Жанр: Драма
В поисках утраченного времени 5. Пленница
...репетало единственное слово,
которое иные женщины не в силах удержать в себе, слово не только оскорбительное,
но и неосторожное. Однако потребность сказать его берет верх над порядочностью,
над осторожностью. Именно этой потребности, после нескольких легких подергиваний
шаровидного нахмуренного чела, уступила Покровительница: "Моему мужу даже
повторили, что он сказал про вас: "мой слуга", но я не поверила". Это была та же
потребность, которая вынудила де Шарлю, вскоре после того, как он поклялся
Морелю, что никто никогда не узнает его происхождения, сказать г-же Вердюрен:
"Он сын лакея". Это такая же потребность - как только слово, уже выпущенное,
побежало по кругу - передавать его за печатью тайны обещанной, но не хранимой, -
вот так и бежала молва. А в конце концов слова возвращались, как в детской игре,
к г-же Вердюрен и ссорили ее с заинтересованным лицом, и тогда-то этот человек
раскусывал ее. Она об этом знала и все-таки не могла удержать в себе слово,
которое жгло ей язык. Слово "слуга" не могло не задеть Мореля. Тем не менее она
выговорила: "слуга", но добавила, что не ручается, было ли оно произнесено, -
добавила для пущей достоверности, которую придавал "слуге" этот оттенок, и для
того, чтобы показать свою беспристрастность. Эта беспристрастность так
растрогала ее самое, что она ласково заговорила с Чарли. "Видите ли, - начала
она, - я его не осуждаю, он увлекает вас в свою бездну, это не его вина, потому
что он сам катится туда же, потому что он катится, - повторила она настойчиво,
изумленная верностью образа, который вырвался у нее внезапно, не в итоге
наблюдений, который она только сейчас поймала на лету и постаралась им
воспользоваться. - Нет, я осуждаю его, - по-прежнему ласково заговорила она
тоном женщины, упоенной своим успехом, - за неделикатность по отношению к вам.
Есть вещи, о которых не говорят всем и каждому. За примером ходить недалеко:
только что он держал пари, что вы покраснеете от удовольствия, когда он вам
сообщит (в шутку, разумеется, - его ходатайство может вам только помешать), что
вы получите орден Почетного легиона. Это бы еще ничего, хотя я всегда не
любила, - продолжала она с видом утонченной натуры, исполненной чувства
собственного достоинства, - когда дурачат друзей, но, вы знаете, пустяки иной
раз делают нам больно. К примеру, он с хохотом говорит, что вам дадут орден,
чтобы сделать приятное вашему дяде, а что ваш дядя - услужающий". - "Он вам так
сказал!" - воскликнул Чарли, и с этой минуты, благодаря ловко преподнесенным
словам, он стал верить всему, что говорила г-жа Вердюрен. Г-жа Вердюрен была
наверху блаженства - так блаженствует старуха, которой в то время, когда юный ее
любовник уже готов ее бросить, удается расстроить его брак. И, быть может, у ее
лжи не было определенного расчета, быть может, она лгала неумышленно. Быть
может, некая сентиментальная логика, самая элементарная, нечто вроде нервного
рефлекса, заставляла ее - чтобы чем-то наполнить свою жизнь, чтобы оградить свое
душевное равновесие - "смешивать карты" в своем кланчике, и тогда у нее
непроизвольно, так что она не успевала проверить, вырывались чертовски для нее
выгодные, во всяком случае - предельно точные утверждения. "Он нам скажет, нам
двоим, что тут ничего такого нет, - продолжала Покровительница, - мы знаем, что
нужно его выслушать и забыть, и потом, дурных профессий не существует, цена вам
