Жанр: Драма
Тревожный месяц вересень
...Странно - куда делась моя
боль, жернова, тяжело
вращающиеся в глубине тела? Не было, никогда не было мины-"лягушки",
настойчивого шепота Дубова,
повторявшего о шести часах, маски с хлороформом, никогда не было ничего дурного,
страшного в жизни, а
только ощущение полного спокойствия и счастья.
Свет луны вдруг поблек - ее прикрыла гряда наползающих с запада облаков.
Погасли глаза
глиняных зверей. Близился самый опасный час, час Горелого. И все равно мне
никогда не было так хорошо
и спокойно. То, что случилось, оставалось со мной. Полнота жизни и счастья!
Этого никому было не отнять.
Я взглянул в угол, где еще недавно поблескивал вороненым металлом МГ.
Сейчас угол скрылся во
тьме. И я заснул...
11
Проснулся я оттого, что завизжал Буркан. Он завизжал радостно, бросившись
в сени, и я все понял.
Тяжелая сильная рука шарила по двери. Проскрежетала проволочка.
Открыть простую щеколду - в Глухарах никогда не знали замков - дело
нехитрое. Доска с
зазубринами - вот весь замок, а ключ - два скрепленных осью металлических
стержня. Даже в темноте
достаточно трех-четырех минут, чтобы справиться с таким запором.
Я как будто и не спал. Голова была холодной и трезвой. Пока Климарь водил
согнутой проволокой,
стараясь нащупать зазубрины в щеколде, я успел одеться. Антонина приподнялась, я
осторожно
притронулся ладонью к ее щеке; тихо, не вставай...
Спасибо Буркану. Он спас нас. Его радостный визг послужил сигналом
тревоги.
Не надевая сапог, по холодным, чуть пружинящим доскам я медленно и
бесшумно прошел к окну и
выглянул из-за занавески. Улица была темной, но из нависших над землей облаков
сочился слабый
утренний свет. Силуэты домов и тополей были размазаны серым по серому.
Глаз терялся в этом монотонном сумеречном одноцветье. Поблизости, за
плетнем и во дворе, я не
заметил человеческих фигур. Чуть подавшись к окну и прикрывая лицо рукавом
гимнастерки, чтоб не так
белело, я посмотрел вдоль сруба. Здесь, у крашенной мелом стены, было светлее,
чем на улице. Я различил
массивную фигуру Климаря, прижавшегося к двери и орудовавшего отмычкой. Забойщик
был один.
Повизгивание Буркана не смутило Климаря. Ничего удивительного, что собака,
оторвавшись с
привязи и не найдя хозяина, прибежала в знакомый ей дом. Климарь пробурчал чтото
сквозь дверь, чтобы
успокоить Буркана, и продолжал осторожно нащупывать проволочкой зазубрину в
щеколде.
"Нельзя ли взять забойщика живьем?" - мелькнула мысль. Сработал
"дубовский" инстинкт. Но
рядом была Антонина, это же за ней пришел забойщик. Если я не справлюсь с ним,
то погублю не только
себя, ее тоже.
Я слышал хриплое, тяжелое дыхание Климаря. Казалось, работают старые,
дырявые кузнечные мехи.
Старые?.. Сухожилия, словно канаты, оплетают запястья забойщика. Я помнил и то,
как умело он обращался
с ножом, сколько в нем неожиданной ловкости и быстроты. Шесть пудов костей и
мышц - справься с
таким!
Нет, я не должен был давать Климарю никаких шансов.
Антонина затаилась в уголке. Ни звука, ни движения. Она все поняла. Не от
страха она затаилась -
это я чувствовал,- она опасалась отвлечь меня, помешать напоминанием о себе. Не
перебросившись ни
словом, мы с ней действовали заодно. Каждой частичкой тела я ощущал, что мы
продолжаем оставаться
вместе, и это помогало, делало меня спокойнее и сильнее.
Я осторожно поднял пулемет. От его тяжести босые ступни как будто прилипли
к полу, стало зябко.
Я нащупал, хорошо ли вставлена лента, текущая из короба, нет ли перекоса.
Проволочка наконец попала в зазубрину щеколды. Климарь даже замер от
напряжения. Наступила
полная тишина. И щеколда, чуть скрипнув, продвинулась на одну зазубрину. Еще две
зазубрины оставалось
Климарю - совсем пустяки, когда дело пошло.
