Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
... - Он хотел бы сохранить дом, но как тут уладить с полицией?
- Не беспокойтесь, я все сделаю. - Петр Петрович горестно вздохнул. - Какая
жестокая нелепость!
Петр Петрович переживал трудные дни, но сегодняшнее утро встретило его особо
тягостным известием. Белобрыков собирался на похороны, когда сообщили, что его сын, его
надежда и гордость (несмотря на принципиальные расхождения в политических симпатиях),
его Сережа по настоянию крупнейших медицинских авторитетов переведен из каталажки в
психиатрическую лечебницу. И Петр Петрович, скорбя у гроба старого друга, все время думал
о сыне, сверял его поступки с собственной логикой, находил абсолютно нормальным, не
понимал, при чем тут психиатричка, и очень тревожился. И, даже разговаривая с молодой
женщиной, даже вспомнив о той (увы, погибшей), в которой он принимал большое участие,
Петр Петрович продолжал упорно думать о Сергее. "Нет, нет, этого не может быть, это
какая-то чудовищная ошибка, нелепость какая-то, и в роду у нас все нормальные..."
Душевные терзания не помешали ему, проводив Розу, поехать не домой, а по ее делам,
поскольку в просьбе соединились вдруг столько близких ему людей - и Маруся Прибыткова с
Бориской, и Сереженька, и Роза, бывшая содержанкой покойного друга и возлюбленной кого-то
из... Сергея или Бориса? Словом, это уже было несущественно: существенное заключалось в
сохранении домишки с двумя грушами не за полицией, а за Розой, и в конце концов это
удалось, хотя и не совсем законным путем. Петр Петрович выправил необходимые бумаги и с
тревожным сердцем вернулся в свой опустевший дом, из которого почти четыре недели назад
перед рассветом вышли его сын вместе с его старым полковым другом, и, как потом
выяснилось, вышли они навсегда.
Но Белобрыков тогда еще этого не знал. Он знал только, что его старый чудаковатый друг
в тюрьме, а сын - в "Палате № 6", и последнее обстоятельство тревожило его куда сильнее. И
в поисках ответа на страшный вопрос (а не упрятали они в сумасшедший дом здорового?) Петр
Петрович после долгих терзаний решился на поступок бесчестный, вошел в комнату сына без
его дозволения. Он искал доказательств абсолютной вменяемости, а нашел два письма: себе и
Ольге Федоровне Олексиной. И хотя на конвертах стояла помета: "Передать после моей
смерти", вскрыл адресованное ему, ибо впервые ясно понял серьезность положения
собственного сына, взятого на баррикаде с оружием в руках. А прочитав, кинулся за советом к
отцу Хризостому, но лукавый служитель господа ушел от ответа, дав понять, что лежать в
сумасшедшем доме все же лучше, чем стоять перед военно-полевым судом. Петр Петрович
уразумел, обрадовался и на радостях передал письмо сына Ольге Олексиной, уверив ее, что она
может смело вскрывать его, поскольку Сергей Петрович все равно человек конченый.
Все изложенное заняло, естественно, не один день, и параллельно переживаниям
Белобрыкова развивались и иные события. И развитие этих событий с неумолимой логикой
привело господина Мочульского в маленький домик на Успенке.
- Прошу четверть часа для конфиденциального разговора.
Мочульский был толст, лыс, коротконог и мокрогуб. Возрастом он уступал покойному
пану Вонмерзкому, но если Станислав Иосифович прожил жизнь в убеждении, что возле него
любая женщина должна стать еще красивее, то владелец ночлежек всегда мечтал о такой, рядом
с которой проглотили бы и его запыхавшуюся обыкновенность. Один знал, что он сед, строен и
импозантен, другой - что неуклюж, вислозад и словно бы покрыт ржавчиной; пан Вонмерзкий
поклонялся даме бескорыстно, даже если отдавал ей все, что имел, - господин Мочульский за
собственный червонец требовал, чтобы ему, по крайности, показывали коленки. Иными
словами, если один тратил деньги, то другой их вкладывал; не знаю, как обстоят дела сейчас, но
в те времена в городе Прославле женщины любили первых и с трудом терпели вторых.
