Жанр: Драма
Сборник рассказов
...х, стали кричать:
- Смотрите, смотрите! Вон скрягу Лукаша гонят под конвоем из ада! ..
Черт едва не сгорел со стыда, сопровождая подобного прохвоста, но пан
Лукаш, видимо, утратил всякое самолюбие: он не только не оплакивал свой позор, а
совершенно хладнокровно поглядывал по сторонам. Черт даже плевался со злости и,
чтоб его не узнали, повязал щеку пестрым носовым платком, как будто у него
болели зубы.
Шли они очень быстро, поэтому пану Лукашу мало что удалось увидеть. Однако
ему показалось, что ад чем-то похож на Варшаву и что наказания, которым
подвергались грешники, скорее были продолжением их жизни, чем какими-то
выдуманными муками.
Мимоходом он заметил, что чиновники городской управы целыми днями
разъезжают в решетчатых телегах по адским мостовым, не многим отличающимся от
варшавских. В витрине книжного магазина пан Лукаш заметил брошюру под названием
"О применении асфальта для адских мук и о преимуществах его перед обыкновенной
смолой". Это старику очень понравилось: значит, все предприятие по
асфальтированию улиц со всем своим живым и мертвым инвентарем попало именно
туда, куда пан Лукаш его в гневе послал. Встретились ему тут молодые варшавские
повесы, имевшие обыкновение приставать на улице к женщинам. В наказание им дали
гаремы из жертв их дикой страсти. Однако каждой из этих гурий было по добрых
восемьдесят лет; плешивые, со вставными зубами, они иссохли, как скелеты, и
тряслись, как желе. Несмотря на это, все они проявляли непостижимую ревность и
претендовали на исключительное и непрестанное внимание.
В ратуше несколько комитетов совещались по вопросам канализации и
санитарии, изучали причины вздорожания мяса и тому подобное. Поскольку изо дня в
день говорилось об одном и том же без всяких последствий, то многие участники
этих почтенных собраний в тоске и отчаянье выбрасывались из окон и разбивались,
как спелые арбузы. К несчастью, всякий раз их размозженные останки подбирали,
кое-как склеивали и снова отправляли в зал заседаний.
Видел тут пан Лукаш и муки литераторов.
Редакторы газет осуждены были вечно раздувать огромные самовары, вмещавшие
тысячи стаканов воды, тщетно силясь довести их до кипения. Работали они
безмерно, до полного одурения, и все же вода в самоварах оставалась чуть теплой.
Наконец, она стала даже протухать, но так и не нагрелась.
Не менее жестокие муки терпели театральные рецензенты, превратившиеся, по
велению свыше, в балетных танцоров, певцов и актеров; дважды в день они играли в
спектаклях, а потом читали собственные рецензии, некогда написанные о других, а
теперь направленные против них самих. Хуже всего было то, что публика, верящая
печатному слову, не считаясь с трудностью их положения, принимала эти рецензии
за чистую монету и безжалостно издевалась над авторами-актерами.
Только авторы популярных брошюр по экономике совершенно избавились от мук,
так как их литературные труды давали изучать самым закоренелым грешникам. Читая
эти брошюры, несчастные рвали на себе волосы, грызли собственное тело и осыпали
страшными проклятьями своих палачей. Благодаря этому экономисты пользовались в
аду довольно шумной известностью.
Все это пан Лукаш успел увидеть, торопливо шагая по улицам ада в
сопровождении ватаги чертенят, кричавших ему вслед: "Смотрите, смотрите! Вот он
- варшавский домовладелец Лукаш, которого под конвоем гонят из ада! .."
Наконец черт, сопровождавший Лукаша, не выдержал. Еще никогда его
безмерная гордыня не подвергалась подобным испытаниям. Утратив хладнокровие, он
схватил Лукаша за шиворот.
Полумертвый от страха себялюбец, ощутив сильнейший пинок пониже спины,
взлетел в воздух с быстротой пушечного ядра.
