Жанр: Драма
В поисках утраченного времени 5. Пленница
Марсель Пруст
Пленница
В поисках утраченного времени #5
МАРСЕЛЬ ПРУСТ
Пленница
ЦИКЛ АЛЬБЕРТИНЫ
Когда в ноябре 1913 года вышел из печати первый том лирической эпопеи Пруста "В
поисках утраченного времени", роман "По направлению к Свану", мотив "девушек в
цвету" был уже в достаточной степени продуман и разработан писателем. Результаты
этих напряженных творческих поисков отразились в богатейшем рукописном наследии
Пруста, которое в настоящее время хорошо изучено1. Публикации последних лет,
проясняющие творческую историю эпопеи, позволяют проследить зарождение мотива
"девушек в цвету", этапы его многолетней отделки и наполнения тем глубоким
смыслом, каким этот мотив оказался в конце концов наделен.
Близкий друг писателя, Марсель Плантевинь, несколько самонадеянно приписывал
себе изобретение этого мотива2. Думается, описание стайки девушек на берегу
моря, столь органически вписывающейся в окружающий пейзаж, не надо было писателю
подсказывать. Мотив "девушек в цвету" постоянно возникает на протяжении всей
эпопеи и с особой ностальгической силой звучит в завершающей книге - "Обретенном
времени". Первоначально, в пору издания романа "По направлению к Свану",
"девушки в цвету" и должны были появиться в последней книге: испробовав оба
"направления", познакомившись с обеими "сторонами" - Свана и Германтов, - геройрассказчик
должен был попасть на какое-то время "под сень" девушек, что
оборачивалось для него в конечном счете препятствием на пути к Искусству.
Если путь по направлению к Свану вел героя в известной мере в мир природы -
цветущего боярышника, поросших кувшинками тихих заводей Вивоны, мелькающих среди
спокойных полей непритязательных деревенских церквушек, увитых плющом, - то
дорога к девушкам недаром пролегала по морскому берегу: восприятие "девушек в
цвету" перекликается с ощущением текучести, неустойчивости, изменчивости морских
волн, зеленовато-синих, искрящихся, мерцающих, как глаза девушек, и бессмертного
шума прибоя. Эти девушки в цвету, словно наяды, резвятся на прибрежном песке,
шумной стайкой внезапно появляются на пляже и так же быстро исчезают. Эти
девушки-цветы подобны заколдованным персонажам вагнеровского "Парсифаля",
которых волшебник Клингсор посылает, дабы заполонить рыцаря-героя; полные
необузданных любовных страстей, эти "дочери огня" словно сошли со страниц Жерара
де Нерваля (которого так любил Пруст), и одновременно мягкостью полутонов,
пленительной симфонией голубого, серого, розового они заставляют вспомнить
изысканные полотна Уистлера. Тема "девушек в цвету" переплетается, сливается с
темой природы и темой искусства. Но слияние это мимолетно, неуловимо,
ускользающе. "Чарующие сочетания девушки с берегом моря, - напишет позже
Пруст, - с заплетенными косами церковной статуи, с гравюрой, со всем, из-за чего
мы любим в девушке, как только она появляется, прелестную картину, - эти
сочетания не очень устойчивы"3.
Пруст снова и снова, без устали возвращается в своих рабочих тетрадях к теме
"девушек", в том числе в связи с темой моря и темой искусства, что теперь уже не
мешает, а помогает герою познать последнее. Вот почему в тех же тетрадях
появляются заметки, посвященные художнику Эльстиру, а знакомство героя с
Альбертиной происходит как раз в его мастерской.
