Жанр: Драма
В поисках утраченного времени 5. Пленница
...ься о ней, с назойливой любезностью выставлял ее напоказ, ибо
потребность в откровенности брала в нем верх над страхом разглашения. "Я только
хотел сказать, - продолжал он, - что на одну плохую незаслуженную репутацию
приходится сотня хороших, и тоже незаслуженных. Очевидно, число тех, кто их не
заслуживает, колеблется в зависимости от того, что вы о них наскажете с чужих
слов - со слов им подобных и других. Правда, если недоброжелательность этих
других ограничена слишком большими усилиями, которые требуются от них, чтобы
поверить в порок, такой же для них ужасный, как воровство или убийство,
свойственный людям, чьи щепетильность и великодушие им хорошо известны, то
недоброжелательность первых разжигается желанием верить - как бы это
выразиться? - в доступность мужчин, которые им нравятся, верить по сведениям,
полученным от людей, обманутых подобным желанием, наконец, тем, что они всегда
держатся на отшибе. Я знал мужчину, на которого косились из-за его пристрастия,
так вот, он предполагал, что один светский человек - тоже из таких. И верил он в
это единственно потому, что светский человек был с ним любезен! Причин для
оптимизма столько же, сколько при подсчете, - наивно сказал барон. - Но истинная
причина огромной разницы между подсчетами профанов и подсчетами посвященных
проистекает из тайны, которой посвященные облекают свои действия, чтобы скрыть
их от других, а те, будучи лишены другого средства информации, были бы буквально
потрясены, узнай они хотя бы четверть истины". - "Значит, в наше время - это как
у греков", - заметил Бришо. "То есть почему же это как у греков? Вы воображаете,
что это не продолжалось потом? Считайте: при Людовике Четырнадцатом - Мсье,350
граф де Вермандуа351, Мольер, принц Людовик Баденский352, Брунсвик, Шароле,
Буфлер, Великий Конде, герцог де Бриссак..." - "Позвольте вас прервать. Я знал
Мсье, я знал Бриссака - по Сен-Симону, конечно, - Вандома и многих других. Но
эта старая язва Сен-Симон часто упоминает Великого Конде и принца Людовика
Баденского, а ничего такого про них не говорит". - "Конечно, это с моей стороны
нахальство - обучать истории профессора Сорбоннского университета. Но, дорогой
учитель, вы невежественны, как новорожденный младенец". - "Вы резки, барон, но
справедливы. Послушайте, я хочу доставить вам удовольствие. Я вспомнил старинную
песенку, сочиненную на макаронической латыни по поводу грозы, заставшей Великого
Конде, когда он переезжал Рону вместе со своим другом маркизом де Ла Мусеем.353
Конде говорит:
Мы пропали, друг мой милый,
Хлещет дождь с такою силой,
Что того и жди беды:
Нет спасенья от воды.