- Мы закончили дела по наследству покойного Вонмерзкого с господином
Семибантовым. В обеспечение векселя мне отошло кабаре "Дилижанс" и ваше гнездышко на
Мещанской со всей обстановкой, поскольку Станислав Иосифович, как всегда думая об
удовольствии, а не о делах, на ваше имя перевести так ничего и не удосужился. Извольте
поглядеть документы.
- Вы умеете отплясывать канкан?
- Я?..
- Может быть, вам лучше удается танец живота?
Коле опять стало хуже, Курт Иванович обеспокоенно пыхтел и ругался; Роза не спала
ночь и язвила с особым наслаждением. Мочульский не привык пикироваться, злился, потел, но
старался улыбаться.
- Лучше всего мне удается платить деньги. А женщины пляшут под ту музыку, которую
я заказываю.
- Под чужую музыку женщины лишь исполняют танцы. А танцуют только под свою. Вы
хлебнете горя с "Дилижансом" при таких задатках.
- Мы отвлекаемся. - Мочульский аккуратно промокнул пот с большого заржавленного
лба. - Я пришел совсем не для шуток.
- Вы пришли сообщить, что я не хозяйка в своем доме.
- Наоборот, что вы, наоборот! - Мочульский положил на стол какие-то бумаги,
старательно расправил их и придвинул к Розе. - Наоборот. Я пришел, чтобы предложить вам
стать более полноправной хозяйкой, чем ранее. И домика на Мещанской, и даже кабаре.
- Даже кабаре! - Роза не удержалась от вздоха. - Под какое обеспечение? Я бедна,
господин Мочульский.
- И прекрасно. И прекрасно! - Он все совал и совал ей бумаги. - Я сделаю вас
состоятельной женщиной. Собственный домик с дарственной - вот она, эта дарственная, я не
такой забывчивый, как покойный пан, - плюс гарантированное участие в прибылях кабаре.
Гарантия обеспечена будет юридически...
- И за все это?
- Два дня в неделю. Всего лишь. Я хочу не только одевать вас, но и раздевать...
- Это вашими вечно потными руками? Да ведь я разорюсь на мыле! - Роза вдруг
вскочила. - Малгожатка! Тащи два ухвата для проводов господина Мочульского!
Через минуту Мочульский был уже на тихой, заросшей улице, а вдогонку еще слышался
веселый хохот.
- Поплачешь! - крикнул он с опозданием. - Ты у меня еще поплачешь!
- Кто у тебя поплачет? - тихо спросили за спиной.
Мочульский обернулся: перед ним стояла бабка Палашка.
- Кто поплачет? Розка? А с кем она?
- Пшла вон, ворона! - Мочульский брезгливо отстранился и заспешил вниз: за углом
его поджидал наемный лихач.
А Палашка осталась. Судьба распорядилась весьма необдуманно, лишив ее здоровой
конкуренции, и бабка, оказавшись единственной дурочкой на весь город, приобрела
головокружение от безграничных возможностей. Если прежде она осаждала только Пристенье,
то теперь шаталась и по Крепости и по Успенке, предпочитая, впрочем, Успенку всем
остальным маршрутам. Правда, поговаривали, что головокружение и не столь давно
появившаяся кособокость у нее вовсе не от возможностей, а от хорошего удара неизвестным
кулаком, но, однако, удар не мешал бабке шастать да высматривать. И она кружила по Успенке,
все суживая и суживая круги у тихого домика, когда-то принадлежавшего Марусе
Прибытковой, а теперь - Розе. И виноватой в этих хищных кругах оказалась Малгожатка, сама
не зная о своей невольной вине.
