Жанр: Драма
В поисках утраченного времени 5. Пленница
...реминались с ноги на ногу.
(Многим мужьям не терпелось уехать, по их супруги, такие же снобки, как
герцогиня, возражали: "Нет, нет, если бы даже нам пришлось ждать битый час, все
равно мы должны были бы поблагодарить Паламеда за его хлопоты. Только он
способен в теперешнее время устраивать такие праздники". Никому в голову не
приходило подойти к г-же Вердюрен, как не приходит в голову знатной даме,
собравшей вечером в театре всю аристократию, проститься с билетершей.) "Кузен!
Вы были вчера у Элианы де Монморанси293?" - спросила г-жа де Мортемар - ей
хотелось поговорить с бароном. "Нет уж! Я люблю Элиану, но отказываюсь понимать,
в чем смысл ее приглашений. Впрочем, я человек замкнутый, - добавил он с широкой
сияющей улыбкой, а г-жа де Мортемар в это время подумала о том, что ей придется
принимать "одну из Паламед", как прежде она часто принимала Ориану. - Недели две
назад я имел удовольствие получить карточку от милейшей Элианы. Под небесспорным
именем Монморанси было любезное приглашение: "Кузен! Доставьте мне удовольствие
- подумайте обо мне в следующую пятницу, в половине десятого". Под этим стояли
два менее изящных слова: "Чешский квартет". Сначала мне показалось, будто слова
неразборчиво написаны, во всяком случае, что они не имеют отношения к предыдущей
фразе, на месте которой, только на обороте, любитель эпистолярного жанра начал
другое письмо, начинавшееся словами: "Дорогой друг", но продолжения не
последовало, а другого листочка не взяли - то ли по рассеянности, то ли из
экономии. Я очень любил Элиану, и я на нее не сержусь, я ограничился тем, что не
придал значения странным, не на месте поставленным словам: "Чешский квартет", а
так как я люблю порядок у себя в комнате, то просьбу подумать о г-же де
Монморанси в пятницу, в половине десятого, положил сверху на каминную полочку.
Хотя я слыву за человека послушного, исполнительного и мягкого, - так Бюффон294
определяет верблюда, - тут вокруг де Шарлю смех усилился: барону было известно,
что он считается человеком с тяжелым характером, - я опоздал на несколько минут
(мне нужно было время, чтобы переменить дневной костюм на вечерний) без особых
угрызений совести - я подумал, что половина десятого указана по ошибке вместо
десяти. А как только пробило десять, я, в прекрасном халате, в домашних туфлях,
сел у камина и начал думать об Элиане, как она меня об этом просила, с
настойчивостью, которая уменьшилась лишь в половине одиннадцатого. Теперь
скажите, пожалуйста, в точности ли я исполнил ее смелую просьбу. Я полагаю, что
она останется довольна".
