Жанр: Драма
В поисках утраченного времени 5. Пленница
...впоследствии не будет никаких оснований стать менее жестокосердным и обладать
более тонким умом, чем у другого пастуха, играющего на флейте для Амарилис217.
Первый не болен, он подчиняется духу времени. Это гомосексуализм, преодолевший
всевозможные препятствия, стыдливый, вялый, единственно подлинный, единственный,
которому может соответствовать в этом человеке его тонкая душевная организация.
Люди трепещут при мысли о взаимосвязи физических и душевных качеств, при мысли о
небольшом перемещении чисто физического тяготения к небольшому изъяну в какомлибо
чувстве, чем объясняется, что вселенная поэтов и музыкантов, закрытая для
герцога Германтского, приоткрывается для де Шарлю. Что у де Шарлю тонкий вкус,
что он коллекционер - это никого не удивляет, но у него есть - правда, узенькая
- щелка для Бетховена и для Веронезе218! Душевно здоровые люди все равно
пугаются, когда умалишенный, сочиняющий дивную поэму, клянется им, что его
упрятали в сумасшедший дом по ошибке, только оттого, что у него злая жена, и
умоляет похлопотать за него у директора психиатрической лечебницы, жалуется на
тесноту и заканчивает свое письмо так: "Можете себе представить? Тот, кто должен
прийти ко мне во внутренний двор и с кем я обязан поддерживать отношения,
уверен, что он - Иисус Христос. Уже по одному этому я могу судить, с какими
сумасшедшими людьми меня здесь держат: ведь он не может быть Иисусом Христом;
Иисус Христос - это же я!" За минуту до прочтения письма люди были уже готовы
объяснить ошибку психиатру. Прочтя эти последние слова и даже подумав о
прекрасной поэме, над которой ежедневно работает этот человек, люди удаляются,
как удалялись сыновья маркизы де Сюржи от де Шарлю - не потому, чтобы он
причинил им какое-нибудь зло, а потому, что слишком назойливы были его
приглашения, что выражалось в том, что он щипал их за подбородок. Поэту есть на
что жаловаться; у него нет Вергилия, он не может пройти через круги ада, через
смолу и серу, не может броситься в падающий с неба огонь и вытащить оттуда
нескольких жителей Содома. Творчество не приносит ему радости; он ведет такой же
строгий образ жизни, как расстриги, следующие правилам целибатов - правилам
неизменного целомудрия, чтобы снятие сутаны не смогли объяснить ничем иным, как
утратой веры. Не тот же ли режим у этих писателей? У кого из психиатров не
хватило бы силы духа посетить их, когда у них начинается припадок буйства?
Хорошо, если он способен доказать, что у него нет внутренней, скрытой формы
умопомешательства, которая толкнула бы его на то, чтобы посвятить им свою жизнь.
Объект изучения часто действует на психиатра. Но еще до знакомства с объектом -
что за непонятная наклонность, какой непреоборимый урок заставил его выбрать
такой род занятий?
Делая вид, что не замечает подозрительного типа, следовавшего за ним по пятам
(когда барон решался пройтись по бульварам или проходил по зале ожидания на
вокзале Сен-Лазар, эти приставалы насчитывались десятками и, в чаянии получить
ломаный грош, не оставляли его в покое), барон со смиренным видом опускал свои
черные ресницы, которые, составляя контраст с его напудренными щеками, придавали
ему сходство с великим инквизитором кисти Эль Греко219. Но этот
священнослужитель наводил страх; у него был вид священнослужителя, которому
запрещено служить; всевозможные компромиссы, к которым он был вынужден
прибегать, необходимость потворствовать своим пристрастиям и держать их в тайне
- все это в конце концов привело к тому, что на его лице выступило именно то,
что он пытался скрыть: распутная жизнь как следствие нравственного падения.
Какова бы ни была причина такого падения, оно угадывается легко, оттого что
быстро материализуется и распространяется по лицу, главным образом по щекам и
вокруг глаз, с такой же физической наглядностью, с какой разливается охровая
желтизна при болезни печени или отвратительные красные пятна при кожной болезни.
