Жанр: Драма
Тревожный месяц вересень
...ащалась Серафима. Слухом она никогда не отличалась, но память у нее
была хорошая, уж с
романсом, который Клавдия Шульженко пропела двадцать раз за вечер, она
справилась быстро. - "С
листков календаря повеял вновь весной..."
И Серафима прошла к двери, притоптывая в такт своими огромными разбитыми
башмаками. Она
казалась совсем маленькой, быть может, от длинной тени, что тянулась за ней и
доставала до плетня,
переламываясь на нем.
- Бабусь! - окликнул я ее. - Как дела?
Только сейчас она заметила меня.
- Ну как, не побил тебя этот морячок с разбитого корыта? - встрепенулась
бабка. - Дай-ка
погляжу! - Она убедилась, что со мной все в порядке. - И правильно, что не дал в
обиду такую красуню.
До чего ж хороша девка! Любисточек!.. И хорошо, что не разговаривает, внучек.
Такую, если без всякого
дефекта, враз уведут. Вот повернутся с войны парубки - при часах, при чемоданах,
при габардине... А у
тебя чего? Все пузо как зингеровской машиной прошито. Это ж не капитал. Ну,
грамотный, конечно, это
известно, а из грамоты кулеша не сваришь... Грамота - не сало.
- Бабусь, идите отдыхать, - сказал я. - Наплясались вы сегодня и напелись.
- Ой, это я люблю! - Серафима притопнула и повела рукой. - Я, внучек,
такая танцюристка была,
с меня бы кино снимать.
- Ой, бабусь! - Я обнял ее. - Чудо глухарское.
- Три фунта колбасы снесла на гулянку, внучек, - вспомнила вдруг Серафима.
- И два фунта сала.
На безмене вешала. Думаешь, кто спасибо сказал, чтоб им та колбаса колом встала!
И две буханки. А
будущий родич, Семеренков, кум, удрал, даже не почеломкались на прощание. Где
он, этот горшкороб?
- Сам хотел бы знать, - сказал я. - Вы, баб, дайте мне требухи, какой
похуже.
Она принесла миску. Буркан оживился.
- Вот еще, чужих псов прикармливать! - проворчала Серафима. - Да еще этого
душегуба...
Хозяин где ж?
- Серафима, - сказал я, - вы постелите себе сегодня на сене, в сарае. Я не
буду дома ночевать.
- Ну и не ночуй, - ответила бабка. - Может, к Варваре собрался? Так там,
гляди, морячок. А если к
Антонине... Ну что ж, у нас обычай такой. После сватовства можно. Иди-иди. Так
гончару и скажи. Куда уж,
мол, мне теперь? Дело милое, молодое.
Задиристо была настроена бабка после нескольких рюмок. По-боевому. А
обычай в наших краях
такой был и в самом деле. Церковное или гражданское освящение брака у нас всегда
было делом десятым.
Сговорились при свидетелях - точка. Слово в Полесье всегда ценилось дороже
бумаги или кадила.
- Серафима! - сказал я и заглянул ей в глаза. Они глубоко утонули в тени
подлобья, смышленые
бабкины глазки. - Сегодня ночью всякое может случиться. Например, бросят в окно
гранату. Так что
постелите в сарае, наверху.
Она захлопала ресницами - поняла наконец. Когда я пошел со двора, накинув
шинель, Буркан
поднялся на ноги и направился следом, слабо виляя хвостом.
- Ты ж смотри! - крикнула Серафима. - Подальше от бандер, это тебе не с
морячком. Не шибко
суйся, не всякому рылу на ярмарку спешить, без него сторгуются.
Она чуть всхлипнула в середине этой прощальной речи, но сдержалась,
закончила бойко. Привыкла к
моей новой профессии Серафима.
- Ну как, Попеленко? - спросил я.
Он стоял неподалеку от хаты гончара, нахохлившись, как сельповский сторож.
И автомат он
обхватил, словно берданку, обеими руками прижимая к груди. Все ярче и
настойчивее становился свет
луны, и все резче обозначались тени. Тополя во дворе Семеренковых шелестели
жесткой листвой. Окна
слабо желтели.
- Ничего дела, - буркнул Попеленко. - Присматриваю. Антонина в доме. Куда
денется?