А Ла Мусей успокаивает его:
Пред водою страх уйми ты:
Мы с тобою содомиты,
Суждено тебе и мне
Сгибнуть разве что в огне.354
"Беру свои слова обратно, - пронзительным голосом, жеманничая, сказал де
Шарлю, - вы кладезь учености; вы мне все это запишите, хорошо? Я буду это
хранить в моем семейном архиве, поскольку моя прабабка была сестра принца". -
"Это все так, барон, но вот насчет принца Людовика Баденского я ничего не могу
сказать. Впрочем, среди военных..." - "Какая чепуха! В те времена - Вандом,
Вилар355, принц Евгений356, принц де Конти357, и, если я еще к ним присоединю
всех наших героев Тонкина, Марокко,358 - а я имею в виду только людей
благочестивых, с возвышенной душой, - и "новое поколение", вы будете крайне
удивлены. "Мне бы следовало поучить тех, кто исследует новое поколение,
отбросившее усложнения, допускавшиеся их предками как ненужные", - сказал
Бурже359. У меня есть там дружок, о нем много говорят: вы могли бы у него узнать
прелюбопытные вещи... Но я не хочу быть злопыхателем, вернемся к семнадцатому
веку. Вы знаете, что Сен-Симон говорит, между прочим, о маршале д'Юкселе360:
"...не уступавший греческим развратникам, сластолюбец, не считавший нужным это
скрывать, пристававший к молодым офицерам и делавший их своими людьми у себя в
доме, не считая отлично сложенных молодых слуг, и все это совершенно открыто - и
в армии, и в Страсбурге". Вы, вероятно, читали письма Мадам361 - мужчины
называли ее не иначе как Бабища. Она говорит об этом достаточно ясно". - "У нее
был такой достоверный источник, как ее муж". - "Он не менее любопытен, чем
Мадам, - заметил де Шарлю. - С нее можно было бы писать портрет ne varietur362,
лирический синтез "жены гомосека". Во-первых, мужеподобна; обычно жена гомосека
- мужчина, а для нее не было ничего проще, как наградить его детьми. Мадам
ничего не говорит о пороках Мсье, но она пускается в бесконечные рассуждения о
том же самом пороке у других как человек осведомленный, потому что все мы любим
находить в других семьях пороки, от которых страдаем в своей семье, чтобы
доказать самим себе, что здесь нет ничего из ряда вон выходящего и позорного. Я
вам говорил, что это было обычным явлением. Помимо примеров, которые я приводил
из семнадцатого века, если бы мой великий предок Франсуа де Ларошфуко жил в наше
время, он мог бы с большим правом, чем о своем, сказать... подскажите мне, Бришо:
"Пороки свойственны всем временам;363 но если бы люди, известные всему миру,
появились в первые века, то кто стал бы говорить теперь о проституции
Гелиогабала364?" Известные всему миру - отлично сказано. Я вижу, что мой
проницательный родственник знал все сплетни о своих знаменитых современниках,
как я о своих. Но теперь таких людей стало больше. В них есть нечто им одним
свойственное". Я понял, что де Шарлю собирается рассказать нам, каким образом
эволюционировала эта область нравов. И когда говорил он, когда говорил Бришо, от
меня ни на секунду не отходил более или менее четкий образ моего дома, где меня
ждала Альбертина, вместе с ласкающим, задушевным мотивом Вентейля. Я все время
мысленно возвращался к Альбертине, а мне и в самом деле давно пора было
вернуться к ней, как к некоему шару, к которому я был тем или иным способом
привязан, который не пускал меня из Парижа и который сейчас, в то время как в
зале Вердюрена я воссоздавал в воображении свой дом, давал мне знать о себе не
как о пустом пространстве, влекущем не своей оригинальностью и довольно унылом,
а словно наполненным - похожим этим на дом в Бальбеке в один из вечеров, -
наполненным неподвижным присутствием, длящимся ради меня и поддерживающим во мне
уверенность, что в любой момент я его обрету. В настойчивости, с какой де Шарлю
возвращался к одной и той же теме, в которой он, благодаря тому что его ум
работал в одном направлении, хорошо разбирался, было что-то, в общем, тягостное.
Он был скучен, как ученый, который ничего но видит за пределами своей
специальности, надоедлив, как всезнайка, который хвастается тем, что ему
известны тайны, и горит желанием их выдать, антипатичен, как те, что, когда речь
идет об их недостатках, веселятся, не замечая, что на них неприятно смотреть,
нестерпим, как маньяк, и до ужаса неосторожен, как обвиняемый. Эта резкая
характеристика, которую можно было бы дать сумасшедшему или преступнику, слегка
успокоила меня. Внеся в нее необходимые изменения, чтобы получить возможность
извлечь выводы, касавшиеся Альбертины и напомнившие мне ее поведение с Сен-Лу,
со мной, я говорил себе - как бы ни было тяжело для меня одно из этих
воспоминаний и печально другое, - я говорил себе, что они как будто бы исключают
вид ярко выраженной деформации, вид влечения, должно полагать, в силу
необходимости ни с чем другим не совместимый, который с такой силой проступал и
в речах, и в самом облике де Шарлю. Но, к несчастью, де Шарлю поспешил разрушить
мои надежды так же, как он их в меня вселил, то есть сам того не сознавая.