Оно распространяется не только по щекам или, вернее, по отвислостям
подкрашенного лица, но и по груди с выпуклостями, как у женщин, по толстому заду
этого тела, за которым уже не следят, тела, полноту которого выставил теперь
напоказ растекшийся, как масло, порок, который в прежнее время так глубоко
запрятывал в тайник, неведомый даже ему самому, барон де Шарлю. В данную минуту
он разливался соловьем:
"Ну-с, Бришо, как-то вы провели ночь с красивым молодым человеком? - догнав нас,
спросил он, в то время как разочарованный проходимец удалился. - Наверное,
отлично? Вашим ученичкам из Сорбонны станет известно, что вы человек не такой уж
серьезный. Во всяком случае, общество молодежи идет вам на пользу, господин
профессор, вы свежи, как розочка. Я вам помешал, вы забавлялись, как две
маленькие шалуньи, и не нуждались в опеке старой бабушки, брюзги, как я. Я не
пойду с докладом, раз вы почти прибыли"220. Барон был весел: он совершенно
ничего не знал о дневной сцене, Жюпьен счел за благо уберечь племянницу от
повторного взрыва и ничего не говорить барону. Вот почему барон верил в женитьбу
Мореля и сиял. Очень одинокие люди находят утешение в том, чтобы смягчать свое
трагическое безбрачие фиктивным отцовством. "Честное слово, Бришо, - со смехом
обернувшись к нам, сказал он, - я краснею, видя вас в такой приятной компании.
Можно подумать, что вы - влюбленные. Под руку! Послушайте, Бришо, вы позволяете
себе вольности!" Стоит ли добавлять, что это уже было старо, что эта мысль уже
не в такой степени владела им и что по рассеянности он мог выболтать тайну,
столь бережно им хранимую на протяжении сорока лет? Или же он, как в глубине
души все Германты, презирал мнение разночинцев, в силу чего двоюродный брат де
Шарлю, герцог, представлявший собой другую разновидность, не смущаясь тем, что
моя мать может его увидеть, в распахнутой ночной сорочке брился у окна? Разве де
Шарлю не отказался во время своих стремительных поездок из Донсьера в Довиль от
опасной привычки чувствовать себя как дома и, сдвинув соломенную шляпу, чтобы
охладить свой огромный лоб, развязывать - для начала только на несколько минут -
маску, так долго и неукоснительно привязывавшуюся к его лицу? Человек,
наглядевшись на брачные отношения между де Шарлю и Морелем, имел бы все
основания удивиться, когда бы узнал, что он его не любит. Но случилось так, что
однообразие удовольствий, которые доставляет его порок, утомило его. Он
инстинктивно искал новых успехов и, устав от неизвестных, с которыми он
встречался, перешел на другой полюс, перешел к тому, что, как ему казалось, он
всегда ненавидел, - к игре в "хозяйство" или в "отцовство". Временами это его не
удовлетворяло, и он шел ночевать к женщине, подобно тому как у нормального
мужчины может раз в жизни явиться желание переспать с мальчиком, причем обоими
движет противоположное и в обоих случаях одинаково нездоровое любопытство.
Положение "верного", занимаемое бароном из-за Чарли221 только в кланчике, чтобы
больше не тратить усилий, какие он долго прилагал для притворного соблюдения
приличий, имело на него такое же влияние, какое научная экспедиция или жизнь в
колониях имеет на иных европейцев, которые утрачивают там принципы, какими они
руководствовались во Франции. И все же внутренний переворот, вначале
неосведомленный о том, что он заключает в себе аномалию, затем пугающийся, когда
об этом узнает, и, наконец, сживающийся с ней до такой степени, что перестает
замечать, что уже не может, не опасаясь, говорить на эту тему в обществе, и
кончающий тем, что без стыда признается в ней самому себе, - этот переворот
оказался для де Шарлю более мощной силой, отрывавшей его от участия в последних
социальных схватках, чем время, проведенное у Вердюренов. Правда, он не побывал
на Южном полюсе, не взбирался на вершину Монблана, что так же отдаляет нас от
общества, как продолжительное пребывание в лоне порока, то есть в лоне мысли,
чуждой другим. Теперь де Шарлю придавал пороку (когда-то он именовал его так)
благодушное обличье обыкновенного недостатка, очень распространенного, скорее
симпатичного и даже, пожалуй, забавного, как, например, лень, рассеянность или
обжорство. Чувствуя, что созданное им действующее лицо возбуждает любопытство,
де Шарлю испытывал известное удовольствие оттого, что удовлетворяет его, что он
его подзуживает, подогревает его. Подобно тому, как публицист-еврей ежедневно
строит из себя поборника католицизма, вероятно, не с тайной надеждой, что его