Появление стайки девушек должно пробудить в герое первую чисто мужскую
чувственность - после еще полудетского увлечения Жильбертой Сван. Возникающее в
его душе волнение смутно, лишено на первых порах каких бы то ни было конкретных
устремлений и тем не менее остро и сильно. Это столь понятная тяга юноши ко
всему женственному, юному, расцветающему, омытому неярким солнцем Нормандии и
морскими волнами. Но это тяга и к чисто женскому началу. Так к герою приходит
первая подлинная любовь, которая оказывается гигантской неудачей. Мотив
взаимоотношений с девушками, любви к одной из них связан с пессимистической
мыслью Пруста о невозможности взаимного влечения, разделенной любви, о
непреодолимом одиночестве человека - прежде всего в сфере сердечных отношений.
Эта изначальная психологическая установка "порождала навязчивую мысль о том, что
раз я люблю, то не могу быть любимым, и что женщина может ко мне привязаться
только из выгоды"4. Это размышление героя получит дальнейшее развитие в эпопее и
станет лейтмотивом взаимоотношений Марселя с Альбертиной.
Через это мучительнейшее самопознание - в любви - проходит в романе еще совсем
незрелый мужчина. Это его первое подлинное любовное чувство, первый
соответствующий опыт. Можно подумать, что переживания Марселя слишком изломаны,
что их характеризует не глубина, а утонченность. Но такое возможно при известной
душевной незрелости: это своеобразная игра, нескончаемый эксперимент, когда
путем проб и ошибок человек постигает и себя и других.
Впрочем, нельзя не отметить, что первоначально Пруст колебался: в какой-то
момент работы над эпопеей под сень "девушек в цвету" он хотел отправить Свана,
тем самым показывая, что по-юношески очаровываться можно в любом возрасте и с
любым опытом за плечами (что и случилось со Сваном в пору его тяжелого увлечения
Одеттой). Но вскоре писатель переадресовывает увлечение девушками. Отныне это
удел героя-рассказчика. И поэтому связанные с ними эпизоды резко передвигаются
ближе к началу повествования, во второй том эпопеи, в роман "Под сенью девушек в
цвету". В описанной в первом томе мучительной любви Свана к Одетте герою не все
еще было понятно, многое казалось странным, нелогичным, преувеличенным. Теперь
он переживает сильное любовное чувство сам, сам его тщательно анализирует и
переживает его, пожалуй, совсем по-другому, не как Сван, стараясь довести свой
анализ до конца и этим чувство не только понять, но и преодолеть.
Перенесение этого мотива во второй том эпопеи имело глубокий смысл. Менялась не
только внешняя сюжетная структура повествования, хотя и это изменение было
весьма существенным. Тема взаимоотношений с девушками, а затем тема любви к
одной из них оборачивалась решением кардинальных проблем человеческих
взаимосвязей. В данном случае в столь тонкой и одновременно столь всеобъемлющей
сфере, как любовь. Через познание любви, себя в любви и своего партнера по
любовному чувству герой шел к познанию общества, природы, искусства, жизни. Вот
почему "цикл Альбертины" постепенно занял не просто центральное, но важнейшее
место в эпопее Пруста.
Вот почему в черновых рукописях писателя сохранилось так много набросков,
связанных с Альбертиной и ее "стайкой".
В рабочих тетрадях, относящихся к первой половине 1909 года, контуры "девушек в
цвету" еще весьма приблизительны. Еще нет их индивидуализированных портретов.
Это не столько изображение самих девушек, сколько впечатления от них: это яркие
цветные пятна на фоне морского пейзажа. Но постепенно краски начинают сгущаться,
а наброски девушек обретать четкие контуры. В стайке появляется свой лидер (в
конце концов им станет подруга Альбертины Андре) и основной центр притяжения для
героя. Пруст как бы примеряет к ней имя (сначала просто Испанка, потом Анна,
Мария, наконец, Альбертина), фамилию (Букето, Букто, Симоне), внешний облик. Он
колеблется, пробует, ищет. "Четвертая из девушек была брюнеткой, - читаем мы в
одном из набросков, - но она отличалась от первой, в ней было что-то от смуглой
испанки; черты лица у нее были правильные, замечательные глаза; была в ней
какая-то сила, веселость, ум, живость и всеобъемлющая мягкость; соскочив с
лошади, она готова была снова тут же сесть в седло, она появлялась на какое-то
мгновение, в просвете своей спортивной жизни, и это выделяло ее в моих глазах из
всех смертных, но одновременно заставляло меня чувствовать, что весь мой облик,
посмотри она на меня, вызвал бы у нее презрение"5. Сначала герой и автор
колеблются между этой спортивной брюнеткой и голубоглазой блондинкой,
напоминающей пансионерку из католического монастыря. Но от тетради к тетради, от
наброска к наброску облик будущей Альбертины все более уточняется и
конкретизируется.