Он был явно недоволен заданием, считал его причудой начальства. До чего,
мол, дожил: девок
охранять.
- Как рука, Попеленко?
- Та ничего... Свербит.
- Неспокойные у нас ночи!
- Куда уж неспокойнее. Ни днем отоспаться, ни ночью похрапеть.
- Верно. После войны отхрапим за все, что недоспали.
- На Гавриловом холме, - сказал Попеленко. - С такой жизнью, как у нас
стала, только там.
Сочувственный тон не годился для разговоров с моим подчиненным.
- А ведь мы с тобой не удержим село, если Горелый нагрянет, правда,
Попеленко? - сказал я. - У
него шесть человек.
- Уж точно, - сказал "ястребок" заинтересованно и забросил автомат за
плечо. - Есть кое-что?
Военные "планты"?
Он покрутил пальцем-коротышкой, приставив его к виску, и вопросительно
взглянул на меня. Пес
Буркан прилег у сапога, высунув язык. Он казался белым при луне, этот язык, и на
нем блестела влага.
Гоголевская была ночь.
- Есть и "планты", Попеленко. Ты иди к Глумскому. Дай ему свой карабин.
Стрелять председатель
умеет. Будьте оба начеку. Ясно?
- А вы? - спросил Попеленко.
- Я буду во дворе у Семеренковых!
- Ага... - Он хитро прищурился. - Можно еще мужиков собрать. Валерика, он
флотский. Вроде
артиллерист!
- Если у тебя есть корабельная пушка, пригласи. Только сначала спросись у
Варвары.
- Ага! - сообразил Попеленко и подмигнул мне:- Нет, Варвара не отдаст. Ну,
Маляса можно. Он
же охотник,
- Ты бы еще Гната предложил, - сказал я.
- Ну, Гнат у нас не в счет, - ответил Попеленко.
- Не в счет?
Я вспомнил вдруг: Гнат, возвращавшийся из УРа с тяжелым мешком за спиной,
застыл на какое-то
мгновение у хаты Кривендихи, наблюдая за танцующими. Он заулыбался во весь рот,
пропел что-то,
радуясь общему веселью, и отправился дальше, незамеченный, не нужный никому
деревенский дурачок...
Это было перед тем, как Климарь, наклонившись к Валерику, сказал что-то об
Антонине и Валерик, не
сводя с нее глаз, двинулся вперед. А потом... потом мы с Валериком шли на
пепелище, и, словно
пролетевший мимо цветастый осенний лист, мелькнула юбка Варвары.
С появления Гната и начались все беды.
- Говоришь, Гнат не в счет?
Я вспомнил, как он сидел в углу чисто прибранной горницы, среди белизны
стен, расшитых
рушников, непричесанный, грязный дурень. Варвара латала ватник. "Жалко его".
Жалко? Абросимова она
не пожалела. Штебленка - тоже. С чего бы ей испытывать это чувство к Гнату.
Гнат каждое утро ходил в УР. И каждый вечер возвращался. Я встретил его на
старом Мишкольском
шляхе. Гнат шел, не слыша моих окриков. Потом он охотно уселся на сноповозку, а
через сотню метров мы
столкнулись с ними. И никто из них не сделал даже попытки подойти к телеге. Они
пропустили нас, как
будто увидев какой-то тайный знак. Как будто пожалев. Кого? Меня или Гната? И с
чего это им, как и
Варваре, болеть жалостью?
Что еще удивило меня? Гнат был сыт. Он был сыт, возвращаясь из УРа. Но кто
мог накормить его
там? И кому бы пришло в голову кормить Гната, кому он нужен? Помнится, у
Варвары, когда я спросил, что
видел он в УРе, дурачок забормотал какую-то чушь о московском сладком сале...
Хозяйка оборвала его.
Гнат смотрел на Варвару по-собачьи преданными глазами. Говорят, собаки, если их
выдрессировать, могут
носить записки в ошейнике. Надо только прикормить, приласкать.
- Да, Гнат не в счет! Это ты здорово сказал, Попеленко. На Гната никто не
обращает внимания.
Пустое место.
- Что это вы заладили, товарищ Капелюх, "не в счет", "не в счет", -
заметил "ястребок". - Какие
будут наказы?
- Пошли-ка к тебе, Попеленко!