примут всерьез, а чтобы не обманывать ожиданий благожелательных хохотунов, де
Шарлю в кланчике забавно высмеивал безнравственность, так же как он коверкал бы
английский язык, подражал бы Муне-Сюлли222, не дожидаясь, чтобы его об этом
попросили, с целью добровольно внести свою лепту, показав в обществе свой талант
любителя; как де Шарлю грозил Бришо донести в Сорбонну, что теперь Бришо
прогуливается с молодыми людьми, так обрезанный хроникер по всякому поводу
говорит о "старшей дочери Церкви" и о "Сердце Христовом", то есть без тени
лицемерия, но с примесью комедиантства. Изменились даже его выражения, теперь
так резко отличавшиеся от тех, какие он употреблял прежде, что было
небезлюбопытно найти этому объяснение, изменились интонации, жесты: и те и
другие приобрели теперь разительное сходство с теми, над которыми де Шарлю
злобно издевался когда-то; теперь у него непроизвольно вырывалось что-то вроде
негромких вскриков - нечаянных, но тем более значительных, которыми сознательно
обмениваются извращенные, перекликающиеся, называя друг друга "милочка"; это
нарочитое ломанье, которому де Шарлю так долго не поддавался, представляло собой
на самом деле искусное, гениальное воспроизведение такими, как де Шарлю, манер,
которые были свойственны им всегда, но к которым они стали прибегать только
теперь, вступив в определенную фазу их порока: так у паралитика или у
страдающего атаксией в конце концов неизбежно появляются известные симптомы. В
сущности, в этом изобличении внутреннего ломанья между строгим Шарлю в черном
костюме, Шарлю, подстриженным бобриком, Шарлю, которого я знал давно, и
накрашенными молодыми людьми, увешанными драгоценностями, была та бьющая в глаза
разница, какая существует между взволнованным человеком, говорящим быстро,
которому не сидится на месте, и невропатом, цедящим слова сквозь зубы, всегда
флегматичным, но страдающим той же формой неврастении с точки зрения врача,
знающего, что и тот и другой так же тоскуют и обнаруживают признаки одного и
того же заболевания. Словом, было заметно, что постарение де Шарлю сказывается в
самых разных областях, начиная с необыкновенно частого употребления в
разговорной речи выражений, которыми он теперь так и сыпал, которые поминутно
вертелись у него на языке (например, "сцепление обстоятельств") и на которые
барон опирался в каждой фразе, как на необходимую подпорку. "Чарли уже приехал?"
- когда мы позвонили, спросил барона Бришо. "Почем я знаю? - возразил барон,
подняв руки и полузакрыв глаза с видом человека, который не желает, чтобы его
обвинили в нескромности, тем более что Морель, вероятно, упрекал его в том, что
он говорит о вещах, которые Морелю (тщеславному трусу, отрекавшемуся от де Шарлю
так же охотно, как и хваставшемуся своими отношениями с ним) казались важными,
хотя это были сущие пустяки. - Вы же знаете, что я в его жизнь не вмешиваюсь".
Если два человека, находящиеся друг с другом в связи, лгут на каждом шагу, то
они не находят ничего неестественного в разговорах, которые третье лицо ведет с
человеком об особе, в которую тот влюблен, каков бы ни был пол этой особы.
"Вы давно его не видели?" - спросил я барона, чтобы показать, что я не боюсь
говорить с ним о Мореле и что я не верю в их совместную жизнь. "Утром он забежал
на минутку, когда я еще не совсем проснулся, и присел на край моей кровати, как
будто собирался меня изнасиловать". У меня мелькнула мысль, что де Шарлю видел
Чарли час назад: ведь когда спрашивают любовницу, когда она видела человека, о
котором все говорят - и, быть может, она предполагает, что этому верят, - как о
ее любовнике, то если она пила с ним чай, она отвечает: "Мы виделись с ним
буквально одну минутку перед завтраком". Разница между этими двумя фактами
только в том, что один лжив, а другой достоверен. Но первый тоже достоверен или,
если хотите, столь же недостоверен. И мы так и не поймем, почему любовница (в
данном случае - де Шарлю) выбирает всегда ложь, если нам неизвестно, что ее
ответы, без ведома человека, к которому они относятся, определяются множеством
причин, множеством ненужным, для оправдания мелкого факта. Но для физика место,
занимаемое ягодкой бузины, зависит от столкновения или равновесия законов
притяжения и отталкивания, которые управляют более обширными мирами. Не станем
перечислять подряд что попало: желание казаться естественным и смелым,
инстинктивное движение с целью скрыть тайное свидание, смесь застенчивости и