Я отошел на цыпочках в сторону, к Антонине, держа МГ на весу. Я хотел
приготовить ее к грохоту
выстрелов, чтобы не испугать. Плечом осторожно отодвинул ее к подушке. Она
догадалась, прильнула к
кровати. Как будто давала знать, что готова, что просит как можно лучше сделать
свое дело и не рисковать
без нужды. Каждая ее мысль становилась известной мне, едва успев возникнуть.
Климарь передвинул еще одну зазубрину в щеколде. Теперь он уже не
сдерживал дыхания, спешил,
хрипел, и казалось, что за дверью кто-то чистит песком сковородку: "шрык-шрык,
шрык-шрык..." Буркан
скулил.
От Антонины исходило сонное тепло. Она притаилась, накрывшись одеялом, но
легкий запах сухого
клевера долетал до меня. Мне не хотелось стрелять, честное слово! Мне не
хотелось убивать кого бы то ни
было, даже Климаря. Если бы он сейчас ушел - просто так, передумав, взял бы и
ушел, - я бы не пустил
очередь вдогонку. Никого я не хотел убивать на исходе этой ночи, даже бандита.
Но Климарь не ушел. Ему приказали привести Антонину, доставить ее к
Горелому. Зачем еще он мог
явиться сюда с отмычкой, как ночной вор? Еще раз пискнула, отодвигаясь, щеколда
- и дверь в сенях
начала отворяться. Под ее скрип я оттянул рукоять перезаряжания и передвинул
предохранитель.
Волна ночных запахов и свежести ворвалась в мазанку. Слышно было, как
Климарь стукнул по
черепу бросившегося навстречу с радостным визгом Буркана. Звук был глухой,
костяной, - видно,
забойщик ударил рукояткой ножа. Пес, отлетев, хлопнулся о стену.
Смутное движение какой-то массы угадывалось в темноте, у входа из сеней в
комнату, да слышался
монотонный хрип. К ночному воздуху, пропахшему резедой и душистым табаком,
примешался самогонный
перегар.
На пороге Климарь остановился. Может быть, он почувствовал какую-то
опасность и старался
понять, откуда она исходит. Он застыл, как глыба, как идол. Ряды глиняных зверей
за моей спиной,
казалось, должны были завопить на разные голоса от возмущения и испуга. Насилие
входило в дом. Оно
хрипело, давясь собственным дыханием, оно распространяло запах сивухи.
- Антонина! - шепотом позвал Климарь. - Антонина, ты где?
Он боялся тишины, забойщик! Беззвучность жертвы - это было неестественно,
непривычно для
него. Жертва должна бояться, должна испуганно и покорно отвечать.
Низкий, скрежещущий голос Климаря, наждачный его бас обрыскал все углы и
не нашел никого, кто
мог бы ответить.
- Антонина! - уже нетерпеливо сказал забойщик, и я заметил, как в дверях
чуть заметно блеснуло.
Это был блеск хорошо начищенного и отточенного металла. Темная квадратная фигура
шагнула вперед,
скрипнув доской.
Я нажал на спуск.
Короткая очередь оглушающе прогрохотала в срубе. Голубым и розовым
высветились на миг беленые
стены. Заложило уши. Первое, что я услышал затем, был медный звон катящихся по
твердому глиняному
полу и стукающихся друг о друга гильз. Выброшенные отражателем МГ, они весело
побежали куда-то в
угол и стихли.
Щекотно запахло пороховой гарью. Из дверного проема послышались хрипящие и
булькающие
звуки. Там что-то клокотало, как в котле. Мне надо было бы сразу же, как
положено, после ошеломляющего
грохота очереди рвануться к дверному проему, перескочить через Климаря и
выбежать во двор, чтобы
опередить любого возможного противника, не дать ему времени для ответных
действий. Это была азбука
боевых действий в населенном пункте.