Дело в том, что малпочка начала напевать, а если никто не видел, то и скакать на одной
ножке. Ей пришлось отдаваться раньше, чем влюбляться, женщина вызрела в ней прежде
девушки; это случается сплошь да рядом и обычно порождает горько-циничных особ,
презирающих мужчин для всех и себя - для себя. И Малгожатка шла по тому же пути, но, к
счастью, не успела зайти далеко, потому что влюбилась. Влюбилась впервые в своей короткой
жизни совершенно по-девчоночьи, несмотря на привокзальные улицы, мадам Переглядову и
амплуа пажа в "Дилижансе". И начала петь, беспричинно грустить, хохотать, плакать и скакать
на одной ножке. Что вы скажете, увидев девчонку, у которой смех переходит в слезы, а слезы
высыхают от хохота? То, что я уже сказал, не так ли? А бабка Палашка кружила рядом и не
только сказала себе то же самое, но и задала вопрос: а в кого же она влюбилась? И в поисках
ответа начала сужать круги.
Господи, сколько же все-таки причин у следствий? Когда над этим начинаешь
задумываться, руки опускаются, поскольку никогда и никто не в силах собрать в единый узел
все нити, обусловившие то или иное событие. И возникает прямолинейность построения,
элементарность сюжета, обедненность творческой фантазии автора, а на самом-то деле весь
вопрос в том, сколько же причин у следствий. Ведь даже то, что Коля по характеру был
застенчив и никому никогда не рассказывал о своей любви, - тоже одна из причин того, что
случилось впоследствии.
Но пока рана его никак не желала затягиваться, хотя Курт Иванович извлек пулю и
хорошо обработал дырку. Ночами цыган метался в жару, днем, обессиленный, приходил в себя,
и старый фельдшер все настоятельнее требовал консультации самого Оглоблина.
- Никита Антонович - три средних медицинских головы, - сердито внушал он. - Ты
умеешь считать? Тогда зови Оглоблина, потому что у меня только одна половина медицинской
головы.
А Роза все не решалась, все колебалась; она не была знакома со знаменитым хирургом, а
просить еще раз Петра Петровича считала неудобным. Малгожатка сердилась, настаивала, даже
плакала. Роза все соображала, кто в Крепости может уговорить доктора осмотреть Колю при
условии нарушения им служебного долга: недонесении в полицию о пулевом ранении.
Циркуляр, обязывающий всех медицинских служителей от профессора до сиделки
непременнейшим образом доносить в ближайший участок о раненых, подписанный
генерал-адъютантом Опричниксом, был известен всего городу.
- Если ты не пригласишь Оглоблина, я сама пойду к нему! - Малгожатка уже стучала
ножками.
- И возьмешь с него слово нарушить служебный долг? Нет, так не годится. Я должна
найти способ, должна!
Помощь прибыла сама на пятирублевом лихаче, которого, правда, оставили за углом,
поскольку подъезда к домику не было. Состояла эта помощь из синеглазой девушки и
почтенной матроны чрезвычайно строгого вида.
- Меня зовут Ольгой Федоровной Олексиной, - волнуясь, отрекомендовалась
синеглазая. - Это моя няня Евдокия Кирилловна.
- Прошу, - настороженно сказала Роза.
Малпочка тоже смотрела недружелюбно, и возникла очень напряженная пауза, которую
нарушила суровая Евдокия Кирилловна:
- В доме нет мужчин?
- Нет! - одновременно, поспешно и так испуганно воскликнули обе хозяйки, что всем
стало ясно: где-то мужчина прячется.
- Прекрасно, - сказала нянечка, не желая ни о чем догадываться. - Пусть меня напоят
чаем, а барышня все объяснит.
Малпочка, помирая от любопытства, увела Евдокию Кирилловну, а Оленька, покраснев,
достала девять мелко исписанных листочков.
- Это письмо передал мне Петр Петрович. Когда вы ознакомитесь с ним - а мне
необходимо, чтобы вы ознакомились! - вы поймете, почему я снова бросилась к господину
Белобрыкову. Я хотела знать все о Сергее Петровиче, я была настойчива, и тогда он назвал
ваше имя. Он сказал, что вы были вместе с Сергеем Петровичем на баррикаде...
Оля растерянно замолчала, потому что молчала хозяйка. Молчала враждебно,
недоверчиво, и в малахитовых ее глазах появился змеиный блеск.
- Прочтите, - поспешно сказала Оля, протягивая письмо. - Я умоляю вас.