Госпожа де Мортемар закатилась хохотом; вместе со всеми смеялся и де Шарлю. "Ну,
а завтра, - спросила г-жа де Мортемар, - простив Элиане де Монморанси, что она
отняла у вас гораздо больше времени, чем вы должны были ей уделить, вы будете у
наших родственников Ларошфуко295?" - "О нет, это невозможно, они меня зовут, как
и вы, насколько я понимаю, на нечто непостижимое и неосуществимое, которое
называется, если верить приглашению: "Танцевальный чай". В молодости я считался
очень ловким, и все-таки я сомневаюсь, что, не нарушал приличий, мог бы пить чай
танцуя. Я вообще люблю есть и пить опрятно. Вы мне возразите, что я уже не
танцую. Да, но я боюсь, что если я со всеми удобствами сяду пить чай, качество
которого, кстати сказать, внушает мне подозрения, поскольку он именуется
танцевальным, то приглашенные помоложе меня и, пожалуй, не такие ловкие, каким я
был в их возрасте, прольют свои чашки на мой фрак и это отравит мне удовольствие
выпить свою чашку". Де Шарлю не ограничился тем, что не втянул г-жу Вердюрен в
общий разговор (а ему нравилось продолжать разговор на разные темы - ему всегда
доставляло жестокое удовольствие вынуждать бесконечно долго выстаивать, образуя
"хвост", своих друзей, у которых иссякало терпение в ожидании, когда же наконец
дойдет очередь и до них). Он подверг критике всю ту часть вечера, за которую
несла ответственность г-жа Вердюрен: "Да, кстати о чашках: что это за странные
бокальчики, похожие на те, в которых, когда я еще был молод, подавали шербет в
"Белой груше"? Кто-то мне сказал, что это для "кофе с мороженым". Но я не видел
ни кофе, ни мороженого. Такие любопытные вещицы совсем не для этого
предназначены!" Сделав вид, что прикрывает себе рот руками в белых перчатках, он
посмотрел вокруг себя пытливым взглядом, словно боялся, что его услышат и даже
увидят хозяева дома. Но это было чистое притворство, так как несколько минут
спустя он сделал те же замечания самой Покровительнице, а потом самым нахальным
образом приказал: "А главное, никаких чашек с кофе! Подайте их той из ваших
приятельниц, которую вы приглашаете, чтобы обезобразить ваш дом. Главное - чтобы
она не внесла их в гостиную, а то еще, чего доброго, забудешься и подумаешь, что
ошибся, - ведь это же самые настоящие ночные горшки".
"Но, кузен, - заговорила приглашенная, тоже понижая голос и вопросительно глядя
на де Шарлю - не из боязни рассердить г-жу Вердюрен, а из боязни рассердить
его, - может быть, она еще не все так хорошо знает..." - "Научат!" - "Лучшего
учителя ей не найти! - со смехом сказала приглашенная. - Ей везет! Можно
ручаться, что с вами фальшивой ноты она не возьмет". - "Во всяком случае, в
музыке фальшивых нот я не уловил". - "Да, это было дивно! В жизни есть радости,
которые не забываются. Кстати об этом гениальном скрипаче, - продолжала она,
наивно полагая, что де Шарлю интересуется скрипкой "как таковой", - я недавно
слышала, как другой скрипач чудесно исполнял сонату Форе296, его зовут Франк..." -
"Да, это ужасно, - сказал де Шарлю, не думая о том, что грубость его возражения
показывает, что у его родственницы нет никакого вкуса. - Я вам советую не
изменять моему скрипачу".
Де Шарлю и его родственница снова обменялись, хотя и из-под полуопущенных век,
пронизывающими взглядами; покраснев от стыда, стараясь рвением загладить свой
промах, г-жа де Мортемар предложила де Шарлю устроить у нее вечер Мореля. Она не
ставила себе целью показать талант во всем его блеске, хотя и утверждала, что у
нее именно такая цель, тогда как на самом деле это была цель де Шарлю. Для нее
представлялся случай устроить изящный вечер, и она уже намечала, кого позовет, а
кому даст отставку. Этот отбор - главная забота людей, устраивающих у себя
вечера (тех, которых светские газеты имеют наглость или глупость называть
"элитой"), - мгновенно до неузнаваемости меняет взгляд и почерк, как не удалось
