозорливость и массу иных достоинств, но стоило
произойти чему-то непредусмотренному, как его высокопревосходительство закрылся в
спальне, не велел беспокоить и начал решать вопросы. Действовать или бездействовать?
Докладывать или умолчать? Сначала доложить, а потом действовать или сначала подействовать
- немного, - а потом доложить? И напрасно мчались посыльные в губернаторский особняк:
личный адъютант перехватывал их и всем твердил одно:
- Не смею беспокоить, поскольку не приказано будить.
Если губернатор мог прикидываться спящим, а Крепость пока еще делать вид, будто
ничего не произошло и не происходит, то Успенка вкупе с Садками такой роскоши себе
позволить не могла. И не столько потому, что на их исконной территории толкались
трактирные завсегдатаи, полицейские чины, жандармские филёры и натуральные солдаты,
сколько из-за хлеба насущного. "Хлеб наш насущный даждь нам днесь" - это, конечно,
хорошо, но не бесплатно же, правда? А тут - подозрительные морды, ругань, пальба, солдаты:
как быть? А так, как исстари, еще с домонгольских времен поступали, высылая вперед
разведку. Не мужиков, понятное дело, - а ну, как ввяжутся они во что или заберут их ни за
что? - и не девок (уж больно рож охочих кругом объявилось), а вполне созревших для этой
задачи бабенок: их и забрать не заберут, и обидеть их - себе дороже. И гордые от сознания
исторической миссии молодухи сыпанули на успенские тропки, прошуршали юбками,
перекинулись прибаутками и донесли, кто где стоит, кто кого сторожит, а главное - кого уж
нет и кто - далече от Успенки.
- Мама?.. - Бориска Прибытков побелел еще больше, а губы стали, будто два лезвия.
- Стёпа?.. - тихо ахнул Вася и тайком, стесняясь, долго вытирал слезы.
Да, дружно вздохнула Успенка, кое-кто из баб голосить начал, а поп Варваринской церкви
отец Гервасий сказал Мой Сею:
- Кровь христианская из-за вас, христопродавцев, пролилась, а ты - мир да мир! Ступай
с глаз моих, я на колени паду в молитве святой о душах праведных!
Мой Сей очень уважал всех богов, а потому тотчас же и ушел, но отец Гервасий отнюдь
не пал на колени, а ринулся из собственного дома в благом намерении поставить в известность
начальство разного калибра и разного рода службы. Однако в Садках стреляли, где-то орали, а
вся Успенка высыпала на свои дворы и, вытянув шеи, слушала, хмурилась и ворчала, и отец
Гервасий тут же присоединился к пастве, решив доложить в обстановке более благоприятной,
то есть менее людной.
- Марусю убили... Будто штыком, что ли... А Стёпу прикладами будто до смерти...
- Ну, скажешь! Кто это нашего Степу забьет?
- Что деется, что деется, Господи! - возопил поп, наслушавшись. - Это что же такое
деется?..
Как раз-то ничего такого еще и не деялось. Все выжидали, ругались, как на крещенских
драках, изредка стреляли - в воздух, для острастки и бодрости. Баррикада росла сама собой,
жандармский полковник охрип уговаривать и впал в молчаливое отчаяние, а Амосыч рискнул
пробраться на Верхнюю улицу.
- Солдат пригнали, - сказал он. - Стройте баррикады, братцы, пока время есть.
Времени оставалось еще много, поскольку его высокопревосходительство начал
изображать пробуждение в десятом часу.
Он пил кофе, выслушивал рапорты, возмущался, совещался, диктовал приказы, письма и
донесения, а устно уронил одно слово:
- Рразогнать!
Историки утверждают, что первое восстание началось в ночь со вторника на среду, но это
совсем не так. Первое восстание в моем родном городе началось в десять часов тридцать семь
минут следующего дня, а "рразогнать!" всего лишь достигло ушей жандармского полковника.
- Надеюсь, теперь-то вы начнете действовать? - не без ехидства осведомился он.
- Теперь начну, - сказал капитан. - Поручик, потрудитесь принять командование, а я,
пардон, в лазарет. Знобит с ночи, должно, опять малярия.
С тем капитан и поторопился улизнуть с поля битвы прямехонько в Крепость, где
разыскал Петра Петровича Белобрыкова и сухо обрисовал обстановку.
- Позор! - закричал либеральный Петр Петрович. - Делегацию! Тотчас же делегацию
к губернатору!
- Вы - к губернатору, а я - в лазарет, - сказал многоопытный капитан. - Чувствую,
что наступает время, когда самое здоровое - болеть.
