Жанр: Драма
Тревожный месяц вересень
... шлепнулся на землю.
Через минуту мы с Валериком рядышком сидели на земле, приходили в себя, а
над нами стоял
Попеленко, за спиной у него был автомат, в руках - мой МГ.
- Ты ж так убить меня мог, - сказал "ястребку" Валерик - Разве ж можно? По
хребтине!
Некультурно, пехота!
- Да я не разбираюсь, что культурно, что некультурно, - оправдывался
Попеленко. - А разве
культурно бить товарища Капелюха по раненому животу? Что вы, товарищ моряк, фриц
какой-нибудь, что
ли?
- Откуда я знал, что он раненый? - спросил Валерик.
Так я ж не имел времени объяснять! - сказал Попеленко. - Вот в самом деле
тяжелая какая штука.
- Он помотал головой, рассматривая приклад МГ. - Ляпнет так ляпнет.
- Черт! - бормотал Валерик. - Дых захватило.
- У меня тоже, - сказал я.
Над нами перекрещивались темные ветки ольшаника. Мы отдыхали, сидя среди
раздавленных
лопухов- Кирпичики постепенно возвращались и занимали свое место. Боль стихала.
- Ты чего полез к ней? - спросил я у Валерика. - Разве с ней можно так?
Она знаешь какая...
- Какая такая? - сморщился Валерик. - Видали мы стеснительных.
- Ты, тельняшка! - крикнул я, или, точнее, показалось, что крикнул, и
попытался встать для более
действенного продолжения разговора, но только махнул рукой.- Тебе ж сказали, что
мы сосватаны!
- Кого? - спросил Валерик. - Кого сосватаны?
- "Кого", "кого"!.. Я и Антонина Семеренкова сосватаны! Климарь же тебе
сказал!
Валерик вытер лицо и высморкался густой и темной жижей. Теперь ответы его
стали четче.
- Климарь не то сказал! - удивился он. - Климарь совсем наоборот сказал
про Антонину.
Так вот оно что! Я попытался встать на ноги, но коленки еще не держались,
подгибались, как
шарнирчики.
- Попеленко! - сказал я. - Где забойщик?
"Ястребок", оставив МГ, опрометью бросился в село, к хате Кривендихи.
Мало мне еще досталось, мало! Дураков надо учить смертным боем. Климарь
вокруг пальца меня
обвел, как первоклассника. Он стравил нас с Валериком, словно петушков.
Простейшей хитростью
избавился от наблюдения.
А я-то все строил для захмелевшего забойщика "коварную" ловушку!
- Ты извини, - сказал Валерик. - Я не знал, правда!
- Пустяки.
И это действительно были пустяки по сравнению с той новостью, которую
сообщил Попеленко,
когда, запыхавшись, вернулся на Панское пепелище.
- Климарь ушел. И Семеренков с ним ушел.
- Семеренков?.. Он не ушел... Увел его Климарь!
Попеленко пожал плечами: какая разница.
- Дуй к дому Семеренковых, - сказал я, держась за живот и снова пытаясь
подняться. - Посмотри,
Антонина там? И останься, пригляди.
- Ладно, - буркнул "ястребок" и тяжело вздохнул, Мол, далась она тебе,
Мало из-за нее
неприятностей.-,
7
Мы умывались у Валерика. Кривендиха нам сливала. К этому времени
глухарчане узнали о
сватовстве и пришли к оправданию обеих сторон. Гулянка продолжалась как ни в чем
не бывало. Более того,
старики были довольны и шумно и весело обсуждали происшедшее. Они вспоминали
прекрасные времена,
когда парни исчезали с вечеринки на время и возвращались, будто покусанные
пчелами. Подумать только, и
сейчас нашлись в Глухарах двое парней, что девку не поделили. Как в мирную пору.
Добрый знак, добрый
знак! Честные драки возвращаются. Без стрельбы из-за угла, без наветов,
науськиваний, нашептываний, без
полицейских наездов, без ломиков и гирек в рукавах. Двое парней лицом к лицу,
как кочеты,--что может
быть честнее?
В этой суматохе на исчезновение Климаря и Семеренкова никто не обратил
внимания.
Валерик фыркал над цебаркой.
- На нос больше, на нос, - приговаривала Кривендиха, поливая из кувшина.
Вода была ледяная.