Но я сидел. Не хотел я стрелять в это утро. Совсем не хотел. Потом,
отставив МГ, я подошел к
темной, еще хрипящей массе. Смотреть да проверять тут было нечего. Я поволок
Климаря, ухватив его под
мышки, во двор. Казалось, в животе жилы лопнут от тяжести, но я протащил его
через два порога. Руки
стали липкими от льющейся на них и спекающейся крови. Отчаянная мысль сверлила
мозг: "Когда же это
все кончится, когда?" Как немного нужно, чтобы вытрясти жизнь даже из такого
крупного, могучего тела; а
в чьей-то обойме спрятана пуля и для меня. Но я хочу только одного - мирной и
спокойной жизни для
людей. Неужели для этого нужно без конца стрелять и убивать?
Я отыскал в сенях пыльный мучной мешок и прикрыл им Климаря. Буркан
жалобно повизгивал -
ему здорово досталось по голове. Я вернулся в хату. Взял из шинели запасной
короб с лентой, вложил в
карман галифе.
- Антонина! - сказал я. - Я скоро вернусь. Не бойся.
Я опасался притронуться к ней. Пальцы даже к голенищам прилипали, когда я
натягивал сапоги. Рука
ее слабо коснулась моей щеки, глаз, носа... "Давай, иди, - говорило это
прикосновение. - Иди, раз это
нужно. Ты ведь вернешься, верно?"
Я вышел из хаты. Светало. Да, Климарь пришел в Глухары один, но наверняка
где-нибудь у лесной
опушки или на полях его ждали дружки. И они вот-вот могли заявиться.
Над головой нависли низкие, темные облака, движение их угадывалось по
изредка мелькавшему в
этой массе, быстро пробегавшему над деревьями и хатами проблеску. Пахло дождем,
тополя шелестели,
листва неслась по двору.
Оказавшись на улице, я встал за акациевые кусты, росшие у плетня. Ветки
цеплялись за гимнастерку.
Было зябко. Свет медленно заполнял проемы между домами, выделяя косые линии
соломенных крыш.
Какая-то несуразица в утреннем облике села вселяла тревогу. Я еще не понимал, в
чем дело. Краски
постепенно возвращались в серые силуэты домов и деревьев. Начали вызеленяться
ветви, и но крышам
расползалась желтизна.
Заорали петухи. Я вздрогнул от раздавшегося за спиной, в сарае,
пронзительного крика и вдруг
осознал, что заставило меня насторожиться: не дымили трубы гончарного заводика.
Они молча уставились в
небо, широкие, как мортирные стволы.
В час ранних петушиных криков, когда глухарчане досматривали последние,
самые сладкие, сны и ни
одна печь в селе не дымила, темные переливающиеся клубы над гончарней были
особенно заметны. Они
напоминали о том, что Глухары - село не какое-нибудь обычное, дремливое, а
гончарное, село мастеров,
которым ни на минуту нельзя забываться в лени и сне.
Но сейчас трубы не дымили. Буксир перестал тащить за собой вереницу домовбарж.
Прикрываясь акациевой загородью, я пошел к заводу. Неприкрепленная сошка
пулемета болталась
при ходьбе. Я то и дело оглядывался на хату Семеренковых. Там оставалась
Антонина. Но заглохшие
дымари заводика звали к себе. Я шел пригнувшись, стараясь не цеплять колючих
веток акации.
...И когда три фигурки серыми мышиными клубочками покатились от гончарного
заводика навстречу,
я лег под плетень, воткнул сошку в сырую, поросшую одуванчиками и плотными
листьями подорожника
землю и стал ждать. Значит, они захватили заводик. Зачем? Нелепость какая-то.
Трое бежали вдоль плетней, по обеим сторонам улицы, бежали осторожно,
заглядывая во дворы.
Значит, до них донеслась, хоть и приглушенно, очередь МГ, и теперь они спешили
на подмогу Климарю.
Видно было по их поведению, что не очень спешили. Побаивались. У каждого было по
шмайсеру, ремни
автоматов провисали к земле. Я смотрел на них и ждал. Пусть бегут... Фланги! Вот
что меня беспокоило.
Моими флангами были срубы, сараи и огороды, они не просматривались и оставались
неприкрытыми.
Любой мало-мальски соображающий бандюга мог зайти на звук пулемета сбоку и
расстрелять меня в
упор. Что, если уже сейчас кто-то скрытно пробирался задами? Конечно, размышлять
об этом было пустым
делом. Цель - эти трое. Я мог уполовинить шайку Горелого, а это не так уж плохо.