С тем он и направился в лазарет, после чего написал рапорт с просьбой немедленно
предоставить ему трехмесячным отпуск по состоянию здоровья. И поскольку нам не миновать
знакомства, то я позволю себе отрекомендовать его со всей симпатией: Иван Андреевич
Куропасов, из дворян, женат; на иждивении жена Вера Дмитриевна, дочь Анна пятнадцати лет,
гимназистка, и сын Андрей из реального, десяти лет. Вот этот Андрей из реального училища и
есть та причина, из-за которой мне и пришлось знакомить вас с внезапно захворавшим
капитаном, потому что волею судеб он оказался моим дедом.
Но вернемся назад часа на три, то есть во времена относительного затишья, когда еще
губернатор изображал спящего, жандарм был растерян, а капитан совершенно здоров. Тогда,
как вы помните, разбитные молодки уже закончили разведку, поп выгнал ни в чем не
повинного Мой Сея, Амосыч добрался до Верхней улицы, а Успенка высыпала в свои дворы,
потрясенная первыми жертвами, слушая, вздыхая, наблюдая и размышляя. Отец Гервасий
провякал что-то о христианском смирении, его послали, он примолк, смятенно соображая, как
же донести, чтобы паства этого не узнала. Но придумать не успел, как подошла скорбная
Монеиха, черная и печальная.
- Филя-то там лежит, - сказала она. - Разве, это по-божески? А мне одной не донести.
- Пошли, мастера, - сказал Кузьма Солдатов. - Кто над кем смеется, тому над тем и
плакать.
- Верно говоришь, - вздохнул Данила Самохлёбов. - Ну, батюшка, айда с нами. Мир
упокойнику обеспечить - это по твоей части.
Отец Гервасий был двуличен, лжив, суетлив, труслив, но ума у него хватило, чтобы
понять, как поступить. И хотя ему до дрожи было страшно впутываться в беспорядки (и это
вместо того, чтобы чин чином доложить о них кому следует!..), но отказать мастерам он не
посмел. И покорно поплелся за телом убогонького, лежавшим, как на грех, совсем не на той
стороне, к которой льнуло его пастырское сердце.
Успенка, как я уже сообщал, пользовалась не улицей или там переулками, а своими
тропами да перелазами, а мастера вместе с озадаченным попом и печальной Монеихой
оказались на Верхней улице почти одновременно с Амосычем.
- Вот вам, ребята, и подмога, - улыбнулся Амосыч. - Здорово, мастера!
- Мы в политику не ввязываемся, - хмуро пояснил Самохлёбов.
- Да какая там политика? Ненужная рухлядь найдется? Ну и побросайте ее поперек
улицы. А чтобы пристенковское отродье не помешало, ты, отец Гервасий, поди да пристыди их,
что ни за понюх человека убили. А я вниз побежал, пока не жарко.
Амосыч отбыл. Мастера тихо совещались насчет рухляди и прочего ненужного скарба.
Монеиха потрясенно плакала над мертвым успенским дурачком, а отец Гервасий хотел
своевременно улизнуть, да его перехватил Борис Прибытков. И не как-нибудь, а как положено.
За грудки.
- Ты понял всё, что тебе сказал Амосыч? Теперь слушай меня очень внимательно, поп.
Если сбежишь к ним, не исполнишь приказа или как-то схитришь - на Успенку лучше не
возвращайся.
- Сын мой, не стращай слугу Господа...
- Не скули! - оборвал Прибытков. - Завтра же архиепископ Хризостом узнает, что ты
жандармского ротмистра Расторгуева посещаешь чаще, чем его канцелярию, а архиепископ,
между прочим, очень дружен с Петром Петровичем Белобрыковым. Сергей Петрович, я
правильно излагаю?
Сергей Петрович в это время объяснял мастерам, где, как и из чего именно лучше всего
возводить баррикаду. Он не слышал, о чем толковал Прибытков с перепуганным попом
Варва-ринской церкви, но подтвердил из принципиальной ненависти ко всякого рода религиям:
- Безусловно и очень быстро. Только сначала оттесните их за угол второго дома, а то мы
простреливаемся.
Не знаю, что так подействовало на отца Гервасия - то ли угрозы, то ли упоминание о
дружбе Белобрыкова-старшего с архиепископом, то ли неузнаваемо изменившееся лицо Бориса
Прибыткова: белое, дергающееся, с черными материнскими глазами, горевшими грозно и
неистово. Мне кажется, что все-таки эти черные исступленные глаза на белом, без единой
кровинки лице: таким еще не раз увидит город Прославль Бориса Прибыткова и содрогнется от
ужаса. И, вероятно, попу суждено было испытать страх пред ликом сим первым, ибо он
безропотно пошел прямо на толпу, потрясая нательным крестиком:
- Братья во Христе, к вам взываю я!