бы их изменить по внушению гипнотизера. Прежде чем обдумать, что Морель будет
играть (эта забота считалась второстепенной, и не без оснований: все ради де
Шарлю будут хранить молчание во время музыки, но зато никто не станет ее
слушать), г-жа де Мортемар, решив, что г-жа де Валькур297 не будет причислена к
"избранным", именно поэтому приняла таинственный вид заговорщицы, расстраивающей
заговоры даже дам из общества, которым так просто издеваться над светскими
толками. "Мне можно будет устроить у себя вечер вашего друга?" - тихо спросила
г-жа де Мортемар; она обращалась только к де Шарлю, но не могла удержаться и,
словно привороженная, бросила взгляд на г-жу де Валькур (не допущенную), чтобы
окончательно увериться, что та далеко и ей не слышно. "Нет, она не поняла", -
мысленно заключила г-жа де Мортемар - ее уверил брошенный ею взгляд на г-жу де
Валькур. Он произвел совсем иное впечатление. "Ах, так! - подумала г-жа де
Валькур, поймав на себе этот взгляд. - Мария-Тереза замышляет с Паламедом чтото,
в чем я не должна принимать участие". "Вы хотите сказать: моего протеже, -
поправил барон г-жу де Мортемар: он не мог снисходительно относиться к
лингвистическим познаниям своей родственницы так же, как и к ее музыкальным
способностям. Он не обратил внимания на ее безмолвную мольбу и извиняющуюся
улыбку. - Но ведь... - начал он громко, на весь салон, - всегда есть опасность для
завороженного попасть в другое окружение - это повлечет для него утрату
трансцендентальной власти и заставит приспособиться к новому окружению". Г-жа де
Мортемар решила, что mezzo voce298 и pianissimo ее вопроса потонули в том
"галдеже", который де Шарлю прорезал своим ответом. Она ошибалась. Г-жа де
Валькур не слышала, потому что не поняла ни единого слова. Ее беспокойство
уменьшилось и скоро вовсе сошло бы на нет, если бы г-жа де Мортемар, боясь, что
у нее ничего не выйдет, и боясь пригласить г-жу де Валькур, которую ей было бы
неудобно оставить за бортом, так как она была с ней очень дружна, вновь не
метнула бы взгляда в сторону Эдит, словно для того, чтобы не упускать из вида
грозящую опасность, и быстро отвела его из страха переусердствовать. Она
надеялась на другой день после концерта, в дополнение к изучающему взгляду,
написать ей одно из таких писем, которые считаются хитроумными и которые
представляют собой признания, без недомолвок и за своей подписью. Например:
"Дорогая Эдит! Я без Вас соскучилась. Я особенно не ждала Вас вчера вечером
("Как она могла меня ждать, раз она меня не звала?" - подумает Эдит), - я же
знаю, что Вы не большая охотница до такого рода сборищ, Вам на них, в общем,
скучно. Тем не менее Вы бы оказали нам большую честь своим посещением (никогда
раньше г-жа де Мортемар не употребляла выражение "оказать честь", за исключением
писем, в которых старалась придать лжи видимость правды). Вы знаете, что Вы у
нас всегда как дома. На сей раз Вы оказались правы, потому что вечер провалился,
как все, к чему готовятся не более двух часов" - и т. д. Но уже новый, брошенный
украдкой, взгляд прояснил Эдит все, что утаивал витиеватый язык де Шарлю. То был
взгляд такой силы, что после того, как он ударил г-жу де Валькур, содержавшиеся
в нем очевидный секрет и попытка утайки пришлись заодно и по юному перуанцу,
которого г-жа де Мортемар как раз собиралась пригласить. Человек подозрительный,
ясно видя, что тут кругом тайны, и не понимая, что таятся не от него, он вдруг
почувствовал к г-же де Мортемар прилив дикой злобы и поклялся сыграть с ней
множество мстительных шуток - например, послать ей пятьдесят порций кофе с
мороженым в тот день, когда она никого не принимала, попросить поместить того,
кто был приглашен, заметку в газетах о том, что концерт отменен, и напечатать
ложные отчеты о будущих концертах, где были бы названы имена известных людей,
которых по разным причинам не звали и с которыми не были даже знакомы. Г-жа де
