Жанр: Драма
И был вечер, и было утро
...ыками,
разлетится в прах!
После речи Евсея Амосыча суд важно удалился на совещание и делал вид, что
совещается, еще сутки. На следующее утро был объявлен приговор: смертная казнь через
повешение. Власти и лично генерал-адъютант Опричникс были весьма довольны, что конец
близок, но внезапное осложнение едва не испортило этого долгожданного конца.
Случилось так - а вот как случилось, то никому неведомо, - что сидевший (или
лежавший?) в отдельной палате психиатрической лечебницы Сергей Петрович подробнейшим
образом узнал и о последних словах, и о смертном приговоре. Бабушка говорила, что он якобы
даже читал все листовки, но за это я поручиться не могу. А вот то, что вскорости после
объявления приговора больной Белобрыков бежал из лечебницы, - это известно всем. Сбежал
в сером больничном халате и тапочках на босу ногу и явился не домой, не к Оленьке Олексиной
и даже не к друзьям-нелегальщикам - явился прямехонько к временщику и в приемной
доложил дежурному адъютанту:
- Я, Сергей Петрович Белобрыков, содержащийся по недоразумению в психиатрической
лечебнице, являюсь активным членом РСДРП и действительным руководителем Верхней
баррикады. Осужденный на смертную казнь известный городской чудак, называющий себя
Гусарием Улановичем, ни в чем решительно не виноват, поскольку лишь исполнял мою волю.
А посему я категорически требую немедленно освободить его как абсолютно невменяемого и
осудить меня как действительного руководителя Верхней баррикады, взятого с оружием в
руках.
- Подождите здесь, - сказал ошарашенный адъютант.
Мигнул часовому, чтоб глаз не спускал, прошел к генерал-адъютанту Опричниксу и
строго, по-адъютантски (то есть слово в слово) передал то, что наговорил посетитель в
больничном халате.
- Просит заменить его в петле? - Его высокопревосходительство басовито
расхохотался. - Значит, сбежал из сумасшедшего дома и категорически требует, чтобы его
повесили? Ну и кто он есть после такового деяния? Вот именно! Возвратить в лечебницу, как
явно сумасшедшего!
И негодующего Сергея Петровича силой отправили обратно, но заперли уже в более
строгой палате. Но напрасно он бушевал и горячился: врачи только радостно потирали руки.
- А вы беспокоились, Игнатий Иванович, - сказал губернатору архиепископ. - Сам
генерал-адъютант Опричникс признал нашего протеже сумасшедшим, куда уж выше? Выше и
светил нет.
Со времен Екатерины Второй в России стеснялись казней. Прятали их подальше от глаз
людских, а сообщали заведомо после того, как все свершилось. Громко произнеся приговор,
приводили его в исполнение тайно, стыдливо и очень поспешно. И непременно стремились
упрятать тела казненных не только от родных и близких, но и от самих себя. Где могилы
декабристов или народовольцев? Историки лишь беспомощно разводят руками, недобрым
словом поминая традиционную застенчивость палачей.
В силу этой застенчивой традиции приговоренных казнили в глухом, обстроенном
безоконными корпусами дальнем дворе внутренней тюрьмы Охранного отделения. При казни
дозволялось присутствовать только трем "исполняющим" (а как иначе назвать должность,
давно упраздненную, но существующую?): считанной охране под командой дежурного офицера
да чиновнику для особых поручений, сочетающему в себе власть законодательную,
исполнительную и прокурорский надзор. Не допускались даже лица духовного звания и врачи:
первые навещали приговоренных до , вторые - после . Мне сдается, что такая повышенная
стыдливость была результатом ясного понимания, что именем Закона вершится дело довольно
гнусное.
Традиция традицией, а крохотный дворик никак не вмещал трех виселиц зараз: Две еще
как-то втискивались, а третья - ни в какую; чья-то исполнительская голова даже предложила
одну из них сделать двухэтажной, но после некоторого размышления сей дерзкий проект
отвергли за сложностью исполнения (не виселицы, разумеется, а того, ради чего их созидают).
И начальство распорядилось "исполнять" поочередно.
- Не выдержит, - сказал Теппо, когда усиленный конвой вывел приговоренных в
тесный дворик.
- Не выдумывать! - нервно закричал чиновник для особых. - Выдержит!