- Чего ж он, Климарь, гад, меня попутал?-спросил Валерик, повернувшись ко
мне. Он прижимал к
распухшему лицу мокрое полотенце, вода текла по загорелой выпуклой груди. -
Жаль, ушел! Я б ему!..
Откуда он взялся вообще-то и кто такой? Где его найти, ты скажи, я найду!
- Что это за наколка у тебя такая? - спросил я, чтобы переменить тему.
У Валерика поперек груди аршинными буквами было коряво вытатуировано:
"Вовва" Это странное
имя, как облако, плыло над синим парусником и синими лохматыми пальмами.
- Понимаешь, - сказал Валерик доверительно, ведь теперь мы стали близки
друг другу, как братья.
- Вообще-то тут было наколото "Нонна"... знакомая... хорошая дивчина... рыжая
такая. Ну а я надумал в
Геленджике жениться, а ее звать Виктория... черненькая такая. Неудобно, правда?
Она Виктория, а у меня на
груди - "Нонна". Некультурно, правда?
- Некультурно.
- Вот! Но не сотрешь. Еще хуже будет, с подозрением, вроде скрываю.
Попросил переколоть. Из
"Нонны" ничего путного не выходило, кроме: "Вовва". Ну и ладно! Хоть не обидно
ей, Виктории. Вроде
это я - Вовва. Правда?
- Правда.
В дверях стоял Васька, присланный отцом. Он нетерпеливо шмыгал носом.
Очевидно, прибыл с
важными сведениями. В узких, раскосых, с напущенными верхними веками глазах его
светилась
попеленковская смекалка. Он ждал, когда я останусь один.
- Ну, ведь гад Климарь, змея! - не унимался Валерик. - Чего он мне про нее
говорил, а? Чего
говорил про девушку?!
- А ты и обрадовался!
- Ну я чего ж, я на короткую побывку. Ну, гад! Это ж надо ему ноги вырвать
и спички вставить!
Будет знать, как шутить с флотом!
Трудно было представить, что забойщик разрешил бы проделать с собой такую
сложную операцию.
Конечно, морячок был крепок, но в пальцах Климаря он бы треснул, как огурец с
грядки.
- Ты иди догуливай, - сказал я Валерику. - А я посижу.
Не хотелось мне посвящать Валерика в эти сложные дела. Пусть гуляет -
отпуск короток, а там
снова война.
- Ну ладно, - он посмотрел на себя в осколок зеркала, вмурованный в стенку
печи. - Н-да... Ну
ничего.
Кривендиха посветила ему плошкой, он потер ладонью о печь и прибелил
скулы. Конечно, драка не
сделала Валерика краше. Но человек, возродивший обычаи честной кулачной драки,
мог рассчитывать на
снисходительное отношение. Сегодня синяки приравнивались к медалям. И морячок,
подмигнув мне
заплывшим глазом, не робея и не стыдясь, вынес свое лицо на суд веселящихся
глухарчан. Хороший он был
парень, Валерик, хотя и слишком резвый.
Кривендиха последовала за сыном достойно, расправив подол длинной холщовой
юбки, как и
подобает матери героя.
Васька облегченно вздохнул.
- Дома ваша, - сказал он, оглянувшись на дверь, - сидит, чего ей?
Он действительно был смышленым парнем, Васька: в правильном порядке
докладывал.
- Варвара пришла на гулянку, - продолжал Васька как будто равнодушно.
Глаза у него были чуть сонные, прищуренные, как у кота на солнцепеке. Но
кошачий сон - обман
для мыши.
- Она вышла с хаты, а вы как раз подались с Валериком драться. Так кто ж
кого побил, а?
Я вспомнил - узорчатая плахта, красные сапожки, яркая белизна крепдешина,
насмешливый взгляд.
- Так кто ж? - переспросил Васька.
- Перемирие вышло.
- Тю! - огорчился он.
- Ты ближе к делу!
- Она к Климарю подсела, сказала чегой-то. А чего- не слышно. - Тут Васька
виновато хлюпнул
носом и почесал босые ноги одну о другую. - Климарь долго смеялся, вроде она
пошутила... А потом к
Семеренкову пошел, на другой край гулянки, с ним поговорил. И они подались... На
огороды, вроде
вместе... Климарь его обнял вроде рукой, вроде как дружки.
- Чего заладил вроде?