Мортемар напрасно так боялась г-жу де Валькур. Де Шарлю постарался в гораздо
большей степени, чем это могло сделать присутствие г-жи де Валькур, испортить
концерт. "Но, кузен, - в ответ на слова де Шарлю об "окружении" сказала г-жа де
Мортемар - состояние гиперостезии299, в которое она на мгновение впала, помогло
ей понять их смысл, - мы избавим вас от всяких хлопот. Мне ничего не стоит
попросить Жильбера". - "Ни в коем случае, тем более, что он не приглашен. Я все
беру на себя. Сперва нужно исключить людей, у которых есть уши для того, чтобы
не слышать". Г-жа де Мортемар, возлагавшая надежды на очарование Мореля, чтобы
устроить вечер, на котором она осмелилась бы заявить, что, в отличие от стольких
родственниц, "у нее будет Паламед", вдруг подумала о влиянии де Шарлю на многих,
с которыми он ее непременно поссорит, дай только ему право не допускать и
приглашать. Мысль, что принц Германтский (из-за которого отчасти она собиралась
исключить г-жу де Валькур, которую он у себя не принимал) может не быть позван,
пугала ее. Ее лицо приняло беспокойное выражение. "Вас раздражает слишком яркий
свет?" - спросил де Шарлю вполне серьезным тоном, подспудную иронию которого гжа
де Мортемар не уловила. "Нет, нисколько. Я подумала, как бы не вышло
затруднения - не из-за меня, конечно, а из-за моей родни, - если Жильбер узнает,
что у меня был вечер, а я его не пригласила - это его-то, ко всякой бочке
гвоздя..." - "Ну, вот мы и начнем с того, что вытащим гвоздь. Тут так шумно, что
вы, должно быть, меня не поняли: устройство вечера - не простой знак внимания,
это обычный ритуал всякого настоящего чествования". Затем, подумав не о том, что
стоявшая за г-жой де Мортемар заждалась, а о том, что ему не к лицу быть столь
любезным с особой, заботящейся не столько о славе Мореля, сколько о своих
пригласительных "листочках", де Шарлю, подобно врачу, прекращающему визит, как
только он убеждается, что достаточно посидел у больного, дал понять своей
родственнице, что им пора расстаться, но не попрощался, а просто повернулся к
даме, стоявшей непосредственно за ней: "Добрый вечер, госпожа Монтескью300! Ведь
правда чудесно? Среди слушателей не было видно Элен; передайте ей, что всякое
уклонение от жизни общества, даже по причинам высшего порядка, как, например, ее
уклонение, предполагает исключения, если речь идет о событиях из ряда вон
выходящих, вроде сегодняшнего вечера. Появляться в свете изредка - это хорошо,
но еще лучше пройти мимо вычурного, редкостного в отрицательном значении этого
слова. Что касается вашей сестры, то к ее систематическому отсутствию там, где
ее ожидает нечто недостойное ее внимания, я отношусь с большим уважением, чем к
чьему-либо еще, ее линия поведения навсегда врезалась мне в память, но
присутствовать здесь означало бы для нее не просто присутствовать, а
первенствовать, и ее влияние на умы возросло бы, хотя она и без того
влиятельна". Затем он перешел к третьей даме. Меня крайне удивили любезность и
угодливость по отношению к де Шарлю, который прежде был с ним сух, а сейчас
обещал познакомить с ним Чарли и выразил желание прийти к нему повидаться, графа
д'Аржанкура301, грозы для той породы мужчин, к которой принадлежал де Шарлю.
Теперь д'Аржанкур был ими окружен. Это не означало, что он сам стал таким же. Но
с некоторых пор он почти бросил жену ради молодой светской дамы - ее он
боготворил. Женщина умная, она сумела привить ему вкус к умным людям и выразила
большое желание принимать у себя де Шарлю. Но граф д'Аржанкур, очень ревнивый и
маломощный, боявшийся, что он не удовлетворит ту, которую он покорил, желавший и
оградить ее и развлечь, шел на это с опаской, окружая ее безвредными людьми,
которым он поручил роль стражей сераля. Стражи отмечали, что он стал очень
любезен, и говорили, что это человек большого ума; на самом деле они были
другого мнения, но этим они приводили в восторг его возлюбленную и его самого.
