Жанр: Драма
Тревожный месяц вересень
...дам, шевелил
толстыми губами, морщил лоб.
- Складно, - сказал он и удивленно покачал головой, глядя на Варвару,
повторил про себя имя:
"Ясонъка".
Хорошие имена дают возлюбленным на Украине, ничего не скажешь.
- Вы писали? - спросил я у Варвары.
- Чего отпираться? - сказала она и не отвела глаз.- Чего зря брехать?
- Так...
Надо было бы составить протокол, акт, что ли, но я не знал, как писать
офицальные бумаги. Да и
времени не хватало.
- Про Абросимова тоже вы писали?
- Какого Абросимова?
- Про которого Попеленко тогда рассказывал. Комсомолец. Мальчишка, ну...
Из района ехал,
- А... Пацанчик тот. Я писала. Так я ж не думала, что так выйдет!.. С
этим-то...
Вот ведь как - и фамилию своей жертвы забыла.
- Я и сама не знала, кто такой. Мне сказано было все сообщать, что слышно.
- Ты что, только через Гната посылала? А сам приходил?
-Давно не приходил.
- Чего ж затаился?
- Не знаю. У него свой ум. Не мое дело.
- Боялся, что ль?
- Да не. Может, уехать надумал. По-тихому. Никто б и не заметил. А тут вот
такая дурость! - Она
сокрушенно покачала головой.
- Где у тебя блокнот?
- Какой блокнот?
- Откуда странички вырываешь.
- А-а... Что это вы удумали? Вот еще!
Кокетливым взглядом она обвела всех нас троих. Голос ее звучал нежно,
почти воркующе. Неужели
она действительно не понимала, что натворила?
- Ты скажи, где блокнот, Варвара, поскорее, - вмешался Попеленко. - А то
сейчас начну рыться,
так весь порядок тебе нарушу, ты ж знаешь, я незграбный.
Он был психолог, Попеленко. Варвара посмотрела на его короткопалые корявые
руки, в цыпках и
ссадинах, с неотмытыми следами сажи. Страшно было подумать, во что может
превратиться чистенькая
хата, если Попеленко начнет в ней хозяйничать.
- Возьми под периной, - сказала Варвара. - Только не ройся. В ногах он.
Попеленко исчез в спальне и тут же вернулся с блокнотом. Это был довоенный
блокнотик, огромная
ценность по нынешним временам. На обложке - парашютист. Десятка два листочков
были вырваны, от них
остались лишь корешки.
Попеленко принес огрызок карандаша, он уже присмотрел его под кружевной
накидочкой на
этажерке. Я проверил карандаш, почеркав им в блокноте. Да, этим огрызком были
написаны аккуратные
строчки. Вырвал еще один листок из блокнота.
- Садитесь и пишите.
Варвара отвернулась:
- Вот еще! Никакой брехни я писать не буду. Мне самой попадет. Горелый
брехни не прощает.
— Садитесь и пишите.
- Нет.
Горелый оставался для нее самой сильной и значительной фигурой в округе.
Может, так оно и было.
- Пишите.
- Не-е, - спокойно отвечала она. - Я из-за этого жизни могу лишиться.
- Пиши, Варя, у тебя ж пять классов, ты грамотная,- попробовал по-хорошему
Попеленко.
- Не-е.
Ну что нам с ней было делать?
Сидела она аккуратно поджав ноги, суконная юбка открывала круглые полные
колени, грудь круто
изгибала цепочку пуговиц на жакете. Да, красивая она была, Варвара. Не кричать
же на такую... Я
посмотрел на Глумского и Попеленко. "Ястребок" сделал едва уловимое движение
прикладом: мол, если
разок дать по спине, что получится? Я погрозил ему кулаком.
Гнат напевал в своем углу: "Вот он ходит к ней, вот он ходит к ней, все у
клуню, там, где сено... Ой,
там темно и тепло, на сене высоком..."
Глумский вдруг зашевелился, закряхтел.
- Значит, так, - сказал он. - Если ты не напишешь, я тебя пристрелю как
бешеную собаку, и точка.
Варвара резко обернулась к нему. У Глумского были глаза-щелочки, челюсть
выпятилась вперед и
отвисла, обнажая зубы, он и вовсе ссутулился от своих нелегких дум, стал как
горбун.