- Что ж я, маленький? Не понимаю? - спросил Васька с интонациями
Попеленко-старшего. Он
только не добавил "политически", не дорос еще до таких высот. - Когда шутят или
когда дружки на самом
деле - сразу видно, как в картинке. Ну вот, на огороды они подались, а потом
дальше, до леса. Я хотел
батьке доложиться, а батька с пулеметом за вами побег! Вот и все. Ничего такого
больше не было.
Слушайте, а вы мне дадите из пулемета пострелять? Я уже с винтовки стрелял и с
автомата!
- Дам, - сказал. - Только, Василий, не сегодня и не завтра.
- Тю! - сказал Васька. - Может, когда война кончится? Тогда пули
заприходуют! Пули - они
тоже грошей стоят, начнется экономия.
- Сказал, значит, дам. К Варваре кто-нибудь заходил?
- Не.
- И она сразу, как вышла из хаты, подалась на гулянку, ни с кем не
говорила?
- Не. Прямо к тому подошла!
- Кому "тому"?
- Та к Климарю. Аспиду.
Ничего я не понимал!..
Ясно было одно: рано утром Климарь получил какие-то сведения от Варвары,
поэтому и оставался
спокоен, даже согласился гулять у Кривендихи. Он ждал новых сообщений. И когда
Варвара готова была
передать их, забойщик стравил нас с морячком, чтобы избавиться от наблюдения. Но
как он определил
нужную минуту? Что послужило сигналом?
Далее. Очевидно, Варвара сообщила Климарю приказ выйти в лес, прихватив с
собой Семеренкова.
Как, ни с кем не встречаясь, она могла получить этот приказ? Ведь не по рации
же.
- Какие еще будут наказы? - спросил Васька. Оказавшись без дела, он уныло
чесал черной пяткой
исцарапанную лодыжку.
- Може, пойти съесть, чего осталось на столах? А то я не успел.
- Беги!
У меня было ощущение, будто упущена какая-то уже известная мне
подробность. Что-то выпало из
связанных между собой событий, и они распались на отдельные лоскутки, теперь их
никак не приложить
друг к другу. Это "что-то" уже было найдено и находилось у меня в кармане, я
ощупывал его, как
ощупывают машинально, задумавшись и отвлекшись, патрон, зажигалку или монету...
Но карман оказался
дырявым! "Что-то" выпало. Осталось только смутное воспоминание о находке.
Я затянул ремень, чтобы придушить все еще сидящую во мне боль, взял МГ и,
толкнув дверь, вышел
на люди. Я не был так спокоен и уверен в себе, как Валерик. Я чувствовал себя
виноватым перед
глухарчанами. Дело не в драке. Я позволил скрыться Климарю. И теперь вызревала
беда. Где-то тлел
бикфордов шнур. Я мог погасить его, но не сумел.
Шульженко в который раз пела свое "Письмо". Мелькали белые пятна лиц. Под
медленный и томный
ритм танцевали кто во что горазд. Старики и детвора образовали живой заборчик
вокруг танцующих. Слова
песни заглушались топотом. Самодельные фитили плошек, поставленных на столы,
были вытянуты до
отказа, никто не опасался, что подкоптится потолок. Метались огни. Дымы, как
штопоры, ввинчивались в
темное небо, в темные ветви, пахло сухой пылью, дизельным чадом самодельного
горючего, залитого в
плошки, осенним горьким листом. Как стеклянные молочные шары с елки, светлели
кое-где не снятые еще
яблоки антоновки.
У длинных столов скользил юный Попеленко с набитым ртом и, как коршун,
высматривал добычу
получше. У него был законный перерыв на обед.
Зачем это письмо? Во мне забвенье крепло...
Несколько подростков, приглашенных девицами, танцевали босиком. Их ступням
здорово
доставалось, особенно если рядом проносилась, сметая весь ритм "Письма", пара
заводных краснощеких
девчат, обутых в солдатские ботинки Но подростки работали босыми ногами, закусив
губы, старательно. Не
каждый же день такое, да еще с патефоном.
Валерик танцевал с Варварой. Старики, не признающие вальсов и тоскующие о
настоящем танце,
вроде гопака или метелицы, смотрели только на них. Это была единственная пара,
составленная не вопреки
законам природы. Валерик вел свою партнершу, оттопырив обтянутый флотскими
клешами зад и высоко
подняв локоть левой руки, головой подавшись к высокой Варваре, скула к скуле.