определена, вас ценят по достоинству, но он пойдет хихикать с госпожой де
Портфен375 (г-жа Вердюрен нарочно назвала ее - она знала, что Чарли влюблен в гжу
де Портфен), - вот что неприятно. Мой муж сказал мне: "Я бы предпочел
получить пощечину". Вы же знаете, что Гюстав любит вас не меньше, чем я. (Тут
только выяснилось, что Вердюрена звали Гюстав.) Ведь он, в сущности, человек
добрый". - "Да я никогда тебе не говорил, что я его люблю, - пробормотал
Вердюрен, разыгрывая добродушного ворчуна. - Его любит Шарлю". - "О нет, теперь
я вижу разницу. Из меня строил дурачка подлец, а вы - вы добрый!" -
непосредственно вырвалось у Чарли. "Нет, нет, - пробормотала г-жа Вердюрен: она
стремилась закрепить за собой свою победу (она чувствовала, что ее среды
спасены), не злоупотребляя ею. - Подлец - это слишком сильно сказано; он делает
зло, он делает много зла, но - бессознательно. Знаете, эта история с Почетным
легионом длилась недолго. Мне неприятно повторять все, что он говорил о вашей
семье", - г-же Вердюрен было нелегко выйти из положения, в которое она сама себя
поставила. "Да для этого достаточно одной минуты; предатель он, вот кто!" -
вскричал Морель. Тут-то мы и вошли в салон. "А-а! - воскликнул де Шарлю при виде
Мореля и направился к музыканту с веселым лицом мужчины, который умело устроил
вечер ради свидания с женщиной и в упоении не подозревает, что сам себе
приготовил ловушку, что его сейчас схватят и при всех взгреют спрятанные мужем в
засаду люди, - Что ж, уже можно; ну как, вы довольны, наша юная гордость и в
недалеком будущем юный кавалер ордена Почетного легиона? Скоро вы сможете
показывать крест", - сказал Морелю де Шарлю с видом ласковым и торжествующим и
известием о награждении подтверждая ложь г-жи Вердюрен, которую теперь Морель
воспринимал как неоспоримую истину. "Оставьте меня, я вам запрещаю ко мне
подходить! - крикнул барону Морель. - Это не первый ваш опыт, я не первый, кого
вы пытались развратить!" Меня утешала мысль, что де Шарлю сотрет в порошок и
Мореля и Вердюренов. По гораздо менее значительному поводу я испытал на себе его
бешеный нрав, защиты от него не было, его бы и король не устрашил. И вдруг
произошло что-то невероятное. Де Шарлю, онемевший, подавленный, обдумывавший
свое несчастье, не понимая его причины, не находивший слов для ответа,
вопросительно смотревший то на одного, то на другого, возмущенный, умоляющий,
казалось, еще не представлял себе размеров бедствия и за что ему придется
держать ответ. Быть может, его лишило дара речи (он видел, что Вердюрен и его
жена отворачиваются от него и что никто не протягивает ему руку помощи) не
только то, как он мучился сейчас, но главным образом ужас перед ожидающими его
страданиями; или же то, что он заранее мысленно не поднял гордо головы и не
раздул в себе гнева, то, что он не запасся яростью (восприимчивый, нервный,
истеричный, импульсивный, он был наигранно храбр; даже больше: я всегда о нем
думал - и этим он был мне отчасти симпатичен, - что он наигранно зол, и
действовал он не так, как действует нормальный порядочный человек, которого
оскорбили), то, что его поймали и неожиданно нанесли ему удар, когда он был
безоружен; или, наконец, то, что он был здесь не в своей среде и чувствовал себя
не так свободно и смело, как в Сен-Жерменском предместье. Как бы то ни было, в
салоне, возбуждавшем презрение у этого вельможи (которому, однако, не было в
такой мере свойственно чувство превосходства над разночинцами, с каким держали