Раасеккола пожал плечами, а дежурный офицер зашептал в чиновничье чуткое ухо.
Чиновник громко переспросил: "Да?" и с сомнением оглядел финна.
- Сколько весишь? Пудов шесть?
- Семь, - уточнил Теппо.
Начальство вновь зашепталось, посматривая то на виселицу, то на негабаритного
смертника. ("Плотник не предусмотрен...", "Умеет...", "Позвольте, это же чушь какая-то!", "А
что делать, если не предусмотрен?.." - доносились отдельные фразы.) Потом чиновник
распорядился:
- Выдать Дровосекову топор, гвозди и доски для укрепления собственной виселицы.
Остальных исполнять поочередно, пока идет укрепление.
Принесли приказанное. Теппо буднично застучал топором, неторопливо и основательно,
как истый мастер с Успенки, усиливая созданную жандармскими дилетантами конструкцию. А
Гусарий Уланович крепко обнял Амосыча:
- Прощай, братец. Не посрамим?
- Не посрамим, товарищ поручик.
Гусарий Уланович взобрался на шаткую доску и встал под петлей. Он хотел сам надеть ее
на себя, но ему не дали, а, исполняя неизвестно кем утвержденный церемониал, связали за
спиной руки и натянули через голову саван. Из-под него донеслось негодующее: "Я не трус,
генерал Лашкарев!.." - но исполняющие уже накинули петлю поверх савана. А Теппо все
тюкал топором.
- Вышибай! - приказал чиновник.
Вышибли доску, и отставной поручик в длинном саване задергался, затрясся, закачался;
веревка натянулась, как гитарная струна, а виселица угрожающе заскрипела. Теппо прекратил
работу и перекрестился, ожидая, когда остановится страшный маятник по соседству. На него
кто-то прикрикнул, и он снова старательно застучал топором.
- Запаздываем. - Чиновник посмотрел на часы. - Снимайте первого, исполняйте
второго. Ты скоро там, Дровосеков?
- Укосина, - пояснил Теппо.
- Ну, давай, давай, не задерживай. Надо, братец, совесть иметь.
Тем временем тело в длинном саване вынули из петли и отнесли к наглухо закрытым
воротам. Теперь исполняющие устанавливали на помосте доски, которые потом полагалось
вышибить. Доски почему-то никак не устанавливались, исполняющие нервничали, Амосыч
ждал, а Теппо приколачивал последнюю укосину. Наконец доски уложили, Евсей Амосыч
сказал: "Прощай, Стёпа!" - и пошел к виселице, и тут вдруг страшно закричал дежурный
офицер:
- Сидит! Сидит! Оно сидит!
Все оглянулись: у ворот, опершись спиной о запертую створку, сидел белый саван, только
что вынутый из петли. Сидел и хрипел, то ли пытаясь что-то сказать, то ли просто вздохнуть.
- Исполнить его! - дико заорал чиновник, тыча рукой в белый призрак. - Исполнить
на месте! Исполнить!
- Прикажете из?.. - спросил белый, как саван, офицер.
- Из! Из! Из!
Дежурный офицер подбежал к укутанному в смертное хрипящему Гусарию Улановичу и,
вытащив револьвер, начал в упор расстреливать его. Офицерская рука плясала, смертник
хрипел и бился, белый саван быстро окрашивался кровью, и все замерли: даже Теппо перестал
махать топором. А Амосыч, свирепо выругавшись, сказал с горечью:
- Ну куда вам державой-то управлять, когда повесить по-людски не можете? Эх,
недотепы!
- Исполняйся! - затрясся чиновник. - Всех исполнить! Всех!
Евсея Амосовича Сидорова и Теппо Раасекколу повесили без неожиданностей:
укрепленная укосинами виселица выдержала семипудового финна, и веревка не лопнула под
Амосычем при повторном испытании на разрыв. Три тела - одно в окровавленном саване -
были тайком вывезены и где-то столь же тайно зарыты. А вся история с нелепой казнью
неведомо как выпорхнула из глухого дворика, с чудодейственной быстротой став достоянием
города. И Петр Петрович Белобрыков, утирая слезы, отметил:
- А все же от пули погиб мой поручик. Значит, есть высшая справедливость, господа, и
палачам воздается сторицей.