...Попеленковская ребятня уже улеглась на полати. Каганец еле разгорелся в
спертом воздухе. Я
увидел девять пар грязных голых пяток, обращенных к огню.
- Который Васька? - спросил я.
Попеленко быстро сориентировался и ухватил одну из пяток. Мы извлекли
Ваську из общей кучи, как
стручок гороха. Он моргал глазами, щурился на огонь, шмыгал носом.
- Слушай, Василь! - Я подергал его слегка за ухо, чтобы привести в
чувство. - Ты говорил, что
никто не заходил за все воскресенье к Варваре, так?
- Никто... Что ж я, брешу?
- А Гнат?
- Гнат? - Васька усиленно засопел, белесые поросячьи ресницы его забились.
- Так то же Гнат.
Вы ж про Гната не спрашивали.
Вот именно. Гнат не в счет! Сорок лет, от дня рождения, он ходил в
деревенских дурачках, на него
обращали внимания не больше, чем на соседского петуха.
- Так он заходил?
- Ну, Гнат заходил.
- Когда?
- Ну, утром был.
- Это когда Варвара вернулась от нашей хаты, поговорив с Климарем?
- Ага. А еще вечером заходил. С мешком. Песню пел... Я говорю: "Чего
распелся"? А он в ответ
"Бе-е-е..."
Васька хихикнул. Он стоял босиком на глиняном полу, цыпки у него чесались,
и он тер нога о ногу.
- Потом Варвара вышла на вечеринку?
-Ага. Гнат подался в свою халупу, а она начепурилась и пошла.
- Ну все, Васька. Давай спать.
Он, удивленно поморгав, полез обратно на полати. Раздался писк
потревоженных малышей, пятки
пришли в движение, но вскоре успокоились, улеглись одна к одной, как ячейки в
сотах. Мы с Попеленко
вышли на улицу. Буркан ждал нас, вислоухая тень сидела рядом с ним. Небо совсем
выгорело от лунного
света.
- Закурить бы, - сказал я. - Мозги прочистить.
- Вы ж не курите, - проворчал "ястребок". - Вы на излечении. Вам нельзя.
- А теперь надо.
Он неохотно полез за своим тощеньким кисетом, свернул две цигарки -
толстую и тонкую, "тещин
палец". Тонкую отдал мне. Мы закурили их, прикрывая огонь ладошками.
- Вредно вам, - буркнул "ястребок".
- Ничего, Попеленко, я тебе именной кисет подарю, - сказал я. - Полный
табаку.
- Кожаный! - тут же нашелся Попеленко. - Как у Крота. С вышитой фамилией.
Рано я начал радоваться. Но трудно было сдержаться. Не зря мы охотились за
Климарем! Все
неожиданно становилось ясным и четким в свете простого открытия. Вот она,
разгадка, близость которой я
ощущал.
Конечно же появление Гната у плетня Кривендихи прозвучало для забойщика
сигналом: дурачок
принес очередное сообщение. Гнат и сам не догадывался, что превратился в
почтальона. Улыбчивый
деревенский дурачок со сбившимися в паклю нечесаными волосами... Они
использовали его как
дрессированного пса. Догадливые! Приручили, подкармливали там, в УРе, может
быть, снабжали медными
ободками и свинцом. Записки, наверно, незаметно вставляли в какой-нибудь клапан
под воротом или
подкладкой, техника тут несложная.
Он курсировал в любую погоду, Гнат, он был идеальным связником, лучше не
придумаешь. В
Глухарах его встречала Варвара. Проявляла необыкновенную жалостливость, штопала
старый ватник.
- Товарищ старший, вы мне обрисуйте обстановку, - попросил Попеленко,
покуривая в кулак и
наблюдая за мной. - А то я вижу, вы чего-то маракуете, мне же интересно!
Я рассказал, о чем маракую. Цигарки дотлевали в ладонях. Последний раз я
курил перед операцией -
кто-то из раненых сунул мне в губы чинарик, и я лежал с ним, как с соской,
обливаясь потом. Врачи
отобрали кисет и трофейную зажигалку. Сейчас у меня кружилась голова. Наверно,
не только от табака.
Попеленко выслушал, изредка затягиваясь и почесывая саднящую рану под
мышкой. Потом он долго
ковырял ногтем приклад. Он ничего не спешил принять на веру, хотел проверить
сначала своим
медлительным умом.