себя его томимые предсмертной тоской предки в революционном трибунале), он был
способен лишь в том параличе, который сковал его движения и отнял язык,
испуганно озираться, взглядом выражая возмущение тем, как жестоко с ним
поступают, взглядом умоляющим и вопросительным. Между тем де Шарлю случалось
применять не только дар красноречия, - он мог быть и дерзок, когда, охваченный
яростью, накипавшей в нем исподволь, он применял отчаянное средство: осыпал
кого-нибудь грубой бранью в присутствии негодовавших светских людей, которые
никогда не думали, что можно так забыться. Де Шарлю рвал и метал, доходил до
настоящих нервных припадков, от которых все трепетали. Но инициатива была у него
в руках, атаковал он, он говорил, что ему вздумается. (Так Блок подшучивал над
евреями и краснел, когда это слово произносили при нем.) Этих людей он
ненавидел, так как чувствовал, что они презирают его. Если б они были с ним
милы, он, вместо того чтобы дышать злобой, расцеловал бы их. В этих
обстоятельствах, жестоких в своей непредвиденности, он мог только промямлить:
"Что это значит? Что случилось?" Его даже не слушали. Вечная пантомима
панического страха так мало изменилась: этот пожилой господин, с которым в одном
из парижских салонов произошел неприятный случай, неумышленно повторял в общем
виде некоторые позы, которые греческие скульпторы первых веков придавали
пугливым нимфам, преследуемым богом Паном.376
Незадачливый посол, начальник канцелярии, которому предложили выйти в отставку,
светский человек, с которым все холодны, влюбленный, которому натянули нос,
иногда по нескольку месяцев изучают крушение своих надежд; они поворачивают его
и так и сяк, словно ракету, пущенную неизвестно откуда и неизвестно кем, что-то
вроде аэролита377. Они горят желанием изучить элементы, из коих состоит этот
рухнувший на них, необыкновенный снаряд, жаждут узнать, чья это злая воля. В
распоряжении химиков по крайней мере есть анализ; больные, не знающие, чем они
больны, могут вызвать врача; в преступлениях как-нибудь да разберется
следователь. Но нам редко удается обнаружить побуждения наших ближних,
совершающих загадочные поступки. Вот так и для де Шарлю после этого вечера, к
которому мы еще вернемся, в поведении Чарли все было неясно. Чарли, который
часто грозил барону, что он расскажет, какую страсть тот ему внушает, должен был
теперь достаточно "набить мошну", чтобы получить возможность летать на
собственных крыльях. И из чувства глубокой неблагодарности он должен был все
рассказать г-же Вердюрен. Но как она-то могла даться в обман? (Ведь барон,
решивший все отрицать, даже самого себя убедил, что наклонность, в которой его
упрекают, вымышленна.) Уж не друзья ли г-жи Вердюрен, неравнодушные к Чарли,
подготовили почву? В течение следующих дней де Шарлю написал ужасные письма
некоторым ни в чем не повинным "верным" - те решили, что он сошел с ума; затем
он отправился к г-же Вердюрен, но его длинный трогательный рассказ не произвел
на нее желаемого впечатления. Г-жа Вердюрен твердила барону: "Не обращайте
больше на него внимания, не носитесь с ним, это же дитя". После примирения барон
облегченно вздохнул. Но, чтобы Чарли понял, что г-жа Вердюрен ему не поверила,
барон потребовал, чтобы она больше не принимала у себя Чарли; г-жа Вердюрен
ответила отказом, за этим последовал град возмущенных, саркастических писем от
де Шарлю. Переходя от одного предположения к другому, де Шарлю так и не добился
истины, то есть он так и не узнал, что удар был нанесен ему отнюдь не Морелем.