Очевидно, искусство танца
он постиг так же, как и бокс, но и здесь, надо отдать ему должное, не робел.
Красные сапожки Варвары
ходили по токовищу короткими шажками, то и дело проворачиваясь на носках, и
получалось это легко, как
будто под подошвами была не земля, а вощеный пол.
- Сотрет, того-сего, подметки за вечер, - сокрушенно вздохнул рядом Маляс.
- Такие подметки...
Разве достанешь? Это ж в Шарковичах шили, у хромого Лейбы. Разве кто остался в
Шарковичах?
Но Варвара не думала о подметках. Ее сапожки легко и весело бегали друг за
другом, лицо
порозовело, влажные губы приоткрылись, и она томно, опустив глаза, дышала в
припухшее, темновишневое
ухо Валерика. Крепдешиновая кофточка отливала серебром, жесткая
цветастая юбка, сшитая на
манер плахты, колыхалась, приоткрывая круглые колени. Красивая она была,
Варвара, что и говорить.
Предлагала мне тихую жизнь, четыре беленые стены, перину, рушнички на стенах,
мир и покой. Искренне
предлагала, это ж было видно. И вот сейчас так же искренне тянется к Валерику,
дышит у его щеки, и
выходит, если морячок займет мое место, ничего не изменится? Как же это? Даже
если канарейку в клетке
заменить, не те будут песни.
Неужели это я выходил поздней ночью из ее хаты, стыдясь самого себя и
радуясь свободе? Нет, то
был другой человек. Моя фуражка, моя шинель, сапоги, а человек другой. И мне уже
никогда не стать тем,
бывшим. Выходит, человек избавляется от себя бывшего с каждым прожитым отрезком
жизни? И можно
избавиться от себя худшего, а можно - от себя лучшего?.. Обстоятельства давят
равно в обе стороны.
Может, и Климарь таил в себе добродушного, компанейского дядьку, шутника и
прибаутчика, но
решил однажды, что ему выгоднее этого дядьку придавить, чтобы не мешал другому
Климарю, злобному,
хитрому и расчетливому? Так, он считал, ему легче выжить. И влезть в прежнюю
шкуру он уже не может.
Как слои, которые видишь на срезе дерева, нарастают новые свойства и качества, а
былое уходит вглубь. Да,
уходит, но есть же оно, есть! Как отыскать?
- "Ястребок"! - негромко сказала вдруг Варвара, танцуя неподалеку.
Я очнулся. Она рассмеялась. Она как будто дразнила меня. Она знала, все
знала о Горелом и
танцевала в нескольких метрах от меня, прикрыв глазищи густыми ресницами, и
морячок Валерик таял от ее
дыхания, как олия в каганце.
Разгадка носилась где-то рядом. Казалось, стоит протянуть руку - и я
коснусь ее. Конечно, это было
подобно тому, как ловить муху с завязанными глазами. Но муха-то жужжала, значит,
шанс на удачу
существовал!
Кто-то переставил иглу к краю диска. Площадка ответила на это клубом пыли.
Валерик,
выпрямившийся было, вновь оттопырил зад, и ноги его заходили в раструбах клешей,
как языки-била в
колоколах.
Все, все люблю в тебе, доверчивость и нежность,
Походку легкую, пожатье милых рук...
Грустно мне стало. Недавно вот здесь, у калитки, стояла она, и волосы ее
желтели свежей соломенной
желтизной, а глаза были растерянны и печальны. Мне бы сразу подойти к ней, а я
сидел на поленнице, как
чурбан. Ревновал, видите ли! К кому? К себе? Передо мной были ее прямые
худенькие плечи, и тонкая шея,
и черный широкий ремень, обхвативший талию, и линии темной блузки, косо
сходящиеся к ремню.
Хрупкий глечик на вращающемся, шатком гончарном круге.
Бросить бы все к черту! Климаря, Варвару, бандеров, все загадки. Уйти.
Быть рядом с ней.
Антониной.
Кто-то положил руку мне на плечо. Ладонь была невесомой, как лист. Я
оглянулся. Рядом стоял
Сагайдачный. В стеклах его пенсне играли огни плошек, на сухих губах лежал налет
пыли.