- Так, - сказал он. - Что ж, товарищ старший, имеется в ваших соображениях
резонт! Если он ей
чего наобещал, она что ж, она может.
- Ну! - в порыве дружеского расположения я стукнул его по плечу. -
"Резонт"!
- Эге ж, - сказал Попеленко. - Только зачем такие хитрощи? Чего им в наших
Глухарах? Что мы
тут, медом вымазаны или как?
Этого я и сам не знал - зачем Горелому понадобилась постоянная и скрытая
связь с селом. Что
вообще привязало его к Глухарам, почему он сидел рядышком, как будто дожидаясь
зимы, дожидаясь
своего конца? И Гупан задавался этим вопросом.
- Завтра узнаем, - сказал я. - Варвару возьмем с поличным - не отвертится!
- Может, если нас до того часу не ухлопают, - сказал Попеленко.
Луна поднялась к своему зениту. Тени укоротились. Теперь рядом с Бурканом
сидела черная
вислоухая такса.
- Если ж они придут, то как луна сойдет, - сказал Попеленко задумчиво. -
Им сподручнее в
темноте. К утру самая темнотища.
Беленые срубы светились плошками. Тени тополей пересекали улицу, как
бесконечный ряд
шлагбаумов.
- Давай к Глумскому, - сказал я Попеленко. - Чтоб никто вашего дежурства
не заметил! И не
подведи, понял?
- Разве ж не понимаю? Политический вопрос.
Я посмотрел в сторону Варвариной хаты. Окна были темны. Попеленко
проследил за моим взглядом.
- Не, она нас не увидит, если там морячок, - сказал он и хихикнул.
- Как ты думаешь, зачем ей это нужно? - спросил он.
- Заведено так, что нужно, - философски ответил Попеленко и вздохнул. -
Силы природы!
-Ты лекций по биологии не читай, я не о том... Зачем ей Горелый и бандюги?
Разве она любит его,
Горелого? Никого она, кроме себя, не любит.
-Кто их, баб, поймет? - сказал "ястребок".- Другой состав.
- Ну ладно. Действуй!
- Товарищ старший! - Попеленко ухватил меня за рукав. Брови его
вопросительно расползлись на
разные этажи. - Извините, конечно. То правда, что вы немую Семеренкову сватаете,
или тоже военные
хитрощи? Заманиваете их?
- То правда, Попеленко.
- Так, так... - Он покачал головой и сочувственно посмотрел на меня.
Вот, оказывается, какой вопрос мучил его после всех наших открытий на
пороге тревожной ночи.
Я пошел к хате Семеренковых, к высоким тополям. Буркан побежал следом.
Луна висела высоко и не
скоро должна была скрыться за темно-синей линией лесов. Как будто навстречу луне
с запада, со стороны
Грушевого хутора, поднималась гряда облаков. Тень их, наверно, уже коснулась УРа
и медленно плыла
сюда, к Глухарам.
10
Я вошел во двор Семеренковых осторожно. Только негромко стукнул прикладом
о плетень. Хотел
незаметно усесться где-нибудь под сараем, в тени, приладив МГ для стрельбы с
упора, но дверь хаты
открылась.
На порог вышла Антонина. Она все еще была в шерстяной кофточке и
расклешенной юбке. Видать, с
той минуты, как убежала с гулянки, просидела в хате, ожидая, когда придет отец,
и прислушиваясь.
Она стояла на пороге, освещенная луной, а за ней был темный проем двери.
Волосы ее казались
белыми. Мне почудилось вдруг, что мы прожили длинную сложную жизнь с тех пор,
как впервые
встретились и разглядели друг друга на озими. И было в этой жизни все, что
выпадает людям на долгий век:
и смертный риск, и ревность, и радость признания, и неожиданные разлуки, и
тоска, и встречи...
Как сказать ей об отце? Не мог я выложить все.
Антонина посторонилась, пропуская меня в хату... Я не собирался входить к
ней, я хотел просидеть
всю ночь в тени сарая, но она посторонилась и ждала... Глаза у нее были светлыесветлые.
Я вошел. Буркан
проскочил следом и поспешно, чтоб не выгнали, пробрался в дом.
Косые лунные столбы падали в окна. Каганец не горел - черный иссохший
фитиль торчал из него.