Гости де Шарлю быстро расходились. Многие говорили: "Мне не хочется идти в тот
"придел" (в маленькую гостиную, где барон, стоя рядом с Чарли, принимал
поздравления), надо только показаться Паламеду, чтобы он убедился, что я досидел
до конца". На г-жу Вердюрен никто не обращал внимания. Кое-кто притворялся, что
не узнал ее, и прощался с г-жой Котар, а потом спрашивал меня: "Это и есть
госпожа Вердюрен?" Виконтесса д'Арпажон302 задала мне вопрос достаточно громко,
чтобы ее могла услышать хозяйка дома: "Разве существует на свете господин
Вердюрен?" Замешкавшиеся герцогини, не обнаружив ничего любопытного в доме, от
которого они ожидали большего, вознаграждали себя тем, что давились хохотом
перед картинами Эльстира; за остальное, которое, сверх их ожидания, оказалось
для них знакомым, они превозносили де Шарлю. "Как Паламед умеет все обставить! -
говорили они. - Если ему вздумается устроить феерию в сарае или в умывальной, то
она от этого ничуть не проиграет". Наиболее знатные особенно горячо поздравляли
де Шарлю с успехом вечера, причем от некоторых из них не укрылась тайная его
пружина, но это их нисколько не смущало - может быть, по традиции, идущей от той
эпохи, когда их семьи одновременно дошли до совершенно сознательного
бесстыдства, когда понятие совести для них почти так же устарело, как этикет.
Иные тут же приглашали Чарли на вечера сыграть септет Вентейля, но никому из них
в голову не пришло пригласить г-жу Вердюрен. Г-жа Вердюрен была вне себя, но де
Шарлю, носясь в облаках, этого не замечал; из приличия ему хотелось, чтобы
Покровительница разделила его восторги. В словах, с которыми обратился к г-же
Вердюрен этот теоретик устройства музыкальных вечеров, быть может, сказывалась
не столько самоупоенность, сколько любовь к литературе: "Ну как, вы довольны?
По-моему, остались довольны более или менее все; когда в устройстве концерта
участвую я, то, как видите, среднего успеха быть не может. Не знаю, позволят ли
вам ваши геральдические познания точно измерить важность этого собрания, груз,
какой я поднял, кубатуру воздуха, какую я вытеснил ради вас. У вас были королева
Неаполитанская, брат короля Баварского, три самых древних пэра. Если Вентейль
был бы Магометом, мы могли бы сказать, что для него мы сдвинули с места наименее
подвижные горы. Вы только подумайте: для того, чтобы присутствовать на вашем
вечере, королева Неаполитанская прибыла из Нейи, а для нее выезд гораздо
труднее, чем было в свое время расставание с Обеими Сицилиями, - заметил он с
язвительным оттенком в голосе, несмотря на то что он обожал королеву. - Это
историческое событие. Вы только подумайте: после взятия Гаэты она, может быть,
ни разу не выезжала. Возможно, в словарях укажут как два самых важных события в
ее жизни взятие Гаэты и вечер у Вердюренов. Веер, который она отложила, чтобы ей
легче было аплодировать Вентейлю, имеет больше прав на то, чтобы остаться в
памяти потомков, чем веер, который г-жа Меттерних303 сломала, потому что Вагнера
освистали". - "Королева даже забыла свой веер", - сказала г-жа Вердюрен; ее на
время смягчило воспоминание о том, как с ней была мила королева, и она показала
де Шарлю на веер, лежавший на кресле. "Какое волнующее зрелище! - с
благоговением подходя к реликвии, воскликнул де Шарлю. - Трогательное и вместе с
тем ужасное. Разно это фиалочка? Это бог знает что такое! - Лицо де Шарлю
выражало то умиление, то насмешку. - Не знаю, какое впечатление это производит
на вас. Если бы это увидел Сван, он бы просто умер. Сколько бы этот веер ни
стоил, я его куплю. А королева продаст его непременно - у нее нет ни гроша", -
добавил барон - злопыхательство уживалось в нем вместе с самым искренним
преклонением; казалось бы, это проявления двух разных натур, но в нем они
совмещались.
Это сказывалось даже на его отношении к одному и тому же факту. Де Шарлю,
благоденствовавший, как всякий состоятельный человек, потешался над бедностью
королевы, но в то же время эта бедность его умиляла, и, когда кто-нибудь
заговаривал о принцессе Мюрат, королеве Обеих Сицилий, он прерывал его: "Я не
понимаю, о ком вы говорите. Есть только одна королева Неаполитанская, дивная
женщина, и у нее нет экипажа. Но, сидя в омнибусе, она уничтожает все экипажи;
когда она проезжает, все прямо на улице готовы пасть перед ней на колени".