Известно, Глумский слов на ветер не бросает, а то, о чем сказал, сделает,
даже если себе во вред. Это
не пустая угроза. Слишком многое стоит в глазах-щелочках. Он сегодня насмотрелся
на разрушенный
заводик, на Семеренкова, Кривендиху. Он на многое насмотрелся с того дня, как
немцы прошили
автоматными очередями его сына.
- То есть как пристрелите? - Варвара растерянно взглянула на меня. С глаз
ее исчезла поволока,
матовый сливовый налет. И пуговицы на жакетике заходили ходуном. - Это нельзя.
По закону не имеет он
никакого права... Скажите ему, Иван Николаевич!
Глумский смотрел мимо нас. Одна рука с красной широкой ладонью свисала
почти до полу, вторая
придерживала карабин.
- Вы скажите ему, Иван Николаевич! - повторила Варвара, вставая. - Как же
это можно? - Она
водила глазами то в мою сторону, то в сторону Глумского.
Гнат засмеялся и, указывая на карабин, произнес:
- Пуф-пуф! - Слово "стрелять" он знал и понимал.
- Вы же председатель, - попробовала Варвара урезонить Глумского. - Вы же
отвечать будете!
- Когда спросят - отвечу, - сказал Глумский. -А пристрелю тебя сегодня же.
Варвара окинула взглядом его руки, сутулые плечи, ремень карабина.
Посмотреть в лицо она не
решилась. Ничего приятного для нее в этом лице не было.
- Уберегите, Иван Николаевич! - взмолилась Варвара, подходя ко мне. - Как
же так? Если, что вы
говорите, напишу- Горелый пристрелит, отомстит, а если не напишу - этот. Как же
так?
Попеленко хмыкнул:
- А ты как думала? Промеж двух стульев мягко сидеть? Из шила подушку
сшить?
В глазах Варвары стояли слезы. Похоже, она воспринимала все происходящее с
ней как вопиющую
несправедливость. То, что случилось со Штебленком, Абросимовым, Семеренковым,
Кривендихой, как
несправедливость она не расценивала. Попросту никак не расценивала. Ведь это
произошло не с ней. Ну, так
обстоятельства у людей сложились. И потом, один умнее, другой глупее.
Читать мораль и объяснять что-либо было бы смешно. Если человек, виновный
в гибели другого, не
ощущает раскаяния, словами его не вразумишь. Я чувствовал правоту и силу
Глумского. Только так, да! С
такими - только так. Других аргументов не может быть. И она тотчас сядет и
напишет все, что мы скажем.
Она все сделает. Она своего любимчика Горелого растерзает на части, лишь бы
избавиться от нешуточной
угрозы Глумского, лишь бы избежать гибели.
Стоило еще чуть-чуть поднажать...
Глумский ждал моего слова. И Варвара теперь смотрела только на меня, как
будто ожидая приговора.
Попеленко усмехался и глазел по сторонам. "Сейчас товарищ старший выдаст этой
стерве, - было
написано на лице "ястребка". - Дождется она жалости". Между тем Попеленко
внимательно осматривал
утварь. Можно было смело полагать, что в голове его мелькали мысли о возможной
реквизиции. В
особенности часто его взгляд останавливался на двенадцатилинейной керосиновой
лампе, предмете,
который конечно же способствовал преступной деятельности хозяйки дома.
Я молчал, пауза затягивалась. Смутное пока еще ощущение, что мы,
поддавшись чувству гнева и
диктуемой интересами дела необходимости, совершаем нечто противостоящее Закону,
опровергающее его,
не давало мне говорить. Вот ведь как она сказала: если сделаю- Горелый
пристрелит, не сделаю - вы! Она
нас на одну доску поставила. С кем? С Горелым, палачом, выродком, для которого
не только Закона, но и
самых обычных человеческих понятий не существует.
Правда, кто сравнивает? Кто она такая, Варвара, чтобы воспринимать ее
всерьез? Да, но все-таки
сравнение родилось, и если бы оно было таким уж пустым, то не вызывало бы
чувства сопротивления.
Завтра еще кто-то скажет: ловко они с ней, молодцы! И мы сами, чего доброго,
будем гордиться. Как мы,
мол... Потому что незаконные действия принесут нам успех.