"Да, - сказал он, - за последние двадцать пять лет как все изменилось вокруг
меня! Я не узнаю общества; барьеры сломаны, и толпа, не имеющая понятия не
только об элегантности, но и о простых приличиях, танцует танго в моем семейном
кругу; изменились моды, политика, искусство, религия - все. Но я могу ручаться,
что еще больше изменилось то, что немцы называют гомосексуализмом. Боже мой! В
мое время, не считая мужчин, ненавидевших женщин, и тех, что, любя их,
занимались другим ради интереса, гомосексуалисты были почтенными отцами семейств
и заводили любовниц для отвода глаз. Если бы мне надо было выдать свою дочь
замуж, то ради ее счастья я стал бы среди них искать себе зятя. Увы! Все
изменилось. Теперь ищут женихов и среди тех, кто без ума от женщин. Мне кажется,
я не лишен чутья, и когда я, бывало, говорил себе: "Ни в коем случае", то я не
обманывался. А теперь я промажу. У одного моего друга, у которого в этих делах
немалый опыт, был кучер - ему порекомендовала его моя невестка Ориана: это малый
из Комбре, на все руки мастер, особенно - задирать подолы; насчет другого - нини.
Он был несчастьем для своей хозяйки: обманывал ее с двумя женщинами, которых
обожал: с актрисой и с девушкой из пивной. Мой родственник принц Германтский,
раздражающий своим свойством - верить всему, сказал мне как-то раз: "А почему
Икс не спит со своим кучером? Может быть, это не доставило бы удовольствия
Теодору (так зовут кучера), а может быть, кучера обижает то, что хозяин не
заигрывает с ним?" Я попросил Жильбера насчет этого помалкивать; меня раздражала
и эта мнимая проницательность, которая, если человек выказывает ее в связи с
тем, что ему самому безразлично, свидетельствует о том, что он недостаточно
проницателен, и шитое белыми нитками лукавство моего родственника, которому
хотелось, чтобы наш друг Икс попробовал ухватиться за эту доску и, в случае,
если она надежна, поплыл дальше". - "Разве у принца Германтского такие
наклонности?" - спросил Бришо со смешанным чувством изумления и неприязни.
"Господи ты боже мой! - в восторге воскликнул де Шарлю. - Это так хорошо всем
известно, что я не считал нескромным сказать об этом вам. Ну вот, на другое лето
я поехал в Бальбек и узнал от матроса, с которым я кое-когда отправлялся на
рыбную ловлю, что мой Теодор - кстати сказать, брат горничной приятельницы
госпожи Вердюрен, баронессы Пютбю, - является в гавань и с невероятным
нахальством подцепляет то одного матроса, то другого, чтобы прокатиться вместе
на лодочке и "все такое прочее". Тут уж я не выдержал и спросил про хозяина, в
котором узнал господина, целыми днями игравшего в карты со своей любовницей: не
из таких ли он, что и принц Германтский. "Да это всему свету известно, он этого
и не скрывает". - "Но ведь с ним любовница?" - "Ну и что ж такого? До чего
наивны эти дети! - отеческим тоном сказал мне барон, не подозревая, какую боль
причиняют мне его слова в связи с мыслью об Альбертине. - Его любовница
очаровательна". - "Но, в таком случае, его три друга такие же, как он?" -
"Ничего похожего! - вскричал де Шарлю, затыкая себе уши, как будто я, играя на
каком-нибудь инструменте, взял неверную ноту. - Он на другом краю. Тогда,
значит, нельзя уже иметь друзей? Ах, молодость, у нее в голове такой сумбур! Вас
надо перевоспитать, дитя мое. Впрочем, - продолжал он, - должен сознаться, что
этот случай - а я знаю много других, - при том, что беззастенчивостью меня
трудно смутить, - этот случаи привел меня в замешательство. Я старый воробей, но
мне это непонятно, - сказал он тоном старого галликанца365, рассуждающего об
одном из направлений ультрамонтанства366, роялиста-либерала, рассуждающего об
Аксьон франсез367, или ученика Клода Моне о кубистах. - Я не осуждаю этих
новаторов, я им скорей уж завидую, стараюсь их понять, но не примыкаю к ним.