На лавке у окна, выходящего на улицу, лежал полушубок. Диковинные звери,
сидевшие на длинном столе,
как на насесте, сверкали глазурью. Здесь она ожидала. Одна. Я оставил ее после
первого же объяснения. Я
не мог быть рядом... Прости, Антонина.
Она вопросительно смотрела на меня.
- Отец сегодня задержится, - сказал я, стараясь не отводить глаз. - Он...
будет у Глумского.
Не знаю, поверила она или нет. Подошла к окну. Лунный свет хлынул на нее.
Сердце у меня билось
так, что вздрагивал кожух пулемета, прижатый к груди. Я смотрел на ее резко
очерченный профиль, на
длинную, тонкую, так трогательно наклоненную вперед шею.
Возможно, раз в тысячу лет рождается такая красота... Раз в тысячу лет, и
вот судьба вслепую, как в
лотерейном колесе, выбирает год и, ткнув наугад в карту, попадает в полесское
село под названием
Глухары. Мне удивительно повезло. Даже когда рядом хлопнула, вырвавшись из
упрятанного в землю
стакана, и подскочила вверх мина-"лягушка", то и тогда повезло. Потому что все
это были ступеньки для
нашей встречи. Ведь мы могли разминуться. Цепь чистейших и странных случайностей
свела нас друг с
другом.
Она глядела через окно на пустую, рябую от теней и безжизненную улицу.
Вдали дымили бессонные
трубы гончарни, и легкие переливающиеся клубы дыма были единственным движением в
ночи. Все
остальное замерло, застыло. Я боялся пошевелиться. Только кожух пулемета
пульсировал отраженными
толчками.
Наверно, я был не таким, как все, чокнутым немного. От любви я весь
делался какой-то стеклянный,
не мог тронуться с места. Судя по рассказам ребят, они любили не так. У них были
бойкие руки, бойкие
губы, бойкая речь. Любовь вдыхала в них жизнь, а я стекленел. А может, так
получалось потому, что она,
Антонина, была особенная? Львы с кудлатыми синими гривами, совы-пеликаны,
летающие рыбы с
очеловеченными ликами глазели на меня печально и понимающе.
Я молчал, она смотрела в окно, занятая своими мыслями. Я чувствовал, как с
каждой секундой, с
каждым толчком сердца она как будто удаляется от меня. Утро на озими удалялось
от меня, словно белый
парашютный купол над прыгнувшим с самолета товарищем; заботы трудного дня, его
толчея, возвращение
раненого Попеленко, забойщик с его ножами, заклание Яшки, гулянка, "все, все
люблю в тебе, доверчивость
и нежность", драка, встреча с Сагайдачным и проводы таратайки, исчезновение
Семеренкова под конвоем
Климаря, наконец, разгадка самой важной тайны Горелого - все это оторвало нас
друг от друга,
разъединило. Я не был рядом с ней в течение этого длинного и трудного для нас
обоих дня, нас отнесло друг
от друга и относило все дальше; чувство полного единения, которое мы испытали
ранним утром,
превращалось в воспоминание. Горько было думать об этом. Сватовство? Но это лишь
форма, оболочка
наших отношений, это как росчерк на бумаге.
Я решил, что смущаю ее. Наверно, ее беспокоило то, что мы были одни в
хате. Она сделала
естественный жест гостеприимства, пригласила войти, но теперь ее пугало мое
присутствие; и почему я был
уверен, что мы поняли друг друга без слов, что между нами не осталось ничего
невыясненного, чуждого?
Особенно теперь, когда бурные события дня разделили нас. С ней ведь надо было
вести по-особенному,
всегда помнить о том, что случилось в ее жизни и почему она перестала говорить с
людьми.
- Я буду во дворе, у хлева, - сказал я. - Буду всю ночь. Не бойся ничего,
ложись спать. Отец
придет!
И, преодолев эту проклятую свою стеклянность, осторожно, чтобы не звякнуть
пряжкой ремня, я
поднял пулемет и направился к двери. Буркан, улегшийся за печкой, под вешалкой,
застучал лапой о пол и
зевнул. Ему не хотелось уходить. Он уже устроился.