Сейчас - успех. Ну, завтра-успех. А потом? Не может ведь могучий и твердый
Закон, о строгом
соблюдении которого так истово толковал Гупан, быть применяем по
обстоятельствам. Выгоден он тебе -
стоишь за него горой, не выгоден - проходишь мимо. Всегда найдутся оправдывающие
обстоятельства. Но
чем тогда все это кончится? Кто и когда будет расхлебывать? "Вот тебе Советская
власть оружие дала,
признак силы..."
Все ждали. Теперь на лице Попеленко была насмешливо-удивленная мина. "Ну и
тугодум же ты,
старший".
- Вот что! - сказал я, повернувшись к Глумскому. - Вы, товарищ
председатель, действительно
превышаете.
- А я у тебя не спрашиваю! - крикнул Глумский.
Он продолжал смотреть прямо, как будто не замечая ни меня, ни Варвару, и
мне стало даже как-то не
по себе от этого взгляда. Что он видел там, председатель? Чьи тени?
- Такие угрозы мы не вправе... - пробормотал я. - Это суд определяет...
меру...
Я говорил медленно и неуверенно, боясь залезть в юридические дебри и
сморозить глупость. Я
нащупывал Закон, исходя из своего опыта, советов Гупана и представлений о
справедливости.
- А вы, гражданка Деревянко, - сказал я, глядя в зардевшееся, вспыхнувшее
радостью и
ненавистное мне лицо Варвары, - суда дождетесь, не беспокойтесь. И все
доказательства и свидетели
будут налицо.
- Господи, спасибо товарищ Капелюх! - Варвара ткнула пальцем в сторону
Глумского: - Вот,
истинно говорит! - И неожиданно, от избытка чувств, что ли, бухнулась мне в
ноги, припала к колену. -
Спасибо, Ваня!
И вышло глупо, будто я ей личное одолжение сделал.
- Дурак! - сказал Глумский и вышел.
Попеленко пожал плечами и перекосил брови, как он делал в минуты
наибольших потрясений.
"Проворонили удачу, - мгновенно отпечаталось заглавными литерами на его лице,
которое всегда и всюду
предательски выдавало сокровенные мысли "ястребка". - Впрочем, мое дело сторона.
Я в дела начальства
не вмешиваюсь".
5
-Встань! - крикнул я Варваре, озлобясь больше всего против себя. - Что я
тебе, Горелый, сволочь,
холуй фашистский? Полицай? Кому ты кланяешься? Ты что, думаешь, я тебя выручаю?
Только ты себя
можешь выручить. Если ты нам сейчас не поможешь, тебя будут судить как
окончательную мерзавку и до
последней минуты пособницу бандитов. Как сознательного и зловредного врага, как
Гиммлера какогонибудь!
Без всякого снисхождения, даром что красивая баба!
Попеленко с очевидным наслаждением слушал эту нечаянную речь. Гнат тоже
приоткрыл рот, как
будто что-то понимал. Как только я закончил, он взвыл: "Ой, они мирно, сладко
жили, деток стали
нарожать, хату шифером накрыли..."
Варвара поднялась, с обычным уже кокетством стряхнула и расправила юбку.
- А когда же до суда дойдет, Иван Николаевич?
- Скоро. И не радуйся. Клянусь тебе, что дойдет.
Она долго и внимательно, посерьезнев, смотрела мне в лицо. По-моему,
сейчас она бешено работала
каким-то невидимым никому безменом. Взвешивала. Я, Горелый, Глумский, Попеленко,
Климарь, Санька
Конопатый, Абросимов, Семеренков, Валерик, все мы, враги и друзья, погибшие и
живые, проходили сейчас
замер и завес. Кто больше потянет? Куда склониться? Все стычки, бои вчерашние,
сегодняшние и
ожидаемые - все она старалась охватить своим гибким умом, это я чувствовал почти
физически.
Это не важно, что за нами с Попеленко и Глумским стояла власть. Здесь, в
Глухарах, был иной
расчет. Спокон веку.
И в эту секунду, как нельзя некстати, в хату ворвался Валерик. Бескозырка
его сбилась на затылок, а
чуб слипся то ли от дождя, то ли от пота и лежал на лбу черной Запятой. Вид у
морячка был решительный и
гневный.
- Валерик! - Варвара потянулась к нему, решив, что он явился на ее защиту.