Если они так любят женщину, то почему же они ищут себе главным образом среди
рабочих, где на это смотрят неодобрительно, где они прячутся из самолюбия, они
ищут себе, как это у них называется, "девку"? Потому, что это дает им
возможность представить себе нечто иное. Что?" "Что другое может представлять
собой женщина для Альбертины?" - подумал я, и в этом был источник моих
страданий. "Право, барон, - заговорил Бришо, - если Совет факультетов предложит
открыть кафедру гомосексуализма, то я выдвину вас. Или нет, нам больше подойдет
Институт специальной психологии. И еще я непременно дал бы вам кафедру в Коллеж
де Франс368 с правом заниматься отдельно с каждым студентом, и результатами этих
занятий вы будете делиться, по примеру преподавателей тамильского языка или
санскрита, с небольшим количеством тех, кого это интересует. У вас будет два
слушателя и сторож - не подумайте, что я бросаю тень на коррупцию наших
сторожей: по-моему, она неуязвима". - "Вы ничего не знаете, - оборвал его
барон. - Помимо всего прочего, вы ошибаетесь насчет того, что это интересует
только узкий круг. Как раз наоборот". Не подумав о противоречии между
направлением разговора, остававшимся неизменным, и упреком, который он бросит,
де Шарлю продолжал. "Напротив, это страшно, - заговорил он с Бришо сокрушенно и
с возмущением, - все об этом только и говорят. Это позор, но я отвечаю за свои
слова, дорогой мой! Кажется, позавчера у герцогини д'Эйен369 в течение двух
часов только и разговору было что об этом. Подумайте: если теперь об этом
заговорили женщины, так ведь это форменный скандал! Самое гнусное - это что они
получают сведения, - продолжал он необыкновенно горячо и энергично, - от
подлецов, отпетых мерзавцев, как, например, этот коротышка Шательро370: сам-то
он больно хорош, а туда же, смеет чернить дамам других. Мне передавали, что про
меня он говорил черт знает что, но мне наплевать. Я считаю, что комья грязи,
бросаемые человеком, которого чуть не выгнали из Джокей-клоба за то, что он
передернул в карты, летят обратно и падают на него. Я бы на месте Жаны д'Эйен из
уважения к моему салону запретил бы рассуждать на эти темы и говорить глупости о
моих родственниках. Но ведь у нас нет уже общества, нет правил, нет приличий,
нет других тем для разговора, кроме туалетов. Ах, дорогой мой, пришел конец
света! Все сделались такими жестокосердыми! Изощряются в злословии. Ужасно!"
Я был труслив еще в детстве; в Комбре я убежал, чтобы не видеть, как предлагают
моему деду выпить коньяку, и не видеть тщетных усилий бабушки, умоляющей его не
пить, и теперь у меня была только одна мысль: улизнуть от Вердюренов до
исполнения приговора над де Шарлю. "Я непременно должен уйти", - сказал я Бришо.
"Я уйду вместе с вами, - сказал он, - по мы не можем уйти не простившись.
Пойдемте попрощаемся с госпожой Вердюрен", - заключил профессор и с видом
человека, в шутку собирающегося спросить: "А вы нас еще когда-нибудь к себе
пустите?" - проследовал в залу.