Он мог бы это узнать, попросив у Мореля уделить ему несколько минут внимания. Но
он считал, что это роняет его достоинство, наносит ущерб его любви. Он был
оскорблен, он ждал объяснений. Его почти неотступно преследовала связанная с
идеей свидания, в результате которого недоразумение могло бы выясниться, другая
мысль, каковая по некоторым причинам не дает возможности содействовать этому
свиданию. Кто унизился и показал свою слабость в двадцати случаях, докажет, что
он горд, в случае двадцать первом, как раз в том единственном случае, когда для
него было бы выгодней не упрямиться в своей заносчивости и за неимением улик
рассеять заблуждение, укореняющееся в его противнике. В свете слух об инциденте
распространился, когда барона только еще выставляли за дверь у Вердюренов, когда
он пытался нанести юному музыканту ответный удар. Поэтому люди уже не
удивлялись, что де Шарлю перестал бывать у Вердюренов, и тому, что, когда он
где-нибудь случайно встречался с "верным", которого он заподозрил и оскорбил,
"верный", затаив злобу против барона, с ним не здоровался, - не удивлялись, так
как полагали, что весь кланчик перестал здороваться с бароном.
В то время как де Шарлю, сраженный тем, что сказал Морель, и видом
Покровительницы, принял позу нимфы, охваченной паническим ужасом, г-н и г-жа
Вердюрен в знак разрыва дипломатических отношений удалились в первую залу,
оставив де Шарлю одного, а Морель на эстраде закутывал свою скрипку. "Ты мне
потом расскажешь, как у вас произошел разговор", - сгорая от любопытства,
сказала мужу г-жа Вердюрен. "Не знаю, что вы ему сказали, но только у него был
крайне взволнованный вид, - вмешался Ский, - на глазах у него были слезы". Г-жа
Вердюрен сделала вид, что не поняла. "По-моему, он отнесся к моим словам
совершенно безразлично", - сказала она таким тоном, который, однако, никого не
обманывает, - просто чтобы заставить скульптора повторить, что Чарли плакал, а
между тем слезами Чарли Покровительница гордилась и не могла допустить, чтобы до
кого-нибудь из "верных" это как-нибудь случайно не дошло. "Да нет, что вы, я
видел крупные слезы, блестевшие у него в глазах", - прошептал скульптор,
улыбаясь улыбкой доверительной неблагожелательности и косясь на эстраду, чтобы
убедиться, там ли еще Морель и не может ли он подслушать разговор. Но его
слышала женщина, присутствие которой, как только оно было обнаружено, вернуло
Морелю утраченную надежду. Это была королева Неаполитанская: она забыла здесь
веер и нашла, что будет учтивее, если не поедет на другой вечер, куда она была
приглашена, и вернется за веером. Вошла она бесшумно, как бы в смущении,
собираясь извиниться и немного посидеть, раз тут больше никого уже не было. Но в
разгар инцидента никто не слышал, как она вошла, и она все сразу поняла, и это
ее привело в негодование. "Ский говорит, что видел у него на глазах слезы, ты
заметил? Я не видела слез. Ах да, вспомнила, - боясь, что ее отрицание примут за
чистую монету, поправилась г-жа Вердюрен. - А вот Шарлю чувствует себя плохо,
ему нужно сесть, он едва держится на ногах, он сейчас шлепнется", - издевалась
она над бароном. Тут к ней подбежал Морель. "Эта дама - не королева
Неаполитанская? - спросил он (хотя прекрасно знал, что это она), показывая на
государыню, направлявшуюся к де Шарлю. - Увы! После того, что произошло, я не
могу попросить барона представить меня ей". - "Подождите, я это устрою", -
сказала г-жа Вердюрен и в сопровождении нескольких "верных", за исключением меня
и Бришо, спешивших взять свои вещи и уйти, двинулась по направлению к королеве,
разговаривавшей с де Шарлю. Тот был убежден, что исполнению его заветного
желания - представить Мореля королеве Неаполитанской - может помешать разве что
скоропостижная кончина государыни. Но мы представляем себе будущее как отражение
настоящего в пустом пространстве, тогда как оно есть результат, часто очень