- Ша! - морячок остановил ее протянутой ладонью.
- Ну что ж это они, ты посмотри, заявились сюда...
- Кореш дороже! - Валерик решительно отсек Варвару и посмотрел на меня: -
Морской закон.
Все. Хватит. Я к тебе, Иван. Я там председателя встретил. Ты видал, оружия у
него нету! Это чтоб у
председателя колхоза оружия лишнего не было! А свой карабин не дает: "Иди, -
говорит,- к "ястребкам".
Я этих гадов сам найду, понял. Я их из-под земли достану. Дай! - Он ринулся к
Попеленко и схватил
автомат.
"Ястребок" покачнулся, но оружия не выпустил.
- Товарищ старший! - завопил он.
- Отстань, Валерик, - сказал я. - Автомат дадим другой, не бойся. Ты выйди
на минутку.
Морячок посмотрел на меня, плохо соображая.
- Ты выйди, слышишь?
- Ладно. Помни, обещал! - Он взглянул на Варвару.,-А если она виновата в
чем... Ну, смотри,
Варька, если люди правду говорили!
Он опрометью, как и вбежал, бросился вон. Хлопнул дверью так, что портрет
товарища Деревянко
покачнулся и завис набок. Бывший супруг Варвары разглядывал нас как будто
искоса.
- Решайте, гражданка Деревянко, - сказал я. - Сами думайте о своей судьбе.
Она поправила портрет, внимательно посмотрев на изображение покойного
мужа, словно спрашивая
совета. Но у товарища Деревянко были выпуклые, раскрашенные в пронзительный
синий цвет и лишенные
смысла глаза. Щеки раздувались, как у трубача, и алели розами. Это был парадный
портрет, украшение
стены. Варвара подошла к окну. Попеленко даже приступил следом за ней, поближе,
как будто она
намеревалась выскочить из хаты.
За окном в серой дождливой пелене медленно тянулись мокрые и усталые
глухарчане, все
вымазанные сажей и глиной. Председатель, нахохлившись, сидел у калитки с
цигаркой в зубах. Валерик о
чем-то толковал ему, размахивая руками, показывая на карабин, который Глумский
держал между колен.
Лес, последнее убежище Горелого, был отодвинут далеко-далеко кисеей дождя,
колыхался зыбкой кромкой,
как ряска на волнах.
- А что, если я соглашусь и напишу, чего вам надо, то, выходит, большую
помощь окажу? -
спросила Варвара.
- Да, - сказал я.
- Зачтется мне такая помощь?
- Да. Уверен.
Видно, мы теперь уже представляли силу, если Варвара думала о попятной.
Попеленко весь сжался от
ожидания. Хоть ей и непонятна была задуманная нами игра, но она сообразила, что
мы и впрямь не
страшимся Горелого, раз намерены вызвать его. И... кто знает? Нас уже четверо.
- Ведь то, что я раньше делала, то несознательно, по бабской слабости, -
сказала она. - А теперь
сознательно могу помочь.
Она сказала это четко, как формулу, чтоб мы запомнили крепко. Неглупая
получилась формула.
- Давайте карандаш!
Голос у нее стал тусклый, безразличный, в нем не было обычной серебряной
напевности, кокетства и
торжества. Сейчас она выполняла нудную обязанность.
- Пиши аккуратно, - предупредил я. - Все точно .так, как и раньше.
- Хорошо.
Я принялся диктовать, заглядывая в старую записку, а она старательно,
закусив алую губу, выводила:
"Климарь убитый. Семеренкова привезли раненого. Потом скончался.
"Ястребкам" указал место, где
захоронил деньги и бумаги. Выкопали два бумажных мешка. Все село видело.
Гончарня порушена. Чего это
ты учинил такую дурость? "Ястребки" все прежние. Никакого прибытия сил с Ожина
не слыхать. Говорят,
пошлют за Сагайдачным подписывать акт. Потом повезут деньги и бумаги в район.
Когда повезут, напишу
завтра. Твоя подруга Ясонька".
Она все это написала, и почерк ничем не отличался от первой записки. Я
надорвал у листка правый
верхний угол.
- Прочитай, - сказал я. - Все правильно? Поверят?
- А насчет матросика у меня было, насчет Валерика,- сказала она. - Где же
это?
- Заботишься?