- Я рад, что ты цел и невредим, - сказал он.
Передо мной был человек, который отказал в помощи.
- Вы выражайтесь яснее, - сказал я- - Почему это я должен быть не целым?
Климаря здесь нет,
говорите, не бойтесь.
Он внимательно посмотрел на меня. Глазки у него были голубенькие,
светленькие, но настойчивые.
Из пенсне они глядели как из овальных рамочек. Я отвернулся. Когда он так
смотрел, я вдруг начинал
особенно остро ощущать свою наивность и глупость. Молодость превращалась в
невыносимо позорный
недостаток.
- Сердишься? - сказал Сагайдачный, улыбаясь. - Но ты же не считаешь, что я
заодно с бандитами,
правда? Значит, все-таки веришь. В наш век подозрительности, которую некоторые
любят называть
бдительностью, вера - ценнейшее качество. Да, Иван Николаевич, для меня не
секрет, кто такой Климарь.
Я промолчал. Когда Сагайдачный говорил, то словно все по полочкам
раскладывал. Оставалось
следить, что куда.
- Дошел слух, что тебя убили, - сказал он. - Вот почему я здесь. Рад, что
это ложный слух!
- Интересно, кто вам сказал? - спросил я. - Он поторопился! Меня
действительно должны были
убить.
- Голубчик, Иван Николаевич! Разные люди заходят в наш хутор. Ах, как ты
молод и задирист!.. И
эта ссора с морячком! Я сегодня узнал о тебе больше, чем за все время нашего
знакомства. И позавидовал.
- Чему?
- Чему? Наверно, молодости. И... твоему чувству. Ты ничего не говорил мне
о н ей! Но... я прав?
Пластинку перевернули, и Шульженко бросила в толпу свою игривую "Ягоду".
Тут даже седые
Голенухи вошли в круг, притоптывая, потому что это все-таки была пляска, а не
какой-нибудь там
непонятный фокстрот или бостон. Взвилась пыль, раздался топот, словно рота пошла
в маршевый бросок, и
мы с Сагайдачным отступили в сторону, за плетень. Здесь было темно, только
долетала легкая игра света и
мельтешащих теней, остро запахло душистым табаком, раскрывшим в ночи свои цветы.
И сразу же
проступили звезды.
Сагайдачный поднял к небу стеклышки пенсне.
- "Наблюдай течение звезд, как будто оно увлекает тебя за собой.
Внимательно размышляй о
переходах стихий одна в другую..." Так, да?
Но я не поддержал нашей старой игры. Не все ли равно, кто это сказал -
Аврелий, Ренар или
Глумский. Все книжки, которые мне давал мировой посредник, сейчас перепутались в
голове. Он вздохнул.
- А дочь у гончара Семеренкова действительно удивительная. В ней есть
настоящая красота, как в
античном образце. Случается же такое в наших богом забытых деревнях! Как будто
для общего смятения
судьба бросает нам такие образцы. Впрочем, разве богоматерь не была родом из
деревни?
Он явно хотел отвести мои мысли от того, что происходило на гулянке.
Минуту назад я и сам витал в
облаках-Но сейчас, в странном противоречии с его желанием, я отталкивался от
всех отвлеченных
размышлений.
"Ягода-года-года-года моя, ягода-года, ягода-года..." - донеслось из-за
плетня, из-за мельтешащих
теней. Мне эта песня не нравилась. Казалось, поет ее разбитная, бойкая деваха,
вроде Варвары, которая
своего не упустит.
- Помнишь наш разговор о любви? - сказал Сагайдачный. Он все старался
вернуть наши
отношения в прежнее русло, как было, когда я, пропыленный и замаявшийся,
приходил в Грушевый и лежал
в прохладной хате на топчане - отдыхающий фронтовик, человек между миром и
войной, и мы вели
беседы обо всем на свете, и мне было свободно и легко. - Помнишь? Так вот, не
теряй эту девушку. Поверь
старческому чутью: встреча с ней - редкое счастье. Может быть, на всю жизнь...
По сравнению с этим все
твои заботы и тревоги - мелочь. Бери ее и уезжай. Поверь, я вижу глубже и
дальше. Я смотрю вон с той, -
он указал глазами на звезды, - высоты. Доверься моему опыту.
Я и сам только что думал об этом. Бросить все к черту!.. Но теперь, когда
Сагайдачный высказал
вслух то, о чем я не решался признаться себе, я воспротивился. Нет!