Как всегда у Пруста, у этого его персонажа множество прототипов. Не без
основания полагают, что в облике Альбертины совместились черты Мэри Нордлингер,
молодой англичанки, занимавшейся немного живописью и обожавшей кататься на
велосипеде, а также актрисы Луизы де Морнан, возлюбленной одного из друзей
писателя. С той и другой Пруст много встречался в первые годы века; Мэри
помогала ему в его занятиях Рёскиным, Луиза внушила писателю довольно сильное
чувство. По крайней мере так она полагала, когда вспоминала в 1928 году: "Между
нами возникло нечто вроде любовной дружбы, где не было ничего ни от банального
флирта, ни от открытой связи; со стороны Пруста это было очень сильное
увлечение, в котором проглядывали, конечно, нескрываемые желания, с моей же
стороны это была склонность более чем товарищеская, глубоко затронувшая тогда
мое сердце"6. К этому, видимо, приложились воспоминания о юношеском увлечении
Пруста Марией Финали, с которой он встречался еще будучи лицеистом, а также
целый ряд других впечатлений и личных переживаний писателя (вплоть до сложных
отношений с его секретарем Альфредом Агостинелли). Но в облике Альбертины, в ее
характере, в ее взаимоотношениях с героем нет ничего от примет каких-то реальных
знакомых писателя. Образ Альбертины не только не скомпонован из отдельных
черточек Мэри или Луизы, но целиком задуман, продуман, выдуман Прустом, являясь
плодом его творческой фантазии.
К 1913 году место Альбертины в структуре романа было окончательно определено,
были намечены отдельные связанные с девушкой эпизоды. Так, в первой половине
1913 года Пруст записывает в одной из рабочих тетрадей: "Девушки. Я знакомлюсь с
ними благодаря художнику. Я влюбляюсь в Альбертину. Смогу ли я увидеться с вами
в Париже? Не так-то это просто. Андре очень мила. Игра в веревочку. Надежда.
Разочарование. Сцена в постели. Окончательное разочарование. Намерение вернуться
к Андре. Воспользоваться ее податливостью, чтобы подействовать на Альбертину.
Отказ от Андре. Париж. Госпожа де Германт. Визит к госпоже де Вильпаризи. М. не
знает, кто это. Мадмуазель Альбертина. Смерть бабушки. Монтаржи и госпожа де
Силарья. Визит Альбертины, она меня щекочет. Лесной остров. Вечер у госпожи де
Вильпаризи. Круг Германтов. Я веду жизнь больного. Приглашение к принцессе
Германтской. Я решаю в этот вечер подать знак Альбертине. Я отправляюсь в
Бальбек, ибо всех там знаю. Я обращаю внимание на поведение Альбертины и Андре.
Танцуют, прижавшись грудью"7. Как видим, здесь уже перечислены эпизоды, которые
войдут в романы "Под сенью девушек в цвету", "У Германтов", "Содом и Гоморра"
(Сен-Лу носит здесь еще имя Монтаржи, а г-жа Стермарья - г-жи Силарья). Нет
здесь еще мотива перебоев чувства и пленения девушки, но это, как сейчас увидим,
уже очень давно обдумывалось Прустом.