- А чего ж. А то пойдет лесом. Мало ли что. Вон того ж вашего ухлопали,
комсомольца...
- Валерика не тронут. Мы сами позаботимся. Да и длинно будет. Поверят?
- Написано все правильно. А поверят - не знаю. Вообще-то мне верили. А
чего вы удумали, меня
не касается.
Наш план был принят окончательно час назад, когда мы с Глумским стояли у
мазанки Семеренковых
и похоронные причитания доносились сразу с двух сторон. Я видел Антонину. Она
замерла над телом отца.
Не плакала даже. Бледная, прямая; у краев большого, в ровную ниточку
растянувшегося рта застыли две
незнакомые мне морщинки, две вертикальные строчки.
Она теперь осталась полной сиротой, Антонина. И старшая сестра, я знал,
уже не вернется в дом.
Глумский, уткнув мощный подбородок в воротник суконной куртки, все двигал
челюстью. Мы
молчали. Каждый понимал, что, если сейчас Горелого оставить в покое, он,
возможно, навсегда покинет эти
места. Стихнут наконец выстрелы, перестанет литься кровь.
Но Глумский сказал:
- Давай решать. По-большевистски. Как комсомольцы и коммунисты решают.
- Ты разве партийный?
- Хотел бы, - буркнул он, обнаружив странную застенчивость. - Да, полагаю,
не дорос. Но в
данном вопросе имею верную точку зрения. Горелого, как фашиста, не имеем права
прощать и отпускать.
Других мнений нет?
- Нет, - ответил я.
На том и кончилось наше летучее собрание. Проголосовали единогласно, без
воздержавшихся.
Мы отправились к Варваре, прихватив с собой Попеленко. Было ясно, что
бандюги, получив от
Варвары записку, постараются захватить наш груз. Горелому, конечно, он нужен
позарез. Наверно, он хочет
замаскироваться, принять иную личину, вынырнуть где-нибудь в другом районе
Украины. Без денег и
документов шансы на то, чтобы выжить, у него невелики. Конечно же Горелый
поставит на карту все. В
село, где организована оборона, бандиты теперь не пойдут - будут ждать
"транспорт" на дороге, в засаде.
Но вместе с нами незаметно лесом будет следовать группа бойцов. Для этого мне
предстояло отправиться за
помощью в райцентр. Я не сомневался, что Гупан, узнав обо всем, выделит хотя бы
пяток автоматчиков. Ну,
хоть двух-трех - хватило бы. Эти автоматчики и прихлопнут гореловских бандюг,
когда они вступят в бой
и выдадут себя. Главное - вытянуть их из лесных чащоб, заставить открыться.
Мы бросали Горелому крючок с наживкой. Однако бывший полицай вовсе не был
глупой рыбкой.
Чтобы пойти на решительные действия, он должен был окончательно убедиться, что
мы нашли деньги. Нас
мог выручить только один человек - Сагайдачный.
Я еще раз внимательно перечитал записку Варвары. "Говорят, пошлют за
Сагайдачным подписывать
акт... Когда повезут, напишу завтра..." Вот мы и узнаем их намерения. Если они
серьезны, Горелый
откликнется немедленно и перешлет с Гнатом ответ сегодня же. Ждать оста- : лось
немного.
Варвара вздохнула.
- Было б все спокойно, Иван, если бы ты не приехал. Как-нибудь уладилось
бы между своими. А ты
набаламутил...
Попеленко надел на Гната ватник. Записка, аккуратно завернутая в
прорезиненную оболочку, лежала
в потайном клапане.
Гнат получил дружеский толчок в спину и, набросив тугой мешок на плечо,
отправился из хаты. На
прощание он оглянулся на Варвару, улыбнулся и запел очередную из своих
бессмысленных песенок. Он
заспешил в УР. Там ждут "друзья-приятели". Они накормят его в жарко натопленной
землянке и, тоже подружески
толкнув в спину, выпроводят назад, в Глухары. На спине у дурачка будет
тяжелый мешок с
лесными трофеями. Вот такого Гната - "воны свадебку сыграли, и было там чего
пить!" - я встретил
однажды на старом Мишкольском шляхе... Я и не мог предполагать тогда, как круто
завернут события...