скорый, обстоятельств, большинство которых ускользает от нашего внимания. Через
час де Шарлю отдал бы все за то, чтобы Морель не был представлен королеве. Г-жа
Вердюрен сделала королеве реверанс. Видя, что та как будто не узнает ее, она
проговорила: "Я - госпожа Вердюрен. Ваше величество, вы не узнали меня?" -
"Прекрасно", - сказала королева, продолжая в высшей степени естественным тоном
разговаривать с де Шарлю и с такой искусно изображаемой рассеянностью, что г-жа
Вердюрен усомнилась, к ней ли обращено это "прекрасно", произнесенное
очаровательным в своей рассеянности тоном и вызвавшее у де Шарлю, несмотря на
его горе - горе влюбленного, улыбку признательности, улыбку человека, опытного в
искусстве дерзости и смакующего его. Морель, издали увидев, что готовится
представление, подошел поближе. Королева протянула де Шарлю руку. Она была
сердита и на него, но только за то, что он давал недостаточно резкий отпор
подлым клеветникам. Ей было стыдно за него: какие-то Вердюрены смеют так с ним
разговаривать! Единственным источником простодушной симпатии, которую она
выказала им несколько часов назад, и вызывающей надменности, с какой она
держалась сейчас, было ее сердце. Королева была женщина на редкость добрая, но
выражала она доброту прежде всего в форме нерушимой привязанности к людям,
которых она любила, к своим, ко всем принцам ее рода, в частности - к де Шарлю,
наконец, ко всем разночинцам и людям самого низкого звания, уважавшим тех, кого
она любила, относившимся к ним хорошо. Именно как женщина, наделенная этими
положительными качествами, изъявляла она симпатию г-же Вердюрен. Конечно, это
было узкое, устаревавшее понятие доброты, немного в духе тори. Но это не
значило, что ее доброта была неискренней и холодной. Люди старшего поколения не
любили сообщества, в деятельности которого они принимали большое участие только
потому, что это сообщество не переходило за черту города, а нынешние люди не
любят свою отчизну, так же как те, что на всей земле будут потом любить только
Соединенные Штаты. Передо мной был пример моей матери: маркиза де Говожо и
герцогиня Германтская никакими силами не могли уговорить ее принять участие в
каком-нибудь богоугодном деле, помочь какой-нибудь мастерской, открывающейся с
филантропическими целями, быть продавщицей или патронессой. Я далек от мысли,
что она была права, уклоняясь от общественной деятельности, так как сердце
подсказывало ей хранить запасы любви и великодушия для своей семьи, для слуг,
для несчастных, которые случайно попадались ей на дороге, и в то же время я
отлично знаю, что эти запасы, как и запасы моей бабушки, были неистощимы и
намного превосходили все, что могли и делали герцогиня Германтская или Говожо.
Королева Неаполитанская - это был совершенно особый случай, однако нужно
заметить, что симпатичные существа, как она их себе рисовала, были отнюдь не
похожи на симпатичные существа из романов Достоевского378, которые Альбертина
взяла из моей библиотеки и присвоила, то есть на подхалимствующих приживалов,
воров, пьяниц, пошляков, нахалов, скандалистов, а то и, в случае чего, убийц. Да
и потом, крайности сходятся: обиженный родственник, за которого королева
намеревалась вступиться, был де Шарлю, то есть, несмотря на свое происхождение и
все родственные связи с королевой, человек, страдавший множеством пороков. "Вам
нездоровится, мой дорогой, - сказала она барону. - Обопритесь на мое плечо.
Можете быть уверены, что оно вас не подведет. Для этого оно достаточно крепко. -
И, гордым взглядом посмотрев вокруг себя (Мне рассказывал Ский, что прямо
напротив нее находились в эту минуту г-жа Вердюрен и Морель), добавила: -
Знаете, как-то раз в Гаэте моя рука дала почувствовать свою силу всякому сброду.
Сейчас она вам послужит опорой". С этими словами, ведя под руку барона и не дав
ему представить ей Мореля, прославленная сестра императрицы Елизаветы вышла из
помещения.