"Я завещаю веер какому-нибудь музею. А пока что надо его доставить ей, чтобы она
не наняла фиакр и не бросилась искать его. Любой интеллигентный человек,
считающий, что этот предмет представляет интерес с точки зрения исторической,
способен украсть веер. Но ей это будет досадно, потому что, по всей вероятности,
другого у нее нет! - добавил он с хохотом. - Словом, вам ясно, что она приехала
ради меня. И это не единственное совершенное мною чудо. Не думаю, чтобы в наше
время кто-нибудь еще обладал властью так оттеснять людей, чтобы освободить место
для тех, кого я пригласил. Впрочем, надо всем воздать по заслугам: Чарли и
другие музыканты играли как боги. И у вас, дорогая моя Покровительница, -
снисходительно добавил он, - была своя роль на этом вечере. Ваше имя не
забудется. Сохранила же история имя пажа, вооружавшего перед походом Жанну
д'Арк;304 короче говоря, вы были соединительной чертой, вы способствовали
слиянию музыки Вентейля с ее гениальным исполнителем, вы с вашим умом постигли
огромную важность любого сцепления обстоятельств, позволяющего исполнителю
воспользоваться весом, который имеет в обществе значительная личность, - если бы
речь шла не обо мне, я бы сказал: чудотворящая, - и, преисполнившись благих
намерений, обратились к ней с просьбой поднять престиж собрания и привлечь к
скрипке Мореля внимание людей, непосредственно связанных с теми, к кому особенно
прислушиваются. Нет, нет, это все мелочи. Впрочем, при таком полном
осуществлении задуманного предприятия мелочей не бывает. Все пригодится. Ла
Дюра305 была обворожительна. Словом, удалось все. Вот почему, - заключил де
Шарлю, любивший поучать, - я был против того, чтобы вы пригласили создающих
разнобой господ, - в присутствии высоких лиц, которых я к вам привел, они играли
бы роль запятых в цифрах, а другие оказались бы на положении десятых доль. У
меня на этот счет очень верное чутье. Понимаете, когда мы затеваем концерт,
который должен быть достоин Вентейля, его гениального интерпретатора, достоин
вас и, смею сказать, меня, то необходимо избегать оплошностей. Если б вы
пригласили ла Моле, все было бы испорчено. Это была бы капля чего-то иного,
нейтрализующего, лишающая лекарство его целебных свойств. Погасло бы
электричество, печенье было бы подано не вовремя, от оранжада у всех заболел бы
желудок. Такую особу нельзя приглашать. При одном ее имени, как в феерии, разом
смолкли бы трубы, флейты и гобой внезапно потеряли бы голос. Даже Морель, если б
ему удалось издать несколько звуков, сбился бы с такта, и вместо септета
Вентейля получилась бы пародия Бекмессера306, ошиканная слушателями. Я верю в
силу влияния людей, и я почувствовал в ларго, распускавшемся, как цветок, в
истинно ликующем ликовании финала отсутствие ла Моле, вдохновлявшее музыкантов и
полнившее радостью даже инструменты. В тот день, когда приглашают государей, не
зовут их привратницу". Называя графиню Моле ла Моле (так же, как он с чувством
большой симпатии говорил: "ла Дюра"), де Шарлю имел на это право. Эти женщины
были актрисами света, и, если посмотреть с этой точки зрения, графиня Моле не
заслуживала репутации женщины необыкновенно развитой, дававшей пищу для ума
лицедеям или посредственным романистам, которые в определенные эпохи считаются
гениями - то ли по причине посредственности их собратьев, среди коих даже лучшие
были лишены настоящего таланта, то ли по причине посредственности публики,
которая, даже если бы появилась действительно выдающаяся личность, не способна
была бы ее понять. Что касается графини Моле, то тут не только возможно, но
единственно правильно первое объяснение. Свет есть царство ничтожества;
достоинства светских женщин незначительны, им могут давать бешеные цены или
злопамятство, или воображение де Шарлю. Язык де Шарлю, каким он говорил только
что, представлял собой вычурную смесь суждений об искусстве со светскими
сплетнями оттого, что его старушечья злость и культура светского человека не
давали серьезных тем для того подлинного дара красноречия, каким он обладал.