Звезды горели над нами. За плетнем топотали пары. Пыль поднималась к небу,
холодная вечность
смыкалась с жарким дыханием людей. Нет, я не умел смотреть на землю с той
высоты. Как ни противна
была мне "Ягода", как ни раздражал бессмысленный хмельной топот, я был с ними,
односельчанами, с их
запахом глины-сырца и пота, их сопливыми носами, беспокойством о кабанчиках и
дратве, с их страхом
перед лесом и перед самими собой, никак я не мог подняться ввысь, чтобы
взглянуть на все происходящее
спокойно и рассудительно.
- Может быть, для вас она "античный образец", - сказал я, вспоминая, как
робко стояла она у
Кривендихиной калитки. - А вы знаете, что на ее глазах бандиты насиловали
сестру? Что с тех пор она не
разговаривает с людьми? Два дня назад они мальчишку убили, Абросимова, зверски
убили за то, что у него
был комсомольский билет! Он хотел мне помочь! Вы завидуете моей молодости,
любуетесь со стороны, вам
это приятно, а меня она не устраивает. Будь я опытнее, действовал бы лучше.
Он крякнул и снял пенсне. В бледном отсвете, падавшем от стены хаты, я
увидел его лицо. Без пенсне
это было лицо обыкновенного лысого старичка, слабого, сухонького, у которого
свои сложные отношения с
жизнью, свои боли и беды. Пенсне придавало ему неуязвимый вид.
- Голубчик, - сказал он. - Бери ее и уезжай немедленно. Хоть сейчас.
Климарь увел Семеренкова,
и ты это знаешь. Я не уверен, что Семеренков вернется. Они от себя не отпускают.
Она одна. Хочешь, я
отдам свою таратайку с Лысухой? Доберетесь до Киева - устроитесь. Поступите
учиться. Может быть, вам
повезет. У вас будет счастливая, мирная, спокойная жизнь. После такой войны
долго будет тихо.
- Не доедем, - сказал я. - Дорога перекрыта. Вчера мой Попеленко вернулся
раненый. Да разве в
этом дело? Я должен быть здесь, вот что.
Он вздохнул. И пенсне снова стрекозой уселось на его нос, мягкие лапкизажимчики
прикрыли две
темные ямочки на переносице. Сразу же спрятались подслеповатые старческие
глазки, и он уже мог
смотреть на мир как сквозь танковый триплекс, чувствуя себя неуязвимым.
- Да, - сказал он. - Да. Все меняется, не меняются лишь люди. И ее я
просил уехать тогда, но она
была учительницей и сказала: "Не могу". А потом мы не успели в город, к врачам!
И дом сожгли, и нечего
стало есть...
Я вспомнил фотографию на полке стеллажа. Он состарился, а она, учительница
в классово чуждой
мне шляпке, оставалась молодой; он смотрел на все с высоты возраста, а она все
еще сохраняла право на
ошибки.
- Проводи меня! - попросил Сагайдачный. - Поеду.
Пока село было увлечено гулянкой - словно бес проснулся в людях,
деятельный и кратковечный бес
веселья. Я помог Сагайдачному запрячь покорную мудрую Лысуху. "Лысуха, - подумал
я, - вот кто ему
никогда не перечит".
- Оставайтесь, - сказал я. - Переночуете. Опасно ночью.
- Мне? - Он рассмеялся. Мелко так, неожиданно звонко, казалось, что
стеклышки пенсне бьются
друг о друга в темноте. - Голубчик, мой авторитет среди воюющих сторон
достаточно велик. Меня не
тронут, разве что по ошибке. Это вот у вас опасно, - сказал он, оглянувшись, и
склонился ко мне со своей
таратайки:- Ко мне приходили люди Горелого. - Он взял меня за руку. Пальцы были
тонкие, жесткие и
холодные. Словно бы ящерка сжала мое запястье коготками. - Их интересовало, не
сохранились ли у меня
со старых времен золотые вещи. Боже мой, ко мне уже много раз приходили с этим
вопросом. Разные люди,
в форме и без формы. Думаешь, эти хотели экспроприировать? Нет, они предлагали
продать. За любую
цену. И они не блефовали, я понял. Вся их операция имеет отношение к
Семеренкову. Им что-то нужно от
него. И если они не добьются своего, то постараются воздействовать на дочь. А уж
как они могут
воздействовать!.. Теперь понимаешь, почему я прошу тебя уехать вместе с младшей
Семеренковой?