кичливости, потребность рассказать о том, что вам так отрадно, показать, что вы
любимы, проникновение в то, что знает или предполагает - но о чем не говорит -
собеседник, проницательность, которая, бродя вокруг ее проницательности,
принуждает ее то усиливать, то уменьшать желание играть с огнем и стремление
составлять часть огня. Самые разные законы, действуя в противоположных
направлениях, диктуют ответы более общего характера: о невинности, о
"платонизме" или, напротив, о велениях плоти, об отношениях с человеком, о
котором вам говорят, что с ним виделись утром, тогда как на самом деле -
вечером. Ну, а теперь скажем в общих чертах о де Шарлю: несмотря на обострение
его порока, который все время побуждал его разоблачать, наговаривать, временами
просто-напросто выдумывать компрометирующие подробности, он пытался, в течение
этого периода своей жизни, утверждать, что Чарли не принадлежит к тому же сорту
мужчин, что и он, де Шарлю, что их связывает только дружба. Подобное утверждение
(хотя в нем, может быть, заключалась доля истины) уживалось у него с тем, что
временами он себе противоречил (как, например, сейчас, когда он его только что
видел): забыв, что говорил правду, он выдумывал небылицу, чтобы похвастаться,
чтобы показаться человеком сентиментальным или же чтобы сбить с толку
собеседника. "Знаете, он для меня - славный младший товарищ, - продолжал
барон, - я к нему очень привязан и уверен (значит, он ощущал необходимость в
том, чтобы подчеркивать, что он уверен?), что и он - ко мне, но ничего другого
между нами нет, ни на вот столько - понимаете? - ни на вот столько, - произнес
барон таким естественным тоном, как будто речь шла о женщине. - Да, он утром ко
мне пришел и потянул меня за ноги. А ведь для него не тайна, что я ненавижу,
когда меня видят лежащим. А вы - нет? Ах, это ужасно, это стесняет, человек в
этом положении безобразен - испугаться можно, я отлично понимаю, что мне уже не
двадцать пять лет и что я не позирую перед девушкой, и все-таки слегка
кокетничаешь".
Возможно, что барон был искренен, когда говорил о Мореле как о славном младшем
товарище, и что, быть может, он говорил правду, думая, что лжет: "Я не знаю, чем
он занимается, я в его жизнь не вмешиваюсь". Заметим, однако (сейчас мы забегаем
на некоторое время вперед и вернемся к рассказу после этих скобок, которые мы
открываем в тот момент, когда де Шарлю, Бришо и я направляемся к г-же Вердюрен),
заметим, что вскоре после этого вечера барон был изумлен и огорчен: он случайно
прочел письмо, адресованное Морелю. Это письмо, которое рикошетом должно было
больно ударить по мне, было написано актрисой Леа, известной своим пристрастием
к женщинам. Так вот, ее письмо к Морелю, о существовании которого де Шарлю не
подозревал, было написано в самых пылких выражениях. Из-за его грубости оно не
может быть здесь воспроизведено - мы только отметим, что Леа писала к Морелю,
как к женщине: "Подлая ты шкура!", "Ненаглядная моя красавица", "Ты, по крайней
мере, такая" - и т. д. В этом письме шла речь о других женщинах, которые,
видимо, были такими же близкими подругами Мореля, как и Леа. Насмешки Мореля над
де Шарлю и Леа - над офицером, который ее содержал и о котором она писала: "Он
умоляет меня в письмах быть умницей! Можешь себе представить, мой пушистый
котеночек?" - явились для де Шарлю такой же неожиданностью, как и необыкновенные
отношения между Морелем и Леа. Особенно смутило барона выражение "такая".
Сначала он ничего не понял, но наконец, по прошествии долгого времени,
сообразил, что ведь и он - "такая". Это заставило его призадуматься. Когда он
догадался, что и он - "такая", ему стало ясно, что это значит; как говорит СенСимон,
он любил не женщин. А Морель выражение "такая" толковал расширительно, о
чем де Шарлю не имел понятия, толковал так часто и так удачно, что по этому
письму было видно, что он - "такая", что он любит женщин, как женщина. С тех пор
ревность де Шарлю не должна была ограничиваться мужчинами, которых Морель
знал, - она должна была распространяться и на женщин. Следовательно, "такими"
были не только те, которых он в этом подозревал, - "такой" была огромная часть
планеты, состоявшая из женщин, равно как и из мужчин, мужчин, любивших не только
мужчин, но и женщин, и барон, постигнув новое значение слова, столь для него
знакомого, испытывал тревогу ума и души перед этой двойной тайной, усиливавшей
его ревность и внезапно вскрывшей неполноту его прежнего определения.