- Ну, товарищ старший, как вы говорили! Ей-богу, как судья какой. Ну так
доходит... Насчет этого
закону... Чтоб сполнять. Так душевно! - Попеленко шептал мне в ухо: - Прямо даже
на меня
подействовало. Политически.
- Хватит, стоп! - прервал я его. - Ты вот что. Ты оставь меня с ней.
- Ладно, - с готовностью откликнулся "ястребок" и подмигнул мне.
Варвара тут же, усмехнувшись, оправила юбку на коленях. Так оправила, что
юбка почему-то
задралась выше и колени, чуть прикрытые мышиного цвета сукном, оказались вовсе
на виду. Круглые,
белые, как антоновка, колени. Лицо ее вспыхнуло надеждой. Может, я не забыл
старое, может, прощу?
А мне надо было кое о чем спросить Варвару. Теперь, когда я не чувствовал
зависимости от нее, я
надеялся, что смогу узнать правду, правду у Варвары, у которой искренность лжива
и ложь искренна.
Для дела эта правда не была нужна. Но я чувствовал, что уйду отсюда с
каким-то незаполненным
пробелом в мозгу, если не дознаюсь.
- Слушай, Варвара, - спросил я, когда захлопнулась дверь за Попеленко. Она
вся так и подалась ко
мне. - Из-за чего ты это делала? Ты его любишь?
- Кого?
- Горелого, кого же еще? Ты же для него старалась!
Если бы она любила его, все стало бы понятно. Остальным лгала,
притворялась, а любила только
одного его. Ну слепая, как пишут в книгах, страсть, куда тут денешься! Вот Мария
- я же помнил Пушкина
- полюбила старца Мазепу. Зачем мне все-таки нужно было это знать? Наверно,
хотелось, чтобы все в
жизни стало ясно и обоснованно.
- Да как вам сказать, Иван Николаевич...-Черные ресницы невинно хлопнули,
прикрыв на миг
сине-фиолетовые выпуклые глаза. - Он, конечно, ничего мужчина, Горелый... Да
ведь дело не в том, Иван
Николаевич! Он обещал меня с собой забрать, обещал жизнь. Приличную! Каково-то
бабе моего века будет
после войны? Где они, мужики? Ну, хата справная, хозяйство. А без мужика жизнь
будет пустая. Сегодня
Валерик, а завтра кто? Детей как заводить!
По-моему, она не врала. Она исповедовала солидные, положительные принципы
жизни. "Понимала
себя".
- А он сказал - женится, деньги будут, без денег он не Горелый. Значит,
моя жизнь ясная была бы.
Уехали бы куда-нибудь, где нас никто не знает. Каждый должен перебеситься... а
дальше хорошо бы пошло!
- И Горелый перебесится?
- А чего ж? Может, спокойно заживет. На работу заступит. Он мужик с
головой, сообразит, чего как.
Приспособится, еще не последний будет. Это в войну все убивцы, а в мирное время
все мирные.
У меня аж дух захватило от этой ясности и четкости ее мышления. Другому,
наверно, всей жизни не
хватит, чтобы прийти к такой четкости. И как мне ни противно было слушать, я
осознавал, что за всем
сказанным Варварой стоит некая правда. Только это была не моя правда, а правда
тех, кто хочет
приспосабливаться и умеет делать это. Может быть... Может быть, Горелый сумеет
пристроиться к иной,
мирной жизни, к нашей жизни. Будет речи говорить громче и правильнее всех
других. Делать все с
оглядкой, с расстановочкой, по-хитрому и потому переплюнет всех искренних,
горячих, ничего не боящихся
и не желающих хитрить. Может быть, не последним станет, если, конечно, до его
прошлого не докопаются.
Еще, чего доброго, мной станет командовать, Глумским. Это что же, значит,
оборотная, "мирная" сторона
предателя - карьеризм? И Варвара, глупая, деревенская баба, разбирается в этом
лучше, чем я,
обожженный фронтовик?
Нет, с такой правдой и с такой ясностью я мириться не хотел.
- Чего вы голову ломаете, думаете, Иван Николаевич?- с прежней напевностью
спросила она. -
Ой, умственный вы человек, ей-богу! Ну что тут мучиться? Разве я что плохого
хотела?