- Что ж это за операция? - спросил я.
Он отпустил мою руку. Прислушался.
- Когда люди скупают золото, - прошептал Сагайдачный, - это означает, что
они собираются
сматывать удочки. Так было во все бурные времена. Но при чем здесь Семеренков и
его дочь, не знаю.
- Сколько их?
Картуз покачался из стороны в сторону.
- Шестеро. Сейчас шестеро. Не считая Климаря.
- Горелый был? Как он выглядит?
Сагайдачный вздохнул. Как будто прошелестела страницами раскрытая книга.
- Эх, Иван Николаевич! Ты все-таки стараешься сделать из меня
информатора!.. Я сказал самое
важное. Забирай ее и уезжай. Без дороги, в леса. Немедленно.
- У Горелого действительно следы ожогов на лице? Как он выглядит? Как
говорит?
- У него болезненно высокий надтреснутый голос. Левая щека, обожжена -
глаз как будто стянут
книзу. Довольно? Оставь его! Это плохо кончится. Твоя жизнь мне небезразлична.
Когда состаришься,
поймешь, что значит найти родственную душу в океане человеческом. Уезжай! Ты
ведь можешь сослаться
на неожиданное обострение болезни, правда? Через много лет ты вспомнишь меня с
благодарностью.
- Как мне их выловить? - спросил я. - Подскажите. Он вздохнул и промолчал.
- Спасибо, Мирон Остапович, и на этом, - сказал я. Он снова вздохнул.
- Если б молодость знала, если б старость могла! И ничего тут, видать, не
поделать.
Я проводил его за огороды и долго стоял, слушая, как поскрипывают втулки.
Ночь была теплая,
только с лесной стороны, откуда доносился скрип, тянуло иногда сыростью и
прохладой. Лебедь летел над
Полесьем, вытянув длинную шею, ярко светилась Вега, и Кассиопея лежала на темном
полотне зловещим
изломом. Туда, под излом, и ушла однооска Сагайдачного. Я почувствовал
беспокойство за старика. Он уже
не казался мне таким неуязвимым, как раньше. Он смотрел слабыми, подслеповатыми
глазами. Как только
он уехал, мне стало не хватать его.
Скрип затих, леса поглотили таратайку. Чумацкий Шлях медленно
разворачивался над землей; и
Ковш начинал клониться к горизонт^. Погас свет плошек во дворе у Кривендихи.
Белый клуб пыли
растворился в темноте.
Значит, их шестеро, не считая Климаря. Все, что сообщил Гупан,
подтверждалось. И глава шайки,
Горелый, человек с болезненно высоким голосом, ведет какую-то игру, в которой
замешан Семеренков.
Девчата, возвращавшиеся с гулянки, пропели громко и нестройно "Горлицу".
Всходила луна над
теплым, нагретым за день паровым клином. Багровый краешек трепетал в мареве, как
язык пламени.
"Ладно, - сказал я себе. - Пусть я пешка в этой игре, которую затеял
Горелый. Но зато я знаю
твердо: надо уберечь Антонину. Ей грозит опасность. И я должен быть рядом".
Во дворе у нас хрипел Буркан. Климарь бросил своего друга на произвол
судьбы. Наверно,
понадеялся, что тот оборвет веревку и прибежит за ним. Но Буркан запутался о
приставленную к хлеву
лестницу и теперь хрипел в ошейнике, как в петле. В лунном свете его выпученные
глаза блестели, как
стеклянные шарики, слюна текла с оскаленных зубов. Он старался выпутаться и
только еще сильнее
затягивал петлю.
- Ладно, беги, ищи хозяина, - сказал я, разрезая веревку. - Хороший у тебя
хозяин, пес.
Но у вислоухого Буркана не было сил. Освободившись от ошейника-удавки, он
лег и уставился на
меня. Ребра его вздувались.
Луна уже поднялась над сараем. Звезды поблекли, пахло резедой, росшей в
цветничке под окнами.
- "Прошло богато дней, но вдруг забытый вечер..." - тоненько, с
подвыванием, пропели у калитки.
Это возвр
...Закладка в соц.сетях