Однако тема Альбертины, ее место в эпопее было окончательно определено лишь к
1915 году. В большом письме к своей приятельнице Марии Шайкевич (ноябрь 1915
года) Пруст пересказывает основное содержание очередных книг - он не называет
их, да и не знает еще сам их названий. И здесь уже есть сильное увлечение
Альбертиной, полубеспричинная ревность, решение жениться на ней, жизнь с ней
вдвоем, когда девушка становится фактической пленницей героя, усталость от этой
связи, желание расстаться, бегство Альбертины, ее поиски и т. д.
Но еще в 1908 году, то есть тогда, когда писатель лишь начинал обдумывать
основные контуры своего творения, он вносит в записную книжку следующий текст:
"Во 2-й части романа девушка разорится, я буду ее содержать: но без попыток
обладать ею из-за неспособности к счастью"8. И снова, в той же записной книжке:
"Во второй части девушка разорится, будет у меня на содержании, но я не буду
наслаждаться ею (как мадмуазель Жорж и американец, Луиджа и Сальнов) из-за
неспособности быть любимым"9. Итак, мотив девушки-пленницы и мотив невозможности
любви относятся едва ли не к изначальным. Но тогда Пруст не знал еще, как
воплотить это в конкретное повествование.
Итак, Альбертина впервые появляется на страницах романа "Под сенью девушек в
цвету"; мы снова встречаемся с нею в романе "У Германтов", но здесь она не
играет значительной роли, Она посещает героя, и у них постепенно устанавливаются
те отношения, которым будут затем посвящены три следующие части эпопеи. Это и
есть собственно "цикл Альбертины". Он получает многозначительное (но совсем не
многозначное) название - "Содом и Гоморра" ("Пленница" и "Беглянка" - лишь
подзаголовки). В этом цикле взаимоотношения с Альбертиной, столь выдвинутые
отныне на первый план, становятся, однако, сопутствующим, да и во многом
ключевым, "разрешающим" мотивом в познании героем светского общества,
разочарования в нем, а также познания им самого себя и как бы находящегося в нем
самом - но и вне его - мира искусства и мира природы, столь тесно связанных
между собой. Далеко не случайно вместе с Альбертиной появляются в эпопее Пруста
такие заметные персонажи, как художник Эльстир, как барон Шарлю, и такой важный
мотив, как побережье Нормандии с ее скалами, пляжами, морскими далями и
незатейливой архитектурой.
Уже в романе "У Германтов" брошен взгляд в будущую трилогию: "После долгой
совместной жизни, - размышляет герой, - я видел в Альбертине самую обыкновенную
женщину, но достаточно было ей начать встречаться с мужчиной, которого она, быть
может, полюбила в Бальбеке, - и я вновь воплощал в ней, сплавлял с нею прибой и
берег моря. Но только повторные эти сочетания уже не пленяют нашего взора и
зловещей болью отзываются в нашем сердце"10. Это, однако, была лишь прелюдия к
тому воспитанию чувств героя, напряженная картина которого столь глубоко и
многообразно развернута в собственно "цикле Альбертины".
Это мучительное воспитание, как и взаимоотношения с девушкой, проходят несколько
этапов. В "Содоме и Гоморре" перед читателем открывался гигантский всплеск
любовного чувства, его болезненные перебои, страдания и терзания, повинен в
которых очень часто оказывался сам герой - его подозрительность и ревность.
Только лишь любовь трудная, во многом несчастливая, с точки зрения писателя,
заслуживала внимания, представляла какой-то интерес, была достойна ею же
причиняемых страданий. Поэтому-то герой создает в своем сознании в достаточной
степени воображаемый, условный образ возлюбленной: "Моя судьба, - признается
он, - гоняться за призраками, за существами, большинство которых существует
только в моем воображении". Отсюда - то переживание жизни, переживание чувства,
которым наполнен роман.