Я даже не услышал, как она догнала меня. Ни звука не раздалось, но, когда
я шагнул под притолоку, к
сеням, ее рука коснулась рукава шинели и удержала меня. Я повернулся. Антонина
взяла МГ - вся
изогнулась, напряглась от его тяжести - и прислонила пулемет к теплой стенке
печи. Пальцы ее тронули
крючок на застегнутой шинели. Она просила остаться...
Непослушными руками я снял шинель, повесил на гвоздь у печи. Мы оба
глядели друг на друга, не
отрываясь, как заколдованные. Прямоугольник лунного света лежал между нами на
грубом дощатом полу.
Сейчас глаза ее были темными, они все время меняли цвет, ее глаза, и только одно
оставалось в них
неизменным - выражение доверия, робости и участия.
Она улыбнулась, чуть-чуть, одними краешками большого рта. Ее рука
потянулась ко мне, пересекла
полосу света, и тонкие пальцы коснулись ссадины на губе, оставшейся от удара
Валерика. Они как будто
хотели разгладить, уничтожить ссадину, прикосновение было легким, очень легким,
но я снова замер. Черт
знает что творилось со мной.
И моя рука вдруг скользнула ей навстречу. Сама собой. Дотронулась до шеи -
кожа ее была так
прохладна и нежна, что я вмиг почувствовал грубость своих пальцев. Малейшая
ссадина на них, каждый
шрам вдруг стали осязаемыми, резко ощутимыми. Я коснулся ее желто-соломенных
волос, казавшихся
издали такими плотными и густыми, и удивился их невесомости и легкости. В ее
глазах я видел выражение
радостного удивления, то же чувство переживал и я.
- Антоша! - сказал я. - Антоша!
Я звал ее, я приглашал ее вернуться в сегодняшнее утро. Я любил, и никакие
слова, никакие
признания в нежности, никакие объяснения и уверения не могли яснее и лучше
выразить то, что я
переживал, чем это имя: Антоша.
Мы оба оказались в полосе света. Плечи ее как будто вошли в мои и укрылись
ими; прямые и
широкие, они вдруг сжались, и я почувствовал, как прохладные гибкие пальцы
сомкнулись на затылке. Мое
лицо уткнулось в ее волосы, и запах лугового, прокаленного солнцем клевера стал
оглушающим. Я
чувствовал прикосновение ее груди, ее твердость и нежную податливость, ее тепло.
Нет, это не выдуманные
были слова о двух бьющихся вместе сердцах, не преувеличение. Всем телом я
ощущал, как под легкой
блузкой стучит, частя, ее сердце, и на эту дробь накладывалось тяжелое уханье у
меня в груди.
Я прижимал ее к себе и чувствовал под ладонями остроту и хрупкость ее
лопаток, я обнимал ее все
сильнее, и она словно входила в меня, становилась частью меня самого, и это было
удивительное чувство,
ничего подобного я никогда не испытывал.
"Это любовь?" - спрашивал я себя. И все во мне отзывалось: "Да, да, да..."
И я понимал, что и она
спрашивает себя о том же, и слышал ее ответ: "Да, да, да..."
Только что я боялся дотронуться до нее. Боялся ее памяти. Но сейчас мои
руки касались ее, они
медленно скользили по ее телу, как будто ими руководила сама природа, я здесь
был ни при чем, и ничего
не было в их движении постыдного или грубого, того, о чем говорили, смеясь и
подмигивая, ребята,
возвращавшиеся утром из села с соломой, застрявшей под пилоткой.
Я чувствовал, знал, что и для нее нет в этом ничего постыдного, и ее тело
как будто скользило мне
навстречу; она не делала ни одного движения, она замерла, прислушиваясь к себе,
но вся она как будто
бежала навстречу моим рукам. Жар и холод, твердость и мягкость, округленность и
жесткая угловатость, все
это неслось навстречу, и сердца отстукивали свой ритм, и когда я почувствовал,
как ее грудь легла в мою
ладонь, мы оба замерли и притихли, были слышны только одни удары - частые,
дробные и бухающие,
тяжелые. Было ощущение чуда, потому что ее грудь, теплая и прохладная, мед с
молоком, бархатистая и
упругая, так естественно и просто легла в мою ладонь, заполнила ее своей
выпуклостью, как будто иного
природа и не полагала. И ничего, ничего не было в этом грубого и постыдного,
ничего! А было то, что
называлось словом "ласка". Слишком часто я слышал это слово, слишком часто
встречалось оно на
книжных страницах, но теперь я понял его во всей новизне, ясности и чистоте.