Во время нашего разговора Вердюрен по знаку жены привел Мореля. Г-жа Вердюрен по
зрелом размышлении нашла, что разумнее было бы подождать открывать Морелю глаза,
но это было выше ее сил. Есть такие желания, которые находятся пока только в
зародыше, но если не препятствовать их росту, то они начинают властно требовать
удовлетворения, не считаясь с последствиями; невозможно удержаться и не обнять
декольтированную спину, на которую слишком долго смотришь и на которую губы
падают, как птица на змею, нельзя не проглотить пирожок, когда у тебя в животе
пусто, нельзя удержать изумление, смятение, отчаяние или веселье, когда эти
чувства внезапно разбушевались у тебя в душе. Так, исполненная мелодраматизма,
г-жа Вердюрен приказала мужу увести Мореля и во что бы то ни стало поговорить с
ним. Скрипач начал жаловаться, что королева Неаполитанская уехала, а он так и не
был ей представлен. Де Шарлю столько раз твердил Морелю, что она сестра
императрицы Елизаветы и герцогини Алансонской, что в его глазах государыня
выросла до небес. Но Покровитель объяснил ему, что они здесь не для того, чтобы
толковать о королеве Неаполитанской, и прямо приступил к делу. "Вот что, -
сказал он немного спустя, - если хотите, давайте посоветуемся с моей женой.
Честное слово, я ей ничего не говорил. Послушаем, что она скажет. Я-то могу
ошибаться, по вы знаете, как верно судит обо всем моя жена, и потом, она вас
необыкновенно высоко ценит, изложите ей суть дела". Г-жа Вердюрен с нетерпением
ждала, предвкушая наслаждение, которое она получит от разговора с виртуозом, а
затем, когда он уйдет, от точного отчета о разговоре между ним и ее мужем, и в
ожидании повторяла: "Что они там делают? Надеюсь, по крайней мере, что у
Гюстава371 хватило времени как следует его настрочить", - и вот наконец появился
Вердюрен с Морелем, по-видимому крайне взволнованным. "Он хотел бы с тобой
посоветоваться", - сказал жене Вердюрен с таким видом, как будто он не уверен,
что его просьба будет исполнена. Не ответив Вердюрену, в пылу волнения г-жа
Вердюрен обратилась непосредственно к Морелю. "Я совершенно согласна с моим
мужем: я считаю, что вы не можете дольше это терпеть!" - в сильном возбуждении
воскликнула она, забыв, как о ничего не значащей условности, что у них с мужем
было уговорено, что она сделает вид, будто бы ничего не знает об его разговоре
со скрипачом. "Как? Что терпеть?" - пробормотал Вердюрен; он попытался разыграть
удивление и, с неловкостью, объясняющейся волнением, стоять на своем. "Я
догадалась, о чем ты с ним говорил, - сказала г-жа Вердюрен, нимало не заботясь
о правдоподобии своего объяснения и о том, что скрипач, припомнив потом эту
сцену, усомнится в правдивости Покровительницы. - Нет, - продолжала г-жа
Вердюрен, - я считаю, что вы не можете дольше выносить шокирующую близость с
этим одряхлевшим господином, которого нигде не принимают, - добавила она, не
думая о том, что это не соответствует действительности и что она принимала его у
себя почти ежедневно. - Вы притча во языцех всей консерватории, - продолжала
она, зная, что это наиболее веский аргумент, - еще один месяц такой жизни - и
ваше артистическое будущее рухнет, тогда как без Шарлю вы будете зарабатывать
более ста тысяч франков в год". - "Но мне никто ничего не говорил, я потрясен, я
вам бесконечно благодарен", - со слезами на глазах пробормотал Морель.
Вынужденный изображать удивление и скрывать стыд, он побагровел, пот с него
лился так, как будто он проиграл все сонаты Бетховена подряд, из глаз у него
струились слезы, которые не извлек бы даже боннский гений372. Заинтригованный
этими слезами скульптор усмехнулся и уголком глаза показал мне на Чарли. "Вы
ничего не слыхали, потому что вы живете одиноко. У этого господина грязная
репутация, у него были скверные истории. Мне известно, что он на примете у
полиции; если он кончит не так, как все ему подобные, если его не пристукнет
какая-нибудь банда, то считайте, что ему еще повезло, - добавила она; при мысли
о де Шарлю ей вспомнилась герцогиня де Дюра, и, взбешенная, она старалась как
можно больнее уколоть несчастного Чарли и отомстить за тех, кого пригласила на
вечер она. - Он и в материальном отношении вам не опора: он разорился в пух с
тех пор, как попал в лапы к людям, которые шантажируют его и не могут даже
вытянуть у него деньги на расходы за их концерты; за ваши концерты ему уж совсем
нечем платить; ведь все заложено: дом, замок и так далее". Морель тем легче
поддался на эту удочку, что де Шарлю охотно в его присутствии вступал в
отношения со всяким сбродом - с породой людей, к которой сын лакея, хотя бы он
был не менее развратен, чем де Шарлю, испытывает такое же чувство ужаса, как к
приверженности де Шарлю бонапартистским идеям.