Подпустить их на
тридцать - сорок метров, и все. А там уж как получится.
...Но мои мысли возвращались к Антонине. Я хотел вернуться к ней. Живым.
Не под мучным
мешком. Ну если уж суждено, то пусть это случится не сегодня. Сегодня мне нельзя
оставить ее.
Трое трусили вдоль плетней: двое - справа, а один - по левой стороне
улицы. Лоб у меня покрылся
испариной. Фланги, неприкрытые фланги! Пулемету ни черта не страшно на высотке,
когда есть обзор, но в
такой позиции он слеп, он смотрит вдоль улицы тупым стволом, а справа и слева -
хаты, плетни, сады...
Хоть одного человека бандиты должны направить стороной, огородами. Тут ведь
нехитрая, проверенная
тактика.
От хаты Глумского, где должен был дежурить Попеленко, вооруженный
автоматом, меня отделяло
несколько домов. И я дал длинную очередь по трем серым фигуркам, крадущимся
вдоль плетней. Пусть,
черт возьми, проснутся мои соратнички! Не хочу я оставлять Антонину, не хочу,
чтобы она беззвучно
ревела над мучным мешком, у нас, черт возьми, все только начинается, у нас
впереди целая жизнь!.. Это
чудо, что мы встретились, а какой-то бывший полицай может все разрушить, кинув
одну-единственную
"феньку" из-за плетня.
С такого расстояния я не сумел попасть, а пристреляться они мне не дали, -
смело их с улицы, как
перезревшие груши с ветки, когда тряхнешь как следует. Да, промазал... Зато шуму
было много, десятка
полтора гильз, не меньше, отсыпал МГ в пыльный подорожник.
Попеленко, оказывается, не спал. Его голова в серой шапчонке, сбитой
набекрень, приподнялась над
плетнем, подобно сохнувшей макитре. Он, должно быть, давно приглядывался к тому,
что делалось на
улице, видел и бандитов со шмайсерами. Наверно, решал сложные военные "планты".
Близкая пулеметная
очередь придала ему уверенность, и "ястребок" высунулся из-за изгороди.
- Товарищ старший, я отутэчки, - сказал он несколько растерянно.
- Сюда, быстро! - крикнул я.
Оттуда, где скрылись бандиты, ударили на голос автоматные очереди. Пули
подняли пыль на дороге
и, рикошетя, противно заныли. Значит, по флангам, по огородам, шли сообщники,
иначе этим троим незачем
было открывать отвлекающий огонь. Я ответил очередью, как будто поддавшись
искушению вступить в
бессмысленную, но деятельную перестрелку.
- Чего стоишь?! - закричал я "ястребку". - Беги ко мне!
- Не можу! - ответил Попеленко. - Стреляют дуже!
Я еще раз нажал на спуск. Автоматы примолкли, и я рванулся вперед,
плюхнулся рядом с плетнем
Попеленко в канаву с навозной жижей. Над головой пропели пули. Толстые,
кургузые, как бульдоги,
шмайсерские пули. "Тюф-тюф-тюф..."
Сквозь щели плетня я видел белую широкую физиономию "ястребка".
- Беги к Глумскому, - сказал я. - Прикройте с огородов! Ты - справа,
Глумский - слева. По
улице я их не пропущу, не бойся... И помни насчет трибунала... Это тебе боевые
действия!
- Ага! - выдохнул Попеленко и исчез.
На той стороне села, где залегли "хлопцы" Горелого, теперь работал один
автомат. Наверняка двое
бандитов присоединились к дружкам, что скрытно пробирались задами. Теперь все
зависело от
расторопности Попеленко и Глумского. Я не мог оставить свою позицию и освободить
бандитам улицу для
броска.
Шмайсер работал почти безостановочно, с перерывами для смены обойм. Я не
стал отвечать: пусть
побеспокоятся, поосторожничают. Вот через улицу промчался, размахивая руками,
Глумский. Я прикрыл
его бросок длинной очередью.
И вскоре из-за хат бухнул винтовочный выстрел. И еще два подряд. Глумский
открыл пальбу. Пусть
стреляет хоть в божий свет. Они не полезут, поняв, что фланговое продвижение
обнаружено. У них тоже не
дивизия.
Справа застрочил автомат, наш ППШ. Попеленко! Бандиты отвечали, но вяло,
короткими очередями.