Зная ужасный характер де Шарлю, зная, как он умеет преследовать всех, вплоть до
своих родственников, можно было предполагать, что после этого вечера он даст
волю своему гневу и отомстит Вердюренам. Но вышло не так, и объяснялось это
главным образом тем, что, несколько дней спустя простудившись, он заболел
инфекционной пневмонией, эпидемия которой как раз в то время свирепствовала;
врачи, да он и сам, долгое время считали, что он не выживет, затем несколько
месяцев он провисел между жизнью и смертью. Было ли то всего-навсего осложнение
или же особое проявление невроза, о котором он последнее время забывал даже в
порыве ярости? Слишком уж просто было бы объяснить его кротость тем, что, не
принимая всерьез Вердюренов с точки зрения их социального положения, он не мог
на них рассердиться, как на равных ему; слишком уж просто было бы объяснить ее
особенностью нервных людей, которые по каждому поводу возмущаются врагами
воображаемыми и беззащитными и, наоборот, сами становятся беззащитными, как
только кто-нибудь вздумает на них напасть, которых легче успокоить, брызнув им в
лицо холодной водой, чем пытаясь доказать им неосновательность их претензий.
Причину отсутствия злобы в де Шарлю надо искать не столько в осложнении, сколько
в самой болезни. Она так мучила барона, что ему было не до Вердюренов. Он был
при смерти. Мы говорили о наступательных действиях; даже такие действия,
последствия которых сказываются после смерти человека, требуют от него, если
только он хочет должным образом их "обставить", затраты сил. У де Шарлю
оставалось слишком мало сил, чтобы вести подготовку. Часто приходится слышать,
будто один ярый враг бросает взгляд на другого, только чтобы проверить,
скончался ли он, а затем со счастливым выражением закрывает глаза. Но это случай
редкий, если только смерть не приходит за человеком, когда жизнь бьет еще в нем
ключом. Напротив, в момент, когда человеку терять уже нечего, когда он ничем не
жертвует, как в избытке жизненных сил, он идет на жертвы легко. Месть - это
часть жизни; чаще всего - за рядом исключений, которые, как мы увидим,
объясняются противоречивостью человеческого характера, - она покидает нас на
пороге смерти. Вспомнив на мгновение о Вердюренах, де Шарлю, в полном
изнеможении, поворачивался лицом к стене и больше уже ни о чем не думал. Он не
утратил дара красноречия, но теперь этот дар требовал от него меньше усилий.
Источник красноречия не иссяк в нем, но он изменился. Свободная от вспышек,
которыми он так часто расцвечивал свою речь, теперь это была речь почти
мистическая, украшенная ласковыми словами, евангельскими изречениями, явной
покорностью смерти. Он говорил главным образом в те дни, когда ему казалось, что
он выздоравливает. При малейшем ухудшении он умолкал. Это христианское смирение,
в которое транспонировалось его восхитительное неистовство (как в "Есфирь"
транспонировался столь отличный от нее гений "Андромахи"379), изумляло
окружающих. Оно изумило бы даже Вердюренов, которым недостатки этого человека,
вызывавшие их ненависть, не могли бы помешать преклониться перед ним. Конечно,
мысли, христианские только по видимости, выдавали его. Он молил архангела
Гавриила возвестить ему, как пророку, когда придет Мессия. И, улыбаясь
страдальческой улыбкой, добавлял: "Но только пусть архангел не требует от меня,
как от Даниила380, потерпеть "семь недель и еще шестьдесят две недели", - до тех
пор я умру". Так он ждал Мореля. Еще он просил архангела Рафаила привести Мореля
к нему, как юного Товию. И, прибегая к средствам земным (так занемогшие папы,
веля служить мессы, не отказываются и от помощи своего врача), он намекал
посетителям, что, если Бришо в скором времени приведет к нему юного Товию, быть
может, архангел Рафаил вернет ему зрение, как отцу Товии, или позволит ему
окунуться в очистительную купель Вифсаиды381. Но, несмотря на помышления о
земном, нравственная чистота речи де Шарлю была все так же прекрасна.