Роза внимательно и неспешно прочитала письмо. Аккуратно сложила, подошла к Оле и
крепко поцеловала ее.
- Ты любишь Сергея?
- Да! - выпалила Оля, покраснев.
- А я люблю Бориса, - грустно улыбнулась Роза. - Мы с тобой любим братьев, и,
значит, мы - сестры.
Теперь понятно, каким образом и по чьей просьбе появился у постели Коли Третьяка
знаменитый прославльский хирург? Но ведь Оля тоже не могла сей секунд бежать к нему, брать
слово, что он пренебрежет Циркуляром, тормошить и требовать. Это все достоинства
современные, завоеванные дамами в тяжкой борьбе за эмансипацию, а в те времена барышню
прежде всего украшала скромность. Сначала необходимо было, дабы кто-то представил Олю
Никите Антоновичу, отрекомендовал, кто она, откуда и является ли человеком, достойным
всяческого доверия; лишь после этой процедуры можно было обращаться со столь деликатной
просьбой. Оля взялась за дело со всем свойственным ей вдохновенным пылом, но требовалось
время. И пока идет это время, я потяну еще за одну ниточку.
Как ни легко лишилась Роза имущества, а хлопот это лишение требовало немалых.
Следовало уплатить девочкам, устроить их судьбы, договориться, чтобы их не выбросили на
улицу. Роза металась по нотариусам, учреждениям, конторам, адвокатам, старым знакомым;
уходила с утра, появлялась под вечер, и все это время с Колей оставалась одна малпочка. И вот
то ли на раненого повлияло постоянное отсутствие разумной Розы и постоянное присутствие
влюбленной Малгожатки, то ли он понял, что дело его плохо, а только он рассказал
влюбленному чертенку все. И про Шурочку, и про клумбу, и про свою тоску. Представляю, что
стоило малпочке выслушать все это, но она и вправду уже любила, а это значит, что, как бы ей
ни было больно, думала она о его боли. И так как он хотел, чтобы она привела Шурочку, бедная
влюбленная обезьянка помчалась в дом мельничного владыки, отчаянно всхлипывая и шумно
глотая слезы. А за нею устремилась и бабка Палашка.
Шурочка сидела под тремя замками, и добраться до нее Малгожатке не удалось. А вот
пристенковской дурочке все удалось: проследив путь малпочки, она сделала совершенно
правильный вывод и, не дожидаясь, чем там закончатся попытки польской девчонки,
помчалась. Думаете, в полицию? Полиция никуда не денется, а сладость мщения присвоить
может, и поэтому бабка заспешила в полутемный во всех отношениях трактир Афони Пуганова.
- Изот? - громко переспросил недолюбливающий шуструю старуху Афанасий. - Чего
шепчешь? Нету его, покуда не приходил.
Великое дело - случай. Не в литературе - в самой что ни на есть суровой
действительности. Настолько великое, что мне хочется с трепетом упоминать о нем, как о Его
Величестве. И по воле Его Величества Случая в трактире тихо гулял Сеня Живоглот, запивая
удачно провернутое дельце. И еще не настолько отяжелел, чтобы не заинтересоваться
таинственным шепотком Палашки.
- Что крыса напищала?
Вопрос был отнюдь не праздным, если учесть специфику Сениной профессии. Афанасий
это и учел, а поскольку был не только целовальником, но и по дешевке кое-что приобретал у
лихого налетчика, то и весьма ценил его расположение.
- Не за тобой. Изота ищет, к нему и зашустрила. Велела, если разойдется по дороге,
сказать, что в доме покойной Маруси Прибытковой он может кое с кем посчитаться, если
поспешит.
- Ну что ж, скажи, коли велела, - зевнул Сеня. - Только не сразу. Пусть сперва выпьет
человек, закусит...
Неизвестно, кто уведомил Изота о Коле, но достоверно известно, что, когда Изот с
дружками вывалились из извозчичьей пролетки, их встретил знаменитый налетчик.
- Не советую, - сказал он, лихо сплюнув сквозь зубы.