Чувствовалось, что серьезный бой не входит в их намерения.
Пока шла перестрелка на огородах, автомат на дальней стороне села примолк
выжидательно, и я смог
перебежать подальше. Рядом по плетню как будто кнутом ударило: чуть в сторону
взял автоматчик. Справа,
за стеблями подсолнуха, я видел Попеленко. Он стрелял, пригнувшись, и то и дело
поглядывал по сторонам.
Я воткнул сошку в землю и стал бить короткими очередями в разрез хат, по
огородам, где притаились
бандеры.
Перемещение пулемета им сразу же не понравилось - сообразили, что попадут
под боковой огонь,
- и перестук шмайсеров отдалился. Они оттянулись назад, к заводику. Нет, не
чувствовали они себя
хозяевами здесь, нет!
Им еще можно было попытаться обойти нас за селом, полями, еще шире
растянув цепь, но уже
рассвело, жнивье просматривалось на несколько сот метров.
Если бы у банды была ясная и четкая цель наступления, если бы они во что
бы то ни стало захотели
спасти Климаря, то просто навалились бы, не жалея себя, напропалую, и кто-то на
огородах проскочил бы к
нам в тыл Но, видать, рисковать им не хотелось... Автоматный треск все удалялся
к заводику. Коротко
взлаивал то один, то другой шмайсер. Бандиты на всякий случай прикрывали отход.
Но преследовать их
было некому. Нам отбиться - и то победа!
Наступило затишье. Глумский на огородах иногда постреливал из карабина.
Попеленко молчал, но я
видел между хатами на уровне обезглавленных стеблей подсолнечника его шапчонку.
Да, невелико наше
войско, а все-таки выстояло!
Серые облака с запада неслись над соломенными крышами, изредка от них
отрывались загнутые, как
спусковые курки, клочья и почти цеплялись за острые верхушки тополей. Совсем
рассвело, петухи
примолкли, будто выжидая конца стрельбы, чтобы петь без помех, а село, казалось,
вымерло. Все, наверно,
жались к стенам под окнами или рассыпались по погребам и подполам. Глухарчане
знали, что надо делать,
когда стреляют.
Но вот ухнули подряд три гранатных разрыва. Дым и пыль поднялись над
гончарным заводиком.
Первым пришел в себя Глумский. Забыв о своей ответственной позиции на левом
фланге, сутулый, почти
горбатый, маленький - карабин казался в его руке длиннющей трехлинейкой, - он
выбежал из соседней
калитки.
- Чего они делают! - завопил он, не видя еще ни меня, ни Попеленко и
обращаясь к вымершей
улице. - Что ж это, товарищи-граждане, завод жгут!
Над крышей гончарни теперь поднимались струйки дыма - они сочились из-под
стрехи. На голос
председателя сразу же отозвались глухарчане. Головы одна за другой поднимались
над плетнями.
- Жгут завод! - завопил Глумский и бросился по улице к гончарне.
Он мчался на своих кривых ногах, как колесом ехал, даже бросил карабин,
чтобы не мешал, и
отчаянно размахивал руками. Я увидел, как бабка Серафима выскочила из калитки и
побежала вслед за ним,
придерживая длинную юбку. Вот уже десятки глухарчан неслись к гончарне, крича,
обгоняя друг друга... И
самое страшное, впереди, вырвавшись из-под ног взрослых, оказались ребятишки.
Они поддались общему
настроению.
Тут и Попеленко не выдержал. Выскочил из подсолнухов и дунул шибче всех.
Ведь среди ребятни
бежала и его "гвардия".
Кричать, предупреждать, даже стрелять поверх голов было напрасным
занятием. Ничто не
остановило бы толпу, несущуюся к подожженному заводику. Безоружные глухарчане
мчались навстречу
шести автоматам.
Я подхватил пулемет и побежал за ними, я торопился, надо было обогнать
толпу. Запасная коробка
болталась в кармане, как гиря, стуча по ногам. МГ тянул к земле. Я еще не
научился бегать как следует
после госпиталя. Рот мгновенно пересох, в легкие как будто самоварных жгучих
угольков насыпали.