Де Шарлю всегда был только любителем. Это значит, что подобного рода случаи не
приносили ему никакой пользы. Тяжелые впечатления он обычно претворял в бурные
сцены, во время которых он блистал красноречием, или в хитроумные интриги. А для
такого высокоодаренного человека, как Бергот, они могли бы быть драгоценной
находкой. Это, пожалуй, служит частичным объяснением тому (мы же идем ощупью,
но, подобно животным, выбирая растение, которое нас к себе привлекает), что
такие люди, как Бергот, проводят обычно время в обществе женщин посредственных,
лживых и злых. Их красота пленяет воображение писателя, пробуждает в нем добрые
чувства, но ни в чем не меняет натуру его спутницы: ее жизнь, находящаяся на
тысячу метров ниже, равно как иллюзорность отношений, ложь, исходящая оттуда и
движущаяся главным образом в том направлении, где ее не ожидаешь, - все это
время от времени вспышками молнии предстает взору. Ложь, ложь, достигающая
совершенства, ложь о наших знакомых, о наших с ними отношениях, побудительная
причина, заставившая нас действовать так-то и так-то и совершенно нами
переиначенная, ложь о том, что мы собой представляем, о том, что мы любим, что
мы испытываем по отношению к любящему существу, которое думает, что мы так же
устроены, как оно, ибо целуется с нами весь день, - эта ложь - одна из немногих
вещей в мире, способных открыть нам вид на новое, на неведомое, способных
разбудить спящие в нас чувства - разбудить для созерцания вселенной, которую мы
бы так и не узнали. Что касается де Шарлю, то мы должны заметить, что,
потрясенный тем, что он узнал о Мореле такие вещи, которые от него тщательно
скрывались, он был бы не прав, если бы сделал отсюда вывод, что с простонародьем
не стоит связываться. В последнем томе настоящего труда мы увидим, что де Шарлю
совершает поступки, которые привели бы в большее изумление его родных и друзей,
чем жизнь, на которую ему раскрыла глаза Леа.
Однако пора догнать барона, идущего с Бришо и со мной к Вердюренам. "А что
поделывает, - повернувшись ко мне, спросил он, - ваш юный друг - еврей, которого
мы видели в Довиле? Я подумал вот о чем: если это доставит вам удовольствие, то
можно пригласить его как-нибудь вечерком". Не довольствуясь бессовестной слежкой
- слежкой соглядатая за действиями Мореля, он, как муж или же как любовник, не
оставлял своим вниманием других молодых людей. Наблюдение за Морелем, которое он
возложил на старого слугу, было до того назойливым, что выездным лакеям
казалось, будто за ними все время подсматривают, горничной и вовсе житья не
стало: она боялась выйти на улицу, ей всюду мерещился полицейский, гонящийся за
ней по пятам. А старый слуга с насмешкой урезонивал барона: "Она может делать
все, что угодно! Кому охота терять на нее время и деньги? Какое нам до нее
дело?" Он был так трогательно привязан к своему господину, что, ни в малой мере
не разделяя его пристрастий, в конце концов начал усердно служить избранникам
барона и говорить о них так, как будто это были его избранники. "Другого такого
поискать!" - отзывался о своем старом слуге де Шарлю: ведь мы же особенно высоко
ценим таких людей, у которых к их большим достоинствам присоединяется еще одно -
они позволяют постоянно ставить себя на службу нашим порокам. Де Шарлю ревновал
Мореля только к мужчинам такой высокой марки. К женщинам столь же высокой марки
он его не ревновал. Впрочем, это присуще почти всем де Шарлю. Любовь к мужчине,
которого они любят, как женщину, - это уже нечто другое; эта иная порода
животных (лев не трогает тигров) но стесняет их, скорее даже успокаивает.