В следующей книге эпопеи, в романе "Пленница", перед нами не столько герой
страдающий, сколько анализирующий. И в "Содоме и Гоморре" он не был чужд
анализирования психологии и себя самого, и своей возлюбленной. Он и там ставил
психологические опыты, то намекая Альбертине на свою увлеченность Андре, то
признаваясь ей, что давно и сильно любит другую женщину. В "Содоме и Гоморре",
впрочем, это были эксперименты мимолетные, занимавшие, конечно, сознание героя,
но ставившиеся им от случая к случаю и не менявшие существенным образом хода
повествования. Фабулы книги они не затрагивали. В "Пленнице" - все совсем иначе.
Весь роман - это чистый эксперимент. Пруст ставит здесь даже двойной
эксперимент. Как рассказчик, он берется наполнить целый том фактически ничем -
однообразными подозрениями героя, его навязчивой ревностью, когда предмет
ревности, в общем, не дает для этого конкретных поводов. Как он справился с этим
экспериментом, мы скажем ниже. Но Пруст в этой книге производит и другой опыт:
он заставляет героя-рассказчика буквально заточить возлюбленную в четырех стенах
своей парижской квартиры, да и самому решиться на затворничество. Ведь пленником
в книге оказывается не одна Альбертина. В точно такой же плен попадает и
Марсель. Для него это, бесспорно, плен добровольный, им регламентируемый и не
такой абсолютный, как для девушки. И все же это тоже неволя, связанность,
затворничество. Для Альбертины же это буквальный плен - невозможность в полной
мере распоряжаться собой, ходить куда и когда заблагорассудится, встречаться с
кем угодно. Для героя - это плен во многом психологический и эмоциональный:
Марсель настолько сосредоточен на своей любви и продиктованных ею недоверии,
сомнениях, ревности, что это отнимает у него возможность интересоваться чем-либо
иным, кроме Альбертины. Не приходится удивляться, что оба этим глубоко
тяготятся, хотя не признаются в этом друг другу. Как полагает Пруст, любовь не
только тяжелая болезнь, но и столь же мучительная неволя.
Полного отшельничества, конечно, не получается. Но стоит отметить: здесь рядом с
героем нет ни матери, ни близких друзей - Сен-Лу и Блока (последний эпизодически
появляется в черновых рукописях, но связанные с ним сцены были старательно
вычеркнуты Прустом). Можно предположить (как это делает Жан-Ив Тадье11), что
Альбертина заменяет герою не только других женщин, которых он когда-то любил (и
Жильберту, конечно, в первую очередь), но даже мать. Это не совсем так. Такое
было бы возможно лишь при всеобъемлющей, всепоглощающей любви героя к девушке,
но такой любви нет и в помине. Уединение героя нарочито искусственно, это часть
сознательно поставленного опыта; это помогает ему не отвлекаться, с холодным
рассудком анализировать себя, свое чувство, но в еще большей мере - чувства
девушки и вообще Альбертину как таковую. Если "Содом и Гоморра" во многом была
книгой о любви и ревности, то "Пленница" - это роман о предмете любви и о
неизбежности разрыва.
Оказавшись с Альбертиной с глазу на глаз в его парижской квартире (где лишь
служанка Франсуаза разделяет их одиночество), герой внимательно присматривается
к девушке, стремится понять ее, проникнуть в ее сокровенные мысли. Но делается
это совсем не из-за любви. Любовь почти угасла, и общество узницы даже тяготит
Марселя. Для него ясно с самого начала, что разрыв неизбежен: и потому, что
острота любви прошла, и потому, что молодой человек никогда не интересовался
девушкой как таковой, и потому, что в его концепции любви всякая связь неминуемо
придет к разрыву. Вот только произойти это может очень нескоро, после долгих
недель взаимных терзаний или взаимного равнодушия.