Задыхаясь, я отбежал в сторону, к Панскому пепелищу, откуда хорошо был
виден заводик, стоявший
чуть в низине. Вставил коробку с новой лентой и дал первую очередь по заводскому
двору, где мельтешили
фигурки бандитов.
Фигурки эти забегали быстрее. А толпа приближалась к гончарне. Густой
массой стекала по дороге.
Пришлось выпотрошить почти всю пятидесятизарядную ленту, поливая завод.
Огонь не был
прицельным, но кому нравится воробьиное цвирканье пуль над ухом? Темные фигурки
выстроились
неправильной цепочкой и, петляя между карьерами, потянулись к лесу. Я насчитал
семь человек. Они четко
обрисовывались над краем карьеров. Откуда взялся седьмой? Когда цепочка
оттянулась к лесу, я насчитал
шестерых. Видно, прежде померещилось или от пота зарябило в глазах.
Цепочка скрылась за двумя обгоревшими транспортерами, снова выползла и
втянулась в лес, как
змея. Ну что ж, полностью отбились. На сегодня отбились. Толпа глухарчан уже
вбегала во двор заводика.
Дымки из-под стрехи стали гуще, но я видел, что маленький горбатый человек, став
посреди двора,
размахивал руками - и над головами глухарчан появились багры, бабы уже бежали к
ставку и колодцу с
ведрами, кто-то, подхватив вилы, лез на крышу, чтобы сбросить загоревшуюся
солому.
Тучи опустились еще ниже, потемнели, и пошел дождь. Спасительный косой
тяжелый дождь. Я
подставил каплям пересохшие губы. Дождь бил по щекам, по глазам, смывал темную
жижу с гимнастерки.
Я поднял пулемет и побрел к заводу. От гимнастерки шел пар.
Глинистая земля сразу же стала скользкой. К сапогам налипали тяжелые
мокрые комья.
Подбирая карабин Глумского, я поскользнулся и про ехал метра три по глине,
как по льду. И
расхохотался, лежа на земле и глядя в набухшее, тяжелое небо, откуда крохотными
бомбочками летели
капли. Только сейчас я почувствовал, что дождь холодный, а мокрая гимнастерка
леденеет под ветерком. Но
я хохотал, подставив лицо каплям. Отбились! От самого Горелого отбились! И я
жив, жив, жив! У меня
было такое ощущение, что бандиты навсегда оставили Глухары и больше никому в
селе не угрожает пуля.
- Видно, они хотели ее оглушить, да не рассчитали, сказал мне Глумский,
показывая на Кривендиху.
Она лежала у сушильной печи лицом вниз, ее длинная и широкая юбка огромным
треугольником
распласталась на глиняном полу, и из-под этого треугольника торчали тонкие
желтые палочки-ноги в худых
башмаках. Печи - они рано морщинят и высушивают людей, кожа натягивается на
костях, как на сапожных
колодках. И у моей Серафимы была такая же обожженная кожа, тонкие руки и ноги.
- После гулянки ей было заступать, вот и пошла, сказал Глумский. - И не
попросила замены.
- За Валериком послали? - спросил я.
- Послали.
- Домой?
Председатель искоса взглянул на меня. Приоткрыл бульдожьи зубы.
- Куда надо послали... Чего им сдалась гончарня, чего они искали? - сказал
он. - Ямы вырыли.
Зачем? Что ж это такое?
Сквозь балки потолка и сюда, в сушильню, падали капли дождя. Крыша над
заводиком была почти
вся сорвана и сброшена вниз. Желтая и черная солома лежала на земле, парила под
дождем.
По двору бродили закопченные люди с вилами, топорами и баграми. Все были
оживлены,
разговаривали, но вполголоса, поглядывая в сторону сушильни.
Дождь и багры спасли заводик, точнее, его стены. Все, что было внутри,
изуродовали гранатные
взрывы. Здесь, в закрытом помещении с толстыми стенами и маленькими оконцами,
ударная волна
похозяйничала как следует... Гончарные круги расщепило на части, даже толстые
спидняки не выдержали.
Опрокинуло все столы с посудой, и глечики-сырцы, оставленные с вечера, лежали на
полу плоскими
кусками, все еще сохранявшими некое подобие сосудов. Все стены были разукрашены
красками,
превращены в щербатую палитру. Желтые, красные, синие, зеленые пятна... Зачем?..