Многообразие не существует на земной поверхности в странах, которые
представляются нам одинаковыми, и уж, конечно, оно не существует в том малом
мире, который именуется "светом". Да и существует ли оно вообще? Септет Вентейля
как будто бы ответил мне, что существует. Но где? Так как де Шарлю любил
наговаривать одному на другого, ссорить, разделять, чтобы властвовать, то он не
мог не добавить: "Не пригласив госпожу Моле, вы тем самым не дали ей повода
сказать: "Не знаю, зачем эта самая госпожа Вердюрен меня пригласила. Мне эти
люди чужды, я их не знаю". Она еще в прошлом году говорила, что ваши зазывания
ей надоели. Она глупа, не зовите ее. Ничего особенного она собой не
представляет. Она может быть у вас не учиняя скандалов только потому, что я
всегда начеку. В общем, - заключил де Шарлю, - по-моему, вам есть за что меня
благодарить: все прошло великолепно. Не приехала герцогиня Германтская - что ж,
может, это и к лучшему. Не будем на нее сердиться, а в следующий раз все-таки не
забудем о ней; да о ней и нельзя не вспомнить: ее глаза словно говорят: "Не
забудьте обо мне". Это не глаза, а незабудки. (Тут я подумал, до чего же силен
дух Германтов, сказывающийся в решениях герцогини быть здесь и не присутствовать
там, если он побеждает страх встретиться с Паламедом.) После такого полного
успеха начнешь, как Бернарден де Сен-Пьер307, во всем видеть руку Провидения.
Герцогиня де Дюра была в восторге. Она просила вам это передать, - делая упор на
словах, проговорил де Шарлю, как будто для г-жи Вердюрен это была высшая честь.
Высшая и маловероятная, потому что де Шарлю счел необходимым для придания своим
словам большей веры воскликнуть: "Чудесно!" - как воскликнул бы на его месте
только человек, которого Бог хотел наказать и у которого Он прежде всего отнял
бы разум. - Она обратилась к Морелю с просьбой повторить у нее программу
сегодняшнего концерта; я хочу, чтобы она пригласила господина Вердюрена". Эта
любезность только по отношению к мужу явилась для супруги - о чем де Шарлю даже
и не подумал - кровной обидой; считая себя вправе ввести в силу, наподобие
московского указа308, закон, воспрещающий исполнителю без ее особого
распоряжения играть где-либо еще, кроме кланчика, она твердо решила воспретить
ему участвовать в концерте у герцогини де Дюра.
До сих пор барон раздражал г-жу Вердюрен своими словоизвержениями. Она была
против того, чтобы ее кланчик разбивался на группы. Сколько раз, уже в ЛаРаспельер,
слушая, как барон, вместо того чтобы петь только свою партию в
ансамбле клана, без конца говорил о Чарли, она восклицала, указывая на барона:
"Какой болтун! Какой болтун! Другого такого не сыщешь!" Но на сей раз дело
обстояло хуже. Упоенный своим красноречием, де Шарлю не понимал, что, признавая
положительную роль г-жи Вердюрен и держа ее в узких рамках, он развязывает в ней
злобное чувство, приобретающее особую форму - форму социальной зависти. Г-жа
Вердюрен действительно любила своих завсегдатаев, "верных" из кланчика, она
хотела быть Покровительницей для них всех. Идя на уступки, она уподоблялась
ревнивцам, которые позволяют, чтобы их обманывали, но под их кровлей и даже у
них на глазах, иначе говоря, они не
...Закладка в соц.сетях