Воздаваться начало раньше: по всей Империи прокатились волны забастовок, протестов,
митингов и демонстраций, захвативших не только рабочих, студентов да социалистов, а
буквально все население всех классов и состояний. Не одни лишь нелегальные да
полулегальные, но и вполне респектабельные газеты напечатали сообщения о мрачных
событиях в глухом дворике внутренней тюрьмы. Ряд иностранных газет - в Германии,
Австро-Венгрии, Франции, Англии, САСШ - перепечатали эти статьи под заголовком
"Зверства палачей XX века", снабдив их уничтожающими комментариями. Неприятный
инцидент как бы поджег бикфордов шнур; взрыва, правда, еще не последовало, но
предвзрывная вспышка оказалась устрашающе ослепительной. Отмалчиваться стало уже
немыслимо, и правительство вынуждено было даровать народу своему некое подобие
конституционных свобод, отменить военное положение, объявить амнистию и снять
ограничения вроде запрета на зрелища и игрища. Генерал-адъютант Опричникс тихо уехал в
столи-цу, а город Прославль торжествовал первую, пусть маленькую, но победу над
самодержавием.
Сергей Петрович под амнистию не подпадал, но, поскольку военно-полевую спешку
отменили, мог не считаться более умалишенным и был переведен в обычную тюрьму в
ожидании обычного суда. Защиту его взял на себя сам Перемыслов, и он же через неделю
добился для политического заключенного пятиминутного свидания с... невестой.
- У меня нет никакой невесты, - решительно отрекся волонтер, когда за ним явились,
чтобы сопроводить.
- Ждут, - лаконично пояснил ко всему привыкший надзиратель.
Удивленый Белобрыков прошел в комнату свиданий, где ему на шею немедленно
бросилась синеглазая.
- Дорогой! - И шепотом, деловито, в самое ухо: - Извините, единственный способ
увидеться - это объявить, что мы обручены. Если вы согласны, я пойду за вами, как княгиня
Волконская.
А вот Мой Сей подпал под амнистию и однажды приплелся домой, волоча перебитую
ломом ногу. Он стал седым, ему вышибли все зубы, сломали три ребра, и с того времени вплоть
до кончины он уже не переставал кашлять кровью. Шпринца заголосила от счастья и горя, а он
прижал ее к искалеченной груди, и глаза его сверкнули, как сверкали когда-то.
- Надежда моя, полиция существует, чтобы ломать ребра, а человек - чтобы говорить
правду. И я существую для этого, и мы еще посмотрим, кто кого пересуществует.
Как ни странно, а наибольший ажиотаж возник в заведении мадам Переглядовой. Там
энергично выколачивали пыль, мыли окна, чистили, скребли, терли и вытирали под
наблюдением неулыбчивой Дуняши. Ее измена Розе Треф и добровольное возвращение в
плюшевый рай настолько потрясли хозяйку, что она тут же возвела бывшую девочку в ранг
подруги, освободив от трудов обязательных и предоставив право выбора. И Дуняша надзирала
за прислугой, девицами и хозяйством.
- Через неделю мы громыхнем, и Розка удавится от зависти! - потирала руки мадам
Переглядова.
Через неделю громыхнули. Переглядовой всегда недоставало размаха и фантазии; плюш,
красный фонарь да бенедиктин с визгом были пределом ее творческих возможностей, но
Прис-тенье именно это и устраивало. "Абы бабы", - любили говаривать там, и глазки при
этом непременно становились маслеными. И еще там любили выражать любовные чувства
звучным междометием "ты".
Наконец настал вечер, о котором так мечтала мадам и которого уже с нетерпением ждало
Пристенье. Как раз тогда, когда почти во всех домах Успенки отмечался скорбный сорокаднев,
жеребчики Пристенья с гиком и ором прискакали в заведение. Ржание заливалось
бенедиктином, женский визг перемежался хлесткими шлепками по задам, сальные анекдоты
комментировались откровенной похабщиной; это и было верхом эстетических утех Пристенья
- все, что выпадало из этой жизнерадостной жеребятины, объявлялось развратом,
извращением, совращением и распутством.
- Хорошо гуляем!