Бессмысленное, дикое
разрушение, непонятная месть.
Штабель готовой посуды во дворе стал кучей черепков. Глечики, барильца,
горшки, куманцы,
макитры лежали разноцветной, искрящейся глазурью массой. Рядом шипела и
потрескивала груда соломы.
Я поднял один из черепков- бочок расписного барильца. На нем зеленела веселая,
тянущаяся лепестками
вверх "сосонка". Может быть, та "сосонка", которую в день, когда я пришел
поговорить с Семеренковым,
выводила коровьим рожком Антонина? Тонкие пальцы крепко держали коровий рожок,
узор вился,
трепетал, а барильце, медленно вращаясь, подставляло свой рыжий бок. Тогда я
впервые встретился с ее
глазами, и между нами возникло мгновенное ощущение родства и близости. Оно
оказалось безошибочным.
Антонина. Антоша.
Я положил осколок барильца в карман.
Неподалеку, на ровной, усыпанной стеклами и черепками площадке, собрались
старухи. Бабка
Серафима грозила лесу высоко поднятым острым желтым кулачком и поясняла, что она
думает о бандитах.
Это был своего рода бабий митинг. Серафима, конечно, говорила не "пописьменному".
Ругань Серафимы
звучала как заклинание.
Что искали на заводе люди Горелого? Я задавался тем же вопросом, что и
председатель. Бандиты
вырыли две большие ямы: одну - в цехе обжига, рядом с печью; вторую- во дворе, у
дальнего угла
гончарни. Видно, работали всю ночь.
Клад, что ли, был здесь зарыт? Мне снова вспомнился рассказ Сагайдачного.
Искали золото? Чушь...
Горелый не мог быть фантазером. Фантазеры не шли в полицаи. Туда шли люди
трезвые, очень трезвые, с
четким представлением о материальных благах и выгодах.
Но что-то они искали! И, видно, не нашли, иначе не стали бы в припадке
злобы жечь гончарню.
Семеренков явно имел отношение к поискам. А зачем им понадобилась Антонина?
Гончар не открыл им
всего, что знал, и они решили прибегнуть к самому сильному средству воздействия?
Да, об этом и
Сагайдачный говорил: "Вся их операция имеет отношение к Семеренкову". Гончар
знал какую-то тайну.
Какую? И почему он не хотел открывать ее?
Семеренков... Может, он-то и был седьмым и я не ошибся, пересчитывая
людей, уходивших с
гончарни? Но в лес юркнула змейка из шестерых. Это я хорошо видел.
Я отозвал в сторону Глумского и Попеленко. Ватник на "ястребке" был
сожжен, а белесые ресницы
потемнели от копоти.
- Чего доброго, ты научишься воевать, Попеленко,- сказал я. - Небось
первым к гончарне
прибежал?
- Первым, - засвидетельствовал Глумский.
- Хиба мы хуже других?-спросил "ястребок".
- Ты иди в село, обеспечь наблюдение, - сказал я своему помощнику. - Там,
кстати, у
Семеренковых во дворе лежит Климарь. Под мешком. Надо его свезти оттуда.
Глумский внимательно посмотрел на меня. У него были узкие, цепкие глаза.
Челюсть его проделала
вращательное движение.
- Климарь... Так... Когда же он появился?
- На рассвете.
- А ты чего там оказался?
- Дежурил во дворе.
Попеленко, с трудом отрывая сапоги от мокрой глины, поплелся к деревне. За
ним увязались Васька и
остальные "гвардейцы".
От села к гончарне мчался Валерик. Он придерживал одной рукой бескозырку,
чтобы не слетела на
таком бегу. Клеши его бились, как паруса при смене ветра. Крепко же он заснул
под утро, если не
расслышал стрельбы. А может, не хотел слышать? Три счастливых дня отпуска в
тылу, в покое - и вдруг
выйти из хаты на крыльцо и получить шальную пулю... Совсем нелепо. Да он и не
понимал еще, кто
стреляет и зачем. Сейчас поймет.
- Сходим к транспортерам, - предложил я Глумскому.- Надо посмотреть на
карьеры.
Он снял карабин с плеча, щелкнул затвором, проверил, есть ли патрон. Потом
его сощуренные глаза
еще раз сколь
...Поділитися у соцмережах