В самом начале их связи у Марселя сложилось такое представление об Альбертине,
которое было очень далеко от реальности. То она казалась ему мягкой и искренней,
доверчивой и послушной, то порочной и лживой. Живя с ней в Париже, герой все
более убеждается в ее врожденной неискренности. Первое ее побуждение, еще без
участия разума, - это солгать. И делает она это артистически, вдохновенно и,
если угодно, даже бескорыстно, даже в чем-то во вред себе. И на первых порах эта
ложь не отталкивает, не возмущает; даже напротив, в ней есть что-то таинственнопритягательное,
какая-то загадочность, какие-то смутные посулы и едва уловимые
обещания. И при этом возлюбленная не скрывает еще своего прошлого. Наоборот, она
как бы кичится им, этим прошлым, подсознательно понимая, что этим она
притягивает и очаровывает. "В течение первого периода, - отмечает писатель, -
женщина почти свободно, с небольшими смягчениями говорит о том, как она любит
удовольствия, о своих прежних любовных похождениях, обо всем, что она будет с
пеной у рта отрицать к разговоре с тем же самым мужчиной, в котором она
почувствовала ревнивца". А так как ревнивцем, в той или иной мере, оказывается
каждый мужчина, то каждому мужчине возлюбленная в конце концов начинает лгать.
Эти наблюдения рассказчика относятся, конечно, к конкретной девушке, к
Альбертине Симоне, то ли любовнице, то ли невесте героя, живущей в его доме
непонятно на каких правах (что так возмущает Франсуазу). Но, верный своим
творческим принципам, из анализа характера и поведения конкретной девушки Пруст
стремится делать обобщающие выводы - в духе нравственных афоризмов и максим
столь любимых им Ларошфуко, Лабрюйера, Сен-Симона и других писателей-моралистов
XVII - XVIII веков. Следует отметить, вслед за Ан. Анри12, что в этой книге
Пруста становится заметно больше обобщающих формулировок, четко продуманных и
стилистически отточенных. Особенно это относится к тщательно анализируемому
писателем чувству ревности, которое и теперь продолжает занимать его, хотя,
казалось бы, уже все здесь сказано в предыдущем томе. Возможно, Пруст использует
заготовки из своих рабочих тетрадей разных лет, перерабатывая их, добиваясь
афористической лапидарности и блеска13. Но все эти рассуждения, подчас глубокие
и верные, порой же нарочито парадоксальные, во многом повторяют то, о чем уже
говорилось ранее. Вложенные в уста героя-рассказчика, они звучат теперь
несколько иначе, чем в "Содоме и Гоморре". Ныне чувство ревности, мучительное,
эгоистическое и мазохистское, утрачивает свое созидательное, конструктивное
начало. Оно и раньше не только порождало, обостряло, подхлестывало чувство
любви, но и подтачивало, исподволь разрушало его. Здесь, в "Пленнице", перед
нами результаты этой деятельности: уже нет и речи ни о нежности, ни о каком-то
сродстве душ, взаимопонимании и взаимоощущении, о духовной близости и о сопереживании
внешних и внутренних коллизий жизни, о со-страдании (в старинном
значении этого слова) как высочайшей степени слиянности двух любящих существ.
Вместо этого герой обуреваем даже не ревностью, не подозрениями и сомнениями,
приводившими раньше к болезненным страданиям, а просто каким-то любопытством и
спортивным азартом: он непременно хочет поймать Альбертину на противоречиях, на
лжи, запутать ее, заманить в психологическую ловушку. То есть и здесь герой
лепит воображаемый образ девушки, по сути дела борется со сконструированным его
фантазией фантомом.
Исповедальная беспощадность самоанализа сменяется в этой книге аналитической
отстраненностью, когда в мыслях героя все время присутствует налет ретроспекции,
изучения того, что было и прошло, чему нет и не может быть возврата. Этому,
казалось бы, противостоит сюжетное развертывание романа, но направление
повествования и направление эволюции чувства часто не совпадают. И вот тогда
обнаруживается, что поставленный героем опыт неудачен; сидит ли Альбертина
взаперти в Париже, разъезжает ли с подружками на велосипеде по окрестностям
Бальбека, сомнения и тревоги одинаково если и не терзают, то занимают героя, ибо
все это призраки, старательно создаваемые его сознанием.