Наблюдая за порядком, Дуняша прохаживалась меж гуляющих от столика к столику, от
компании к компании, не отказываясь пригубить рюмочку и с удовольствием поддерживая
разговоры о недавних событиях. Ее попытались было хватать, тащить и шлепать, но она сумела
быстро расставить по местам все отношения. А пьянство продолжалось, кто-то уходил с
очередной девицей, кто-то возвращался и снова принимался пить. Крепчали смех, визг,
матерщина и разговоры. А Дуняша ходила и слушала, слушала и ходила. И рано утром
постучала в дверь домика на Успенке. Сонная Роза открыла и обо всем догадалась с порога.
- Кто?
- Мишка Разуваев, приказчик купца Конобоева.
- Точно?
- Сам хвастал, божился, и Изот подтвердил. Мишка, мол, шкворнем Кубыря убил, и он
же гирькой ударил Колю Третьяка в последней крещенской драке. А гирьку в сапоге спрятал.
- Надо бы его заманить хоть в Чертову Пустошь.
- В лес меня приглашал. Будто за грибами.
- Вот там мы с ним и рассчитаемся! - Роза крепко поцеловала Дуняшу, и в глазах ее
вспыхнул беспощадный, змеиный огонь. - И разыщи мне Сеню Живоглота.
А в заведении еще гуляли. Пили и визжали, матерились и пили, пили и бахвалились. И в
самом заведении, и в прилежащих к нему улицах пьяное торжество выплескивалось через край.
Казалось, что и впрямь прав Борис Прибытков и что в первой кровавой схватке Крепости
и Успенки победило Пристенье. Но это только так казалось: им ведь неведомо было то, что
знаем мы сегодня.
ЭПИЛОГ
Вскоре после вакханалии в Пристенье бледный молодой человек с докторским саквояжем
в руке вошел в дом по Неопалимовскому переулку города Москвы, поднялся на третий этаж и
условным стуком постучал в дверь. Ее открыли без вопросов; молодой человек миновал
прихожую и остановился на пороге гостиной, по-прежнему держа в руках саквояж.
- Мне надоело стрелять, - сказал он хозяину, шагнувшему навстречу. - Считаю, что
заслужил как отдых, так и десять тысяч.
- Вы сошли с ума, Прибытков?
- В саквояже - бомба. - Борис приподнял саквояж. - Десять тысяч, или я выпущу его
из рук. Раз...
- Немедленно пре...
- Два.
- Черт с вами! - Хозяин открыл бюро и стал метать из него на стол червонцы и
сотенные в банковских упаковках. - Если вы проболтаетесь...
- Цена молчания. - Борис кое-как рассовал пачки по карманам и начал пятиться, все
еще держа саквояж на весу. - Расходимся по-мирному, не так ли?
Он миновал прихожую, захлопнул за собой дверь, выбежал на улицу и вскочил в
ожидавшую его пролетку с поднятым верхом. Лихач помчался по запутанным Садовым; Борис
открыл пустой саквояж и начал складывать в него деньги. Пролетка доставила его на Киевский;
Борис сошел, купил газету и сел в поезд. Положил саквояж, устроился у окна с тщательно
задернутыми занавесками и раскрыл газету. И первым, что бросилось в глаза, было экстренное
сообщение о суде над социал-демократом Белобрыковым: лишение всех прав состояния и
двадцатилетняя ссылка на каторжные работы.
А через две недели отставной подпоручик Семибантов, будучи с приятелями на охоте,
обнаружил полуразложившийся труп, опознать который так и не удалось (предполагали, что им
мог быть исчезнувший из города приказчик купца Конобоева).
- Я исполнила твою волю, солнце мое, но Сеня просил передать, что отныне вы квиты.
Борис с саквояжем в руке стоял на пороге собственного дома: в гостиной сидела
синеглазая девушка. Что-то подсказывало ему, что она своя, что тут решительно нечего
опасаться, но непривычная настороженность (она уже поселилась в нем, сменив безрассудную
отвагу, и Прибытков медленно приноравливался к этому новому для него чувству) держала у
дверей.
- Это невеста твоего брата Ольга Федоровна Олексина, - сказала Роза. - Завтра Оля
уезжает в Сибирь вслед за Сергеем Петровичем. Что прикажешь: чаю или немного закусить с
дороги?
- Я за тобою, Роза. Собирайся.
- Куда?
- Все равно, Россия большая.
- Россия большая, любовь моя, но Прославль один.
- Никакого Прославля нет, это мираж. Миф о трогательном единении, гармонии и победе
добра над злом.