- Да ты! Да мы! Да...- заорали воодушевленные молодцы.
- Не советую, - почти ласково повторил Сеня и изящно откинул полу пиджака: за
ремень был засунут добрый шпалер. - Ты же умный племянник, Изот, ты же все можешь
понять, когда тебе что-то не советуют.
Изот вместе с матерщиной погрузил свою компанию на извозчика и отбыл. А Сеня без
стука вошел в дом.
- В Борискиной комнате есть второй выход, - сказал он перепуганной Малгожатке. -
Забирай цыгана и сквози отсюда.
- Но Роза поехала за самим Оглоблиным...
- А Изот - за полицией, почему я должен смыться. Дура, спасай парня, пока есть
полчаса в загашнике.
И тут подкатили Роза и сам Никита Антонович. Сеня смылся, Роза не отходила от доктора
и только отмахивалась, когда малпочка пыталась что-то сказать. Пока Оглоблин мыл руки, пока
в присутствии Розы осматривал Колю, Малгожатка с неистовым жаром молила Бога, чтобы
полиция переломала ноги. От ужаса она даже не плакала, а только тряслась. А потом
опустилась на колени.
- Малгожатка, горячей воды, - сказала Роза, выглянув из комнаты, где лежал Коля. -
Что с тобой?
- Полиция...- лязгая зубами, прошептала малпочка. - Изот пошел за полицией.
- Задержи, - тоном Клеопатры приказала Роза.
- Как? Как я задержу?
- Не знаю. Умри, отдайся, подожги дом. Живо!
Получив ясный приказ и несколько расплывчатые пояснения, малпочка помчалась
навстречу ожидаемой полиции, не представляя, как будет действовать. Когда женщиной движет
ненависть, голова ее ясна, как морозный день, а планы нижутся легко, словно бусины; но, если
женщиной руководит любовь, желания заменяют мысли, нетерпение лишает ее логики, а страх
за любимого толкает на безрассудство. Теперь припомните, что Коля был первой любовью
чертенка; что до этого чертенок прошел не только огни и воды, но и привокзальные улицы; что,
наконец, Малгожата была полькой, и умножьте все сказанное выше на соответствующие
коэффициенты.
Я долго не мог понять, почему так возилась полиция. Основные герои баррикад
("зачинщики", как они официально именовались) давно уже были названы поименно. Запросы
по исчезнувшим Прибыткову, Солдатову и Третьяку были разосланы по всей империи с
приложением подробнейших словесных портретов. Все было известно досконально. Изот
сообщил без задержки, а полиция проканителилась час, пока выехала. Рассказывавшие мне об
этом сообщали факты, но не время: я сам расставил эти факты по минутам, чтобы они не
натыкались друг на друга. И никак не мог понять, почему полиция действовала столь
неторопливо, хотя получила известие о местонахождении государственного преступника
вполне своевременно.
- Чудак-человек, а Сенька Живоглот? - спросил отец: он еще был жив, когда я
поделился с ним своим недоумением.
Действительно, ведь Изот появился в участке не просто так. Он примчался чрезвычайно
злым, поскольку Сеня лишил его возможности расправиться с цыганом, и, вероятно, очень
горячился в полиции, поминая проклятого бандита с его шпалером. И подозреваю, что шпалер в
его рассказе переместился из-за ремня в руку, а за спиною выросло трое вооруженных до зубов
сподвижников, иначе Изот не мог оправдать собственной трусости. И врал, преувеличивая, а
полиция вынуждена была принимать меры. И пока она стягивала эти меры, время шло своим
чередом.
Вот почему Малгожата Замора, беспутная (и любимая!) дочь покойного сапожного
мастера, бесценная его малпочка, в поисках полиции промчалась и через Успенку, и через
Пристенье и встретила ее только на мосту: две пролетки с полицейскими, рысак с офицером и
извозчик с Изотом со товарищи как раз выезжали из Крепостного Пролома. Полиция двигалась
навстречу, за спиной в беспамятстве лежал ее единственный, символ ее чистоты и надежды, а
вчерашняя хозяйка и старшая подруга приказала умереть, отдаться или поджечь дом.