И вот получается, что любить можно лишь призрак, возникший в нашем воображении,
обозначенный какими-то чертами, свойствами, признаками. Открывая их в
возлюбленной или обнаруживая их вопиющее отсутствие, можно попытаться возродить
былую любовь, которая готова совсем угаснуть. Поэтому прустовский герой
продолжает наделять возлюбленную воображаемыми достоинствами и недостатками и
следом за этим принимается искать их в живущей в его доме девушке, покладистой,
всегда на все согласной, обычно молчаливо терпящей его капризы и его подозрения.
Итак, как и в "Содоме и Гоморре", в "Пленнице" большое внимание уделено чувству
ревности, которая, конечно, продолжает оставаться оборотной стороной любви,
порождаться ею и порождать любовь. Но теперь, в этом романе, дана психологически
выверенная и тонкая картина умирания любви. Пруст со свойственным ему душевным
пессимизмом уверен в роковой неизбежности последнего. Интерес к Альбертине уже
позади, герою нечего теперь в ней открывать; ее занятия, ее интересы его уже
совершенно не занимают. Да, в душе каждого мужчины живет профессор Хиггинс,
который хочет не только переформировать, перестроить возлюбленную по его
собственным меркам, но - что существеннее - подчинить ее себе, лишить
индивидуальности, ее изначальных черт. "Мы скульпторы, - пишет Пруст. - Мы
стремимся вылепить из женщины статую, совершенно не похожую на женщину, какой
она перед нами предстала". Но так было в какой-то мере раньше. В черновых
набросках к роману сама Альбертина признается, что находится под большим
интеллектуальным влиянием Марселя, что явно изменилась после встречи с ним. Но
показательно, что Пруст эти признания героини из основного текста книги в
основном исключил. Они ему были уже не нужны. Не нужны, так как в "Пленнице"
возникает новый мотив - полной отчужденности, растущей взаимной враждебности,
когда становится уж совсем непонятно, зачем они живут вместе и мучат друг друга
или сносят эти мучения.
Что же удерживает рядом этих чужих друг другу людей? Что препятствует их
разрыву? Что касается Альбертины, то тут герой-рассказчик (и сам Пруст) к ней
неоправданно суров. Альбертина по-своему любит Марселя, испытывает к нему
благодарность и нежность. Да, она, конечно, надеется на замужество, но никак не
форсирует его. Она покорна, податлива, а в изъявлении своих чувств даже ленива.
Она слабо, не очень убедительно возражает на подозрения и упреки молодого
человека, иногда сердится на его назойливые, утомительные и, бесспорно, подчас
обидные для нее расспросы. Она пассивно выслушивает его рассуждения о неминуемом
конце, соглашается уехать, но уезжает все-таки внезапно, совсем не тогда, когда
герой этого ждет. В ней как бы живет свойственное не очень умным женщинам
желание оставить за собой последнее слово, "хлопнуть дверью" последней.
А герой действительно все время твердит о разрыве. И делает он это совсем не для
того, как порой случается, чтобы услышать от Альбертины, что расставание
невозможно. Нет, это опять все его психологические эксперименты. "Когда я писал
Жильберте, - признается Марсель, - что мы больше не увидимся, я в самом деле
намеревался порвать с ней, с Альбертиной же я искал примирения, и все, что я ей
говорил, была сплошная ложь". Его заставляет удерживать в своем доме девушку
желание доказать правоту и обоснованность своих подозрений; вот эта неясность
относительно характера и наклонностей Альбертины, вызываемая этой неясностью
мучител
...Закладка в соц.сетях