Кажется, я начинал понимать ее все лучше. Она не считала себя распутной
девкой, Варвара, да и,
конечно, такой не была. Она стремилась к спокойной и благополучной жизни, к
определенности. Искала
того, кто обеспечит эту определенность. Человека в штанах. Не обязательно в
галифе, можно и в штатских.
Первый избранник, солидный, положительный товарищ Деревянко, подвел. Точнее,
подвела война с ее
нелогичностью и случайностями. Надо же было товарищу Деревянко, уже не
подлежащему призыву, пойти
в июле сорок первого в баню, и надо же было "юнкерсу" в эту баню угодить...
А дальше начались мытарства, потому что в такое лихолетье постоянного,
твердого мужика найти ой
как нелегко. Если, конечно, не увечный вовсе. Командир саперного батальона,
подраненный "ястребок" или
морячок-отпускник - все это были хилые, не оправдавшие себя ступеньки на сложном
и долгом пути. Так,
нечаянная радость, маленькая награда за неудачи. Ну и, конечно, маленькая
надежда: кто знает?
А все же Горелый, хоть и в лесах, хоть и затаившийся, был прочнее и вернее
многих других. Этот
мужик твердо пообещал быть при ней, бабе, рядом. И никакая Нинка Семеренкова не
могла уже затмить
Варвару. Потому что Варвара помогала Горелому, была ему нужна, потому что она
понимала жизнь. И если
бы Горелый ушел с ней приспосабливаться где-то на ином месте, то был бы навсегда
привязан к ней тайной
своего прошлого. Какая еще связь крепче?
Варвара с ее правдой, ее пониманием жизни не могла не держаться за
Горелого, не могла не писать
ему. То, что он бандит и убийца, не имело значения. Для нее было важно только
одно - в каком отношении
находятся люди с ней самой. Остальное ее не касалось. Не из-за безоглядности
чувства. Из расчета.
- Ты предлагала мне остаться с тобой. Всерьез?
Она взмахнула руками, ладошки соприкоснулись с треском у подбородка, и
разведенные локти
образовали эффектную рамочку для ее полной высокой груди. До чего приятная,
уютная женщина! Я
вспомнил: ладошки у нее горячие, как химгрелка.
- Ой, боже ж мой, Иван Николаевич!.. С чего ж бы это я брехала? Я б
Горелому тому и ни одной
записочки не послала бы, провались он пропадом! Хай ему грець! Вы мне всегда
были симпатичные и
сейчас, вот как на духу! Если б вы пообещались мне, ей-богу, бросила б того
Горелого. Вы все ж таки свой,
советский, а он из лесу, ему еще пристраиваться надо.
Да, она действительно отвечала как на духу. Иконы в доме не было, только
розовощекий товарищ
Деревянко смотрел поверх нас ярко-синими очями. Нет, она совсем не считала себя
сообщницей бандитов,
Варвара! Отправляя записочки, она просто делала то, о чем просил ее мужчина.
Если бы я "пообещался",
она, очевидно, так же настойчиво и серьезно выполняла бы мои просьбы.
Понимала ли она, что из-за ее записочек гибли люди?
- Слушай, Варвара, - сказал я. - А как было бы с Ниной Семеренковой, если
бы Горелый взял
тебя с собой? Куда бы вы ее подевали?
Она пожала плечами.
- Жалко, конечно, девку, - сказала она. - Да ведь это ее дело. Война идет,
столько всякого, не
могу ж я об других жалиться.
"Наверно, она любила бы своего мужа и своих детей, - подумал я. - Вот
только чужих детей она
бы не любила. Если б надо было спасать своих, она бы чужих насмерть затоптала.
Кусок из глотки вырвала,
чтоб отдать своим. Впрочем, в иное, не военное, сытое время об этом не особенно
догадывались бы. Ее, чего
доброго, ставили бы в пример соседи-старушки. В хате или там в квартире у нее
был бы идеальный порядок,
буфет с посудой, вообще всякая наилучшая мебель, и чистота совершеннейшая, и все
прочее, все сияло бы,
все горело..."
Я вышел вместе с Варварой во двор, сказал Попеленко:
- Запри ее пока в сарай. Никуда не выпускай. Проследи, пусть возьмет еды и
теплой одежды. Все.
- А вот если б при фашистских полицаях нашли бабу, которая нашим помогала,
- усмехнулся
Попеленко,- дали б они ей теплые вещи!
По
...Закладка в соц.сетях