Честолюбие, злословие, бешеная злоба, гордыня - все это исчезло. В нравственном
отношении де Шарлю был теперь совсем другой человек. Но это нравственное
самоусовершенствование, реальность которого благодаря его ораторскому искусству
могла до известной степени ввести в заблуждение растроганных слушателей, исчезло
вместе с болезнью, которая пошла было ему на пользу. Дальше мы увидим, что де
Шарлю покатился вниз со все усиливавшейся быстротой. Но отношение к нему
Вердюренов было для него теперь воспоминанием более смутным, чем гнев близкого
ему человека, затягивавший его выздоровление.
Но вернемся назад, к вечеру у Вердюренов. В этот вечер, когда хозяева остались
одни, Вердюрен спросил жену: "Ты знаешь, почему не пришел Котар? Он у Саньета,
который неудачно играл на бирже. Когда Саньет узнал, что у него не осталось
больше ни единого франка, а долгу - около миллиона, его хватил удар". - "Да
зачем же он играл? Вот идиот! Игра на бирже - это занятие для кого угодно,
только не для него. Людей поумнее Саньета обдирают там как липку, а его
облапошат все, кому не лень". - "Ну да, конечно, мы давно знали, что он идиот, -
сказал Вердюрен. - Но, как бы то ни было, результат налицо. Завтра этого
человека домовладелец выбросит на улицу, ему грозит крайняя нищета; родные его
не любят, Форшвиль382 не ударит для него палец о палец. Вот что я надумал: я
никогда не решусь ни на что, если это тебе будет неприятно, но, пожалуй, мы всетаки
могли бы выплачивать ему небольшое пособие, чтобы разорение было для него
не так заметно, чтобы он лечился у себя дома". - "Я совершенно с тобой согласна,
ты очень хорошо придумал. Но ты сказал: "у себя дома"; этот болван снял очень
дорогую квартиру, теперь это ему не по средствам, ему нужно снять двухкомнатную
квартирку. Я думаю, что теперь можно снять квартиру за шесть - за семь тысяч
франков". - "За шесть тысяч пятьсот. Но он очень привык к своей квартире. У него
был первый удар, дольше двух-трех лет он не протянет. Положим, это нам обойдется
за три года в десять тысяч франков. По-моему, мы в состоянии себе это позволить.
Мы можем, например, вместо того чтобы опять снимать Ла-Распельер, остановиться
на чем-нибудь более скромном. Мне думается, что при наших доходах истратить в
течение трех лет десять тысяч франков - это нам по силам". - "Хорошо, но в этом
есть одна неприятная сторона: придется оказывать помощь и другим". - "Будь
спокойна: я и об этом подумал. Я все улажу с условием, что никто про это не
будет знать. Взять на себя обязательство стать благодетелями рода человеческого
- покорно благодарю! Никакой филантропии! А ему можно будет сказать, что это от
княгини Щербатовой". - "Да поверит ли он? Насчет своего завещания она
советовалась с Котаром". - "В крайнем случае, можно будет вовлечь в заговор
Котара, у него профессиональная привычка хранить тайны, он зарабатывает огромные
деньги, он не нуждается в том, чтобы ему совали в руку за каждый чох. Может
быть, он изъявит желание объявить, что княгиня сделала его своим посредником. В
таком случае, мы останемся за кулисами. Это нас избавит от глупейших изъявлений
благодарности, от уверений, от громких фраз". Вердюрен прибавил слово, которое,
по всей видимости, означало трогательные сцены и громкие фразы, которых они оба
намеревались избежать. Но мне его передали неточно: это слово не французское,
это одно из тех выражений, которые бытуют в отдельных семьях и которые служат
для обозначения чего-либо, главным образом для вещей досадных, - служат, вернее
всего, с той целью, чтобы люди заинтересованные не поняли их смысла. Эти
выражения обычно представляют собой пережитки прошлого той или иной се
...Закладка в соц.сетях