Пока он взывал, тело Фили Кубыря плыло к Варваринской церкви, минуя запутанные
уличные и дворовые лабиринты Успенки по идеально прямой линии. А навстречу ему уже
тащили пустые и полные бочки, старые сани, бревна, мешки с землей и саму землю. Мастера
молча и сноровисто (будто всю жизнь только этим и занимались!) громоздили баррикаду под
руководством Сергея Петровича и Коли Третьяка, а вооруженный до зубов Гусарий Уланович,
белый Прибытков и верный Вася Солдатов на всякий случай прикрывали их. Но, по счастью,
напрасно: перепуганный отец Гервасий говорил столь вдохновенно о послушании, грехе,
повиновении и истинно христианском долге, что напрочь запутал далекие от ясности головы. А
пока они приходили в себя, как-то незаметно отошел, попятился, растворился вроде бы и
материализовался вновь только пред белым ликом со страшными черными очами.
- Исполнил, сын мой.
Борис отправил его в церковь, куда вот-вот должны были доставить омытого и приодетою
невинно убиенного Филимона Кубыря. А когда опомнившиеся пристенковские громилы
сунулись из-за угла, их встретила внушительная баррикада и громовой бас отставного
поручика:
- Постоим и мы за славу русскую!
На Нижних улицах те же часы прошли спокойно и бездеятельно со стороны ожидающих
приказа и спокойно, но весьма деятельно со стороны ожидающих приступа. Капитан Куропасов
молча саботировал, жандармский полковник молча злился, а баррикада тем временем росла и
крепла. Жители ближайших домишек покинули их вместе с тем, что можно было унести, и
попрятав то, что унести оказалось непросто. Все это делалось беззвучно и невидимо, хотя
наиболее ретивые полицейско-жандармские активисты обо всем докладывали неоднократно
("Утекают, ваше высокоблагородие!"), но полковник отмахивался. А потом пришел приказ
разогнать, у капитана начался приступ малярии, а оставшийся за него поручик очень хотел
заполучить орденишко, не побывав на русско-японской, где, как он слышал, пуль было куда
больше, чем наград. И ради этого готов был на что угодно: ордена, как известно, тоже не
пахнут.
- Что прикажете, господин полковник?
- Три залпа, поручик, после трех моих обращений. Первый - в небеса, второй - над
головами, третий - по бунтовщикам. Затем общий штурм. Все - по моей команде. Вам ясно?
- По вашей команде.
- Рразойдись, открываю огонь! - приосанившись, заорал полковник заметно
надорванным уже голосом. - Зачинщикам выйти вперед! Раз! Два! Предупреждаю! Три! Залп!
Дружный ружейный залп заскучавших солдат разорвал воздух над баррикадой, над
Садками, над Успенкой - над самим доселе тихим и мирным городом Прославлем. И было
ровно десять часов тридцать семь минут.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Достоверно известно, что в момент, когда прогремел первый залп, по мосту от
Крепостного Пролома двигалась армейская рота, брошенная в помощь для скорейшего
урегулирования разногласий. Вел эту подмогу немолодой поручик, который, услышав залп,
остановил солдат над рекой между Крепостью и Пристеньем и сказал слова, ставшие
впоследствии знаменитыми:
- Пальба в городе отрицательно сказывается на желании и возможностях.
Тут грохнул второй залп; поручик разделил роту, отправив половину на Верхнюю улицу,
а со второй половиной явившись в распоряжение жандарма, воодушевленного грохотом,
собственным рвением и полным молчанием неприятеля.
- В последний раз приказываю... Раз! Два!.. По баррикаде, дружно... Залп!
Громыхнули и по баррикаде с тем же успехом: пули гулко били в пустые бочки и
бессильно замирали в мешках с песком. И никто не появился, никто никуда не побежал, а
главное, зачинщики не торопились на свидание с господином полковником. Слегка
обескураженный этим несветским поведением, жандарм снял фуражку, размашисто
перекрестился на купол мечети и сказал сорванным голосом:
- Командуйте общий штурм, поручик.
И тут возникла небольшая заминка, поскольку к этому времени поручиков оказалось двое.
Любитель наград обладал тем преимуществом, что прибыл на место сражения первым, но зато
любитель афоризмов имел утвержденное государем старшинство в чине и исполнял
обязанности командира роты, а не замещал такового на время болезни.
- Извините, Степан Сергеевич, но я получил полномочия от капитана Куропасова.
- Пардон, Григорий Никандрович, как старший в чине...
- Извините, но мне ясна обстановка...
- Пардон, но я никому не позволю узурпировать...
Знакомая картина для любого прославчанина: мы можем с радостью и даже с приплатой
отдать права первородства и вдруг начать дуться, обижаться и лелеять права служебные из-за
сущего пустяка. Увы, это местничество, это вечное выяснение, кто первым сказал "Э!", есть
черта природная, обусловленная, как я полагаю, особыми сквозн
...Закладка в соц.сетях