Поджигать на мосту было нечего, отдаваться некому, и преданная обезьянка выбрала то, что
еще можно было сделать. И без малейшего колебания бросилась через перила в реку прямо
перед оскаленными мордами спешащих за Колей полицейских жеребцов.
- Спасите-е!..
Нет, она закричала не от ужаса, не в надежде, что ее, и вправду, спасут; она кричала с той
же целью, с какой бросалась с моста: задержать полицию. Сколь возможно, ценою собственной
жизни, которая еще и не начиналась.
Малгожатка была в светлом платье, и сверху, с моста, видели, куда тащит ее
стремительное течение. Народ бросился к перилам, запрудив дорогу; проехать все равно было
уже невозможно, да полицейский офицер и не решался ехать, не приняв всех мер по спасению
неизвестной. Пока принимали меры, пока вытаскивали девушку, пока пытались привести ее в
чувство... Увы, ее так и не привели в чувство, но, когда полиция наконец-таки достигла домика
с жалкой лавчонкой и двумя грушами, там уже было пусто. В гневе полицейские перевернули
все вверх дном, никого не обнаружили и отбыли несолоно хлебавши.
Обо всем этом в тот же день заговорил весь город. Самые разные люди приходили к Розе
выразить сочувствие, а похороны малпочки вылились в настоящую демонстрацию.
- Это убийство! - звонко кричала поднятая студенческими руками на цоколь памятника
Героям Отечественной войны синеглазая девушка. - Долой полицейский террор! Да
здравствует свобода!
Ее арестовали, но уже к вечеру отпустили, поскольку давление либеральных кругов
Крепости стало весьма ощутимым. А тут еще "Варшавянка" вместо заупокойной мессы,
возмущения студентов, забастовка на Механическом... А через сутки - иск хозяйки
разгромленного домика этим идиотам из полиции, и поддерживает истицу сам господин
Перемыслов. Да, заплатить немедленно! Отремонтировать! Восстановить лучше прежнего!
Не подумайте, что расчетливая Роза беспокоилась за имущество, выбросив из сердца
жертву подружки. Надо было отвлечь полицию от поисков Коли Третьяка, скомпрометировать
ее, заставить город говорить, а газеты - писать, иронизировать, возмущаться. Судьба
подбросила случай, и Роза отлично воспользовалась им, рыдая бессонными ночами.
- Не реви! - сказал Сеня, навестив ее в сумерки. - Жалко девчонку, но старуха у меня
потанцует. Или я дешевый фрайер.
- Какая еще старуха?
- Колю заложила ведьма с Пристенья бабка Палашка.
- Убей ее! - дико выкрикнула Роза, и глаза ее блеснули змеиным холодом. - За
малпочку, Сеня! За Колю!
- Ша, женщина! - Налетчик так улыбнулся, что Роза сразу примолкла. - Убить -
тьфу, важно деньжата взять. И я возьму, Роза, а ворона удавится сама.
- Нет, мой не удавится сам, - тихо и весомо, как клятву, сказала Роза. - Мой будет
умирать очень медленно. За Филю. За мою малпочку. За ее отца и слепую Ядзиньку. За всех
нас!
Знаменитый бандит молча выслушал ее, вздохнул и неодобрительно покачал головой:
- Сдается мне, ты палишь не в ту цель, Роза. Ой, не в ту!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Коля был слишком известной фигурой, чтобы можно было долго прятать его в больнице.
Через неделю после шумных похорон Малгожаты в Градскую явился наряд полиции с
предписанием об аресте. Однако главный врач и самый знаменитый хирург города Оглоблин
решительно воспротивился:
- Для меня, господа, нет государственных преступников, для меня есть больные. А тот,
чьей выдачи вы требуете, балансирует на грани жизни и смерти.
- Тюремная больница, Никита Антонович...
- Я немедля обращусь не только к властям, но и к прессе, господа. Не думаю, чтобы
скандал...