Говоря, он смотрел на Олю. Смотрел на невесту своего брата, позавчерашнего соперника,
вчерашнего друга и - он чувствовал это - завтрашнего врага. И милое девичье лицо
слипалось в его глазах с опаленным ликом баррикады.
- Вы говорите так, будто зло уже победило, - сказала она.
- Не закрывайте прекрасных глаз на правду: зло - это Пристенье. А его можно
разгромить только в союзе с Крепостью.
- Вот как? - Оля неожиданно улыбнулась, и в этой улыбке было нечто куда более
обидное, чем насмешка. - Скажите об этом моему отцу генералу Олексину: он будет в
восторге. Его заветная мечта - заполучить на государеву службу вчерашних Робин Гудов.
Могу отрекомендовать ему вас как перебежчика номер один. Глядишь, и орденом пожалуют.
- Мадемуазель, вы очаровательны и очарованы. Первое да пребудет с вами вечно, а от
второго избавьтесь, и как можно скорее. И тогда, может быть, поймете то, что я никак не мог
втемяшить в голову своему брату, - зря. Все - зря, понимаете? Бессмысленно лезть поперек
истории...
- Зря? - вдруг тихо переспросила Роза. - Значит, зря погибли твоя мама, Филя Кубырь,
моя малпочка, мастера с Успенки? Зря? Их гибель бессмысленна? Скажи, что я ослышалась,
скажи, что ты говорил совсем о другом, скажи, заклинаю тебя...
- Ступай собирать вещи. Тебе никогда не понять того, что произошло.
- Произошло именно то, что сказала Роза, - ледяным тоном отчеканила Ольга
Олексина. - Ваша предусмотрительность оплевывает смерть мучеников, а к этому уже нечего
добавить.
- Благодарю за откровенность, кланяйтесь своему жениху. - Борис встал. - Роза,
почему ты не собираешь вещи? Впрочем, плевать. Идем.
Роза отрицательно покачала головой. Зеленые глаза ее потухли, словно уже подернувшись
серым пеплом прощания навсегда.
- А кто же будет ухаживать за могилой твоей матери, Борис?
- Надо жить Роза, а не кланяться могилам.
- Надо кланяться могилам, чтобы однажды не возопить в пустыне.
- Оставь истеричную белиберду и изволь идти за мною!
- Боже мой, как сладко подчиняться любимому, - тихо вздохнула Роза. - Боже мой,
как я завидую Оле, которой есть кому подчиняться и куда ехать. И, боже ты мой, как пусто и
страшно, когда некуда больше идти. Некуда и не за кем.
- Мы обвенчаемся, Роза. Я даю слово при свидетеле.
- Уходи.
- Что?.. - опешив, с длинной паузой спросил Прибытков.
- Уходи, - со стоном выдохнула Роза. - Больше нет моего героя, пропахшего порохом
и отвагой. Он погиб на баррикадах, а в его обличье влез предусмотрительный господин,
которому очень хочется жить. Даже ценою забвения.
- Истеричка...
- Мы квиты, Борис. Это просил передать тебе Сеня, и это же говорю тебе я, бывшая Роза
Треф. Мы квиты, и не забудь в прихожей свою шляпу.
Борис постоял в полной растерянности, хотел что-то сказать и даже плямкнул губами, но
слово не родилось. И он вышел без слов, не позабыв ни шляпы, ни саквояжа.
Багровое небо нависало над Прославлем, потому что в Пристенье горел полутемный кабак
Афони Пуганова. И опять кого-то били, кто-то кричал, кто-то свистел, кого-то ловили, и дико
вопила то ли окончательно выздоровевшая, то ли окончательно рехнувшаяся бабка Палашка:
под шум и гам у нее увели-таки все ее тайные капиталы.
Да, город жил своей обычной жизнью, словно у него не было вчерашнего дня. Ни крови,
ни выстрелов, ни убийств, ни казней. Отныне он жил только сегодняшним днем и был уверен,
что этот вечно сегодняшний день дан ему навсегда. Но шли часы, каждым ударом отсчитывая
последние двенадцать лет. Те двенадцать лет, которые еще оставалось прожить городу
Прославлю в сладком неведении личных катастроф и общественных катаклизмов.
Шли часы.
Борис Львович Васильев: "И был вечер, и было утро"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