У хитреца Мореля уже созрел план комбинации, напоминавшей те, что в XVIII веке
назывались перевертыванием союзов. Он решил, ничего не говоря де Шарлю, завтра
вечером поехать к племяннице Жюпьена с целью все поправить. К несчастью для
него, этот план не осуществился. Де Шарлю в тот же вечер назначил свидание
Жюпьену, а котором жилетник не мог отказать де Шарлю, несмотря на происшедшие
события. Другие события, о которых пойдет речь впереди, обрушились на Мореля в
то время, когда Жюпьен со слезами рассказал о своих несчастьях барону, а не
менее несчастный барон объявил, что он удочерил брошенную малышку, что она
возьмет себе один из его титулов, вернее всего - мадмуазель д'Олорон, что он
дает ей великолепное образование и выдает замуж за богатого человека. Обещания
де Шарлю чрезвычайно обрадовали Жюпьена, но не произвели никакого впечатления на
его племянницу, так как она продолжала любить Мореля, а тот, по глупости или по
свойственному ему цинизму, зашел, пошучивая, в мастерскую, когда Жюпьена там не
было. "Ну, что у вас такое, девушка с кругами под глазками? - спросил он,
смеясь. - Тоска по милом? Э, все проходит, год на год не похож. В конце концов,
мужчина вправе выбрать себе удобную обувь, а уж тем более - женщину, и если она
ему не по ноге..." Он успел рассердиться всего один раз, потому что она заплакала;
он счел это малодушием, признаком отсутствия самолюбия. Слезы не всегда вызывают
сочувствие.
Но мы ушли далеко вперед: ведь все это произошло после вечера у Вердюренов,
который мы прервали и рассказ о котором необходимо продолжить с того самого
места, где мы остановились. "Я ничего не подозревал..." - со вздохом сказал г-же
Вердюрен Морель. "Конечно, никто вам так прямо в лицо не скажет, и все-таки вы
притча во языцех консерватории, - злобно прервала Мореля г-жа Вердюрен, желая
дать ему понять, что дело не только в де Шарлю, но и в нем тоже. - Я охотно верю
вам, что вы ничего не знаете, и тем не менее люди говорят открыто. Спросите
Ского, что говорили недавно у Шевильяра373, в двух шагах от нас, когда вы
входили в мою ложу. На вас пальцем показывают. Я вам скажу, что я лично не
обращаю на это внимания; я только нахожу, что он человек странный и что он всю
свою жизнь был для всех посмешищем". - "Не знаю, как вас благодарить", - сказал
Чарли таким тоном, каким говорят с дантистом, который только что причинил вам
адскую боль и даже не позволяет заглянуть себе в рот, или с кровожадным
свидетелем, подбивающим вас на дуэль из-за пустяков: "Вы не можете это так
оставить". "Я считаю, что вы человек с характером, что вы настоящий мужчина, -
сказала г-жа Вердюрен, - и вы скажете ясно и определенно, хотя он всем говорит,
что вы не посмеете, что вы у него на привязи". Чарли, ища, у кого бы призанять
достоинства, так как от его собственного достоинства остались одни лохмотья,
порылся в памяти, не вычитал ли он чего-нибудь или не слышал, и тут же нашелся:
"Я не так воспитан, чтобы быть нахлебником у такого человека. Нынче же вечером я
порываю с де Шарлю всякие отношения... Королева Неаполитанская, наверно, уже
уехала? Если б она была еще здесь, то, прежде чем порвать с ним, я бы его
спросил..." - "Полного разрыва не надо, - сказала г-жа Вердюрен, не хотевшая
дезорганизовать "ядрышко". - У вас не выйдет никаких неудобств здесь, в этом
тесном кругу, где вас ценят, где никто не скажет о вас дурного слова. Вы только