Полиция тоже не думала, а посему, получив вместо государственного преступника
расписку и оставив некую личность, отбыла, донеся по команде. Напуганный событиями
полицеймейстер доложил еще выше, но и сам временный вершитель судеб города
генерал-адъютант Опричникс счел за благо не обострять ситуации. Уж очень напряженные дни
переживал Прославль, и сколь ни странным покажется это, виною тому оказалась высокая
жертва Малгожатки. Это опять - житейская диалектика: живем, не замечая, что погреба
наполняются порохом и что достаточно искорки, чтобы нежданный гром грянул в доселе
безоблачном небе, и, несмотря на то что суть - в порохе, в людской памяти всегда остается
искра. Так было, так есть, так будет; так уж устроено человечество, что без героев ему не
прожить, хотя чаще всего герои и не подозревают, что они герои, что творимое в какой-то
момент и есть героическое, есть Искра, поджигающая тяжко давящий порох обыденности. И
тогда рабочие бросают работу, машинисты останавливают поезда, либералы начинают говорить
громче обычного, а молодежь выходит на улицы, поет песни и хохочет в лицо жандармам. Их
забирают в участки и тюрьмы, их бьют и объявляют сумасшедшими, а молодежь, знай себе,
смеется над порядком, и тогда у наиболее прозорливых лизоблюдов по спине пробегает
холодок. И они вдруг умнеют, эти лизоблюды: даже Опричнике приказал оставить Третьяка в
больнице, но приставить двоих: одного - в явном, другого - в штатском. Так, на всякий
случай.
Оля Олексина вовремя договорилась с Оглоблиным, Роза вовремя за ним отправилась, и
Малгожата Замора вовремя пожертвовала собой ради его здоровья. Три прекрасные молодые
женщины сражались за Колину жизнь, и Никите Антоновичу оставалось только лечить, ибо
жизнь уже была спасена. И он лечил, выведя Колю из лихорадки, приостановив начавшееся
заражение и с каждым днем все активнее наступая на болезнь. Коля был спасен, но хирург
по-прежнему озабоченно вздыхал, качал головой и назначал новые процедуры. И
сопровождавшие его во время утренних обходов врачи тоже вздыхали и качали головами, что и
позволяло как явному, так и тайному стражам ежевечерне сообщать куда положено, что-де
раненый преступник все еще обретается где-то рядом со смертью. Там, где положено,
подшивали донесения в "Дело" и тоже вздыхали, но не озабоченно, а с облегчением.
Навещать раненого было категорически запрещено, и Роза, не желая подвергать
Оглоблина риску, ни разу более не беспокоила его. Она все время помнила об особом интересе
бабки Палашки, а потому вообще избегала появляться возле больницы, довольствуясь слухами.
А слухи были одни: плохо. Рана не затягивается, воспаление продолжается, и лихорадка не
проходит; Роза принимала все за чистую монету и терзалась. И, истерзавшись, изыскала способ
повидаться с Олей Олексиной.
- Хорошо, что нашли меня, мадемуазель Олексина, - сказал Оглоблин, когда Оля
явилась к нему. - Ваш протеже здоровее нас с вами, и теперь задача, как его вытащить из
больницы. И не просто вытащить, а чтоб исчез он, как дым, как утренний туман. Вы поняли
меня, мадемуазель? Поломайте вашу головку, учитывая, что через три дня я буду вынужден
выписать молодого человека прямехонько в жандармские объятия.
- Он совершенно здоров, и Никита Антонович через три дня выпишет его, - скорее
испуганно, чем радостно, рассказывала Оля, зайдя в успенскую лавочку за тесьмой. -
Необходимо устроить побег, но не это самое сложное. Главное, он должен исчезнуть из города,
но как и куда исчезнуть? Дороги перекрыты, поезда досматриваются, а Коля такой заметный.
- Цыгане! - выпалила Роза. - Цыганский табор стоит в Чертовой Пустоши, и своему
они не откажут. Я берусь с ними условиться, а ты, сестричка, организуешь побег.
- Я? - растерялась Оля, куда более привыкшая говорить, нежели действовать.
- Ты! - Голос Розы звучал жест
...Закладка в соц.сетях