Ласка. Ладонь ощущала
нежную упругость кожи и остроту внезапно обозначившегося и отвердевшего соска.
Она дышала часто-часто и совсем неслышно, я только ощущал на плече легкие
приливы и отливы
тепла. Это чудо могло длиться бесконечно. Нас несло мимо времени.
- Я люблю тебя, - сказал я.
Я никогда в жизни никому этого не говорил. Были случаи, когда мог бы
сказать, но в последнюю
секунду какое-то сомнение и стыд удерживали меня. А сейчас я сказал.
Она внимательно и как будто немного удивленно посмотрела на меня снизу
вверх. Наши губы
сблизились, сомкнулись и оторвались. Но как будто бы только для того, чтобы
вновь пережить чувство
сближения.
- Я- люблю... тебя, - сказала она.
Она медленно и чуть слышно, чуть ли не по складам произнесла эту фразу.
Губы почти не
шевелились, но я услышал. Это были первые ее слова. Она повторила их вслед за
мной, словно радуясь
возможности проверить, не утеряна ли способность речи.
Я касался губами ее ресниц, волос, щек, губ, подбородка, шеи. Как же это
случилось, что в сутолоке
войны, в людской сумятице я отыскал ее, единственную, мою?
- Люблю... - чуть громче повторила она.
И отстранилась, чтобы снова встретиться глазами. Ей было мало слов. Она
отвыкла полагаться на
слова.
И я вдруг вспомнил, как Попеленко, сочувственно кавая головой, спросил,
правда ли, что я сватаюсь
за немую... Вот почему так скованно и робко стояла она у плетня, надев лучший
наряд, какой только
нашелся в доме: для деревни она стала ущербной. Немой. Она уже не верила своей
красоте, как не верила
словам. И сейчас, ощущая прикосновение моих рук и вслушиваясь в слова, она
впервые поняла, какова же
на самом деле. И смотрела в глаза не отрываясь, чтобы убедиться в последний раз.
Правда? Да, да, да...
Лучше тебя нет. Нет, нет, нет...
Мы открыли друг друга. И не могли потерять. Мы должны были во что бы то ни
стало постараться не
потерять друг друга. Я подумал о Горелом и его банде. Фронт приучил не бояться
смерти. Там это было
обычным делом. Когда видишь, как умирают более достойные люди, то поневоле
начинаешь не бояться. Но
теперь я опасался оставить ее. Не мог я теперь оставить ее.
- Я люблю тебя! - повторила она радостно.
Мы только сейчас заметили, что стоим на свету. Мы ушли из лунного столба.
Мы ушли, и было все, что должно было быть, словно мы давно знали, как и
что произойдет менаду
нами. Но чувство любви, нежности и доверия не исчезло вместе с горячим дыханием.
Оно осталось с нами,
когда все успокоилось, когда мир вернулся на свое место. И леса, и поля, и
сверкающий под росой клин
озими - все осталось с нами. Не было стыда. Не хотелось никуда бежать. Все, что
случилось, называлось
любовью. А те, что рассказывали об этом с ужимками, ухмылками, с подробностями и
хвастовством,
вытряхивая солому из-за ворота, были несчастными, обделенными судьбой людьми. А
может, они вообще
не поймут, что это такое, им не дано знать? Да нет же, это каждому должно быть
дано, им просто здорово не
повезло в жизни, потому что они не сумели встретить свою любовь и только играли,
представлялись перед
другими. Наверно, это удивительное везение, редкое, неповторимое счастье -
встретить свою.
Квадраты лунного света медленно передвигались на полу. Глиняные львы и
совы вспыхнули вдруг
всеми красками. Они охраняли нас, диковинные мудрые звери с человечьими ликами.
Антонина тихо
дышала на моем плече. Мне было так спокойно и хорошо, как никогда в жизни. Я и
не думал, что может
быть так. Не подозревал.
- Антоша! - сказал я. - Антоша, Антоша, Антоша, Антоша...
Она, не просыпаясь, еще теснее прижалась ко мне. Один за другим
закрывались длинные
прямоугольники лунного света на полу. Стало темно.
...Закладка в соц.сетях