добейтесь полной свободы и не тащитесь за ним ко всем этим скотам, которые
льстят вам в глаза; я бы хотела, чтобы вы послушали, что они говорят у вас за
спиной. Не жалейте о них; мало того, что на вас останется несмываемое пятно, но
и с точки зрения артистической, даже если у вас больше не будет позорящих
рекомендаций Шарлю, я вам ручаюсь, что эта среда поддельного света обесславит
вас, на вас не будут смотреть как на серьезного музыканта, у вас сложится
репутация любителя, салонного музыкантика, а в вашем возрасте это ужасно. Я
понимаю, что всем этим прелестным дамам куда как выгодно любезничать со своими
приятельницами, бесплатно пригласив вас, но ваше будущее артиста от этого
пострадает. Я не говорю об исключениях. Вот вы упомянули королеву Неаполитанскую
- она действительно уехала, у нее еще один вечер, - это прекрасная женщина, и я
уверена, что к де Шарлю она особого уважения не питает. Я уверена, что она
приезжает к нам ради меня. Да, да, я знаю, что ей хотелось познакомиться с
господином Вердюреном и со мной. Вот здесь вы можете играть. И вообще, я должна
вам сказать, что если кого-нибудь пригласила я - а меня музыканты знают, со мной
они всегда, понимаете ли, так милы, они смотрят на меня отчасти как на свою, как
на Покровительницу, - то это совсем другое дело. Но бойтесь как огня герцогиню
де Дюра! Не делайте этого промаха! Кое-кто из музыкантов рассказал мне про нее.
Они мне доверяют, - сказала г-жа Вердюрен мягким, естественным тоном, на который
она в иных случаях внезапно переходила, придавая своему лицу скромное выражение
и глядя на вас заученно обворожительным взглядом. - Они запросто приходят ко мне
рассказать кое-какие истории; некоторые из них считаются молчунами, но у меня
они болтают иногда целыми часами; не могу вам передать, как это интересно.
Бедный Шабрие374 всегда говорил: "Только госпожа Вердюрен умеет заставить их
говорить". Так вот, вы знаете, все без исключения плакали оттого, что им
приходится играть у герцогини де Дюра. Дело тут не только в унижении, в том, что
ей доставляет удовольствие обращаться с ними, как со слугами, но они потом нигде
не могут найти ангажемента. Директора говорят: "Ах да, это тот, что играет у
герцогини де Дюра!" И все кончено. Это лучший способ отрезать себе дорогу к
будущему. Понимаете: концерты в светском обществе - это несерьезно; можно иметь
какой угодно талант, но, как это ни печально, стоит вам сказать, что вы играли у
герцогини де Дюра, - и у вас репутация любителя. А что касается музыкантов, то я
же их знаю, понимаете, сорок лет я посещаю их концерты, я их выдвигаю, я за ними
слежу, и вот, вы знаете, когда они говорят: "любитель", то этим все сказано. И,
в сущности, они уже говорят это о вас. Сколько раз я была вынуждена вступаться
за вас, уверять, что вы не станете играть в таком нелепом салоне! Знаете, что
мне на это отвечали? "Да он будет играть насильно, Шарлю не станет спрашивать
его согласия, он с его мнением не считается". Кто-то, желая доставить де Шарлю
удовольствие, сказал: "Мы восхищаемся вашим другом Морелем". Знаете, что он ему
ответил с хорошо вам знакомым заносчивым видом? "Почему вы думаете, что он мой
друг? Мы с ним не из одного класса, это всего лишь моя креатура, мой протеже". В
это мгновение под выпуклым лбом "богини музыки" зат
...Закладка в соц.сетях