Правда, в иных случаях те, для кого извращение - священнодействие, такого рода
любовью брезгуют. Они гневаются на своего друга за то, что он предался такой
любви, и смотрят на это не как на измену, а как на отсутствие вкуса. Какойнибудь
Шарлю, другой Шарлю, не барон, был бы так же возмущен, увидев Мореля с
женщиной, как если б прочел на афише, что он, исполнитель Баха и Генделя, будет
играть Пуччини223. Кстати, вот почему молодые люди, которые из любопытства
отвечают взаимностью баронам де Шарлю, уверяют их, что "намаханные" ничего,
кроме отвращения, у них не вызывают; это все равно, как если бы они сказали
врачу, что никогда не пьют спиртного и любят только минеральную воду. Но в этом
пункте де Шарлю не совсем подходил под общее правило. Он восхищался в Мореле
всем, и успехи Мореля у женщин не вызывали у него опасений - они так же радовали
де Шарлю, как успех Мореля на концерте или его удачная игра в экарте. "Вы
знаете, дорогой мой, ему от баб проходу нет, - говорил он с видом человека,
сделавшего открытие, оповещающего о скандале, быть может завидующего, но главное
- восхищающегося. - Это что-то невообразимое. Прославившиеся на весь свет б...
всюду глаз с него не сводят. На него везде обращают внимание - и в метро, и в
театре. Как они мне надоели! Только мы придем с ним в ресторан, как уже гарсон
несет ему записочки по крайней мере от трех женщин. И непременно - от красивых!
Впрочем, это не удивительно. Я посмотрел на него вчера, и я их понял: он так
похорошел, точно сошел с полотна Бронзино224. Нет, правда, он очарователен".
Барону было приятно говорить о своей любви к Морелю, но ему нравилось также
уверять других, а быть может, и себя самого, что и Морель его любит. Он от него
не отходил и, несмотря на то, что этот худородный молодой человек мог повредить
положению барона в обществе, тешил этим свое самолюбие. Дело в том (этот случай
часто наблюдается среди снобов, занимающих высокое положение: они из тщеславия
рвут отношения со всеми, лишь бы их всюду видели вдвоем с любовницей - дамой
полусвета или продажной женщиной, которых никто но принимает и связью с которыми
они, по-видимому, гордятся), что он дошел до той точки, когда самолюбие с
неослабным упорством разрушает все, чего человек достиг: то ли под влиянием
чувства в подчеркнутой близости с любимым существом ему видится особое
очарование, то ли в связи с утолением светского честолюбия и приливом
любопытства к служаночкам, любопытства тем более сильного, что оно более
платонично, и эти его новые привязанности не только достигали уровня, на котором
с трудом держались другие, но и возвышались над ним.
Что касается других молодых людей, нравившихся барону, то для них существование
Мореля не служило препятствием, напротив: его блестящая репутация скрипача и его
растущая известность как композитора и журналиста могла в иных случаях быть для
них приманкой. Если барона знакомили с молодым композитором приятной наружности,
то он изъявлял желание оказать новичку услугу, связанную с талантами Мореля.
"Принесите мне, пожалуйста, что-нибудь из ваших сочинений, - говорил он, - а
Морель сыграет его в концерте или в турне. Для скрипки написано так мало хорошей
музыки! Найти что-нибудь новое - это большая удача. Иностранцы тоже высоко это
ценят. Даже в провинции есть маленькие музыкальные кружки, в которые входят
люди, страстно любящие музыку и отлично разбирающиеся в ней". Столь же
неискренне (ведь все это было наживкой, и ничем больше, - Морель редко исполнял
эти вещи), как Блок, который говорил о себе, что он немного поэт, - "в
определенные часы" - добавлял он с саркастическим смехом, каким он сопровождал
банальность в том случае, если не мог подыскать оригинальной мысли, - де Шарлю
сказал мне: "Передайте юному израильтянину: раз он пишет стихи, он должен
непременно принести их для Мореля. Для композитора это трудная задача: найти
что-нибудь красивое и положить на музыку. Следовало бы подумать о сборнике
либретто. Это было бы небезынтересно и пригодилось бы поэту при моей протекции,
при сцеплении побочных обстоятельств, среди которых талант Мореля занимает
первое место. Ведь Морель теперь много сочиняет, и пишет тоже, пишет очень
красиво, я с вами еще об этом поговорю. Что касается его исполнительского дара
(тут, как вы знаете, он уже зрелый мастер), то вечером вы услышите, как
прекрасно этот паренек играет Вентейля. Он переворачивает мне душу; в его
возрасте так глубоко понимать музыку и оставаться при этом настоящим мальчишкой,
школяром! Вечером будет маленькая репетиция. Большой концерт состоится через
несколько дней. Но самое изящное будет сегодня. Словом, мы в восторге, что вы
приехали, - сказал он, употребляя "мы", без сомнения, потому же, почему король
говорит: "Мы желаем". - Из-за великолепной программы я посоветовал госпоже
Вердюрен устроить два праздника: один - через несколько дней, на котором она
увидит всех его знакомых, а
...Закладка в соц.сетях