Даже дух перевести не успел...
От сильной боли пан Лукаш очнулся.
Открыв глаза, он увидел, что лежит на полу возле кровати. Халат его
распахнулся, точно от порывистого движения, а шарф свалился с головы и свисал с
подушки.
Старик с трудом приподнялся. Огляделся по сторонам. Да, это его
собственная кровать, его квартира и его халат. В комнате стоит та же самая
мебель и тот же запах асфальта, которым заливают тротуар перед домом.
Лукаш взглянул на часы. Шесть... и сумрак уже прокрадывается в комнату.
Значит, шесть вечера. В последний раз он слышал, когда пробило три часа.
Что же он делал с трех до шести?
Должно быть, спал...
Ну, разумеется, спал. Но какие страшные сны его мучили! ..
Сны?
Да, наверное, сны... Конечно, сны! .. Ад, если он вообще существует,
должен выглядеть совсем иначе, и вряд ли его партнеры по преферансу выступают
там в роли судей.
И все же это был удивительный сон, удивительно отчетливый, точно вещий, и
в уме пана Лукаша он оставил глубокий след.
Но был ли это сон? .. Если да, откуда, в таком случае, эта тупая боль в
пояснице, словно черт коленкой дал ему пинка? ..
- Сон? Нет, не сон! А может быть, все-таки сон? - бормотал пан Лукаш и,
чтобы рассеять наконец сомнения, поплелся к окну, надел очки и стал пристально
рассматривать мусорный ящик. Он увидел там солому, бумагу, яичную скорлупу, но
туфли там не было...
"Где же туфля? .. Ну конечно, в аду! "
По спине пана Лукаша пробежали мурашки. Он открыл форточку и крикнул
дворнику, подметавшему двор:
- Эй, Юзеф, куда девалась моя туфля, что была в мусорном ящике?
- А ее подняла какая-то баба, - ответил дворник.
- Что еще за баба? - с возрастающей тревогой спросил пан Лукаш.
- Да какая-то помешанная побирушка. Она все разговаривала тут сама с
собой, молилась за упокой души и даже стучалась в вашу дверь.
Пана Лукаша бросало то в жар, то в холод, но он продолжал допрос:
- А как она выглядела? Ты бы узнал ее?
- Чего же не узнать? Сама хромая, да одна нога у нее обмотана тряпкой.
У пана Лукаша застучали зубы.
- А туфлю она взяла?
- Сперва было взяла, потом вдруг давай кого-то проклинать, а туфлю куда-то
закинула, да так, что ее теперь и не сыщешь. Будто в преисподнюю провалилась.
Хотя жалеть-то, по правде говоря, нечего: больно уж она рваная была...
Но пан Лукаш не дослушал дворника. Захлопнув форточку, он без сил
повалился на старый диван.
- Так это был не сон? .. - бормотал он. - Это было наяву! .. Значит, меня
на самом деле даже из ада выгнали! И теперь до скончания века я буду жить в этом
доме, среди этой рухляди, таская на груди закладные, которые ничего не стоят...
А зачем мне все это?
Впервые в жизни пан Лукаш задал себе вопрос - зачем ему все это? Зачем ему
этот дом, где так неуютно жить, зачем вся эта истлевшая рухлядь, зачем, наконец,
деньги, которыми он так никогда и не пользовался и которые ничего не стоят в
сравнении с вечностью? А вечность для него уже наступила... Вечность
однообразная и до ужаса тоскливая, без перемен, без надежд, даже без тревог.
Через год, через сто и через тысячу лет все так же будет он носить на груди свои
закладные, складывать в потайные ящики столов ассигнации, серебро и золото, если
оно попадет ему в руки. Через сто и через тысячу лет он будет владеть своим
унылым домом, вести за него тяжбу - сначала с собственной дочерью и зятем, потом
с их детьми, а позже - с внуками и правнуками. Никогда он уже не сядет за
преферанс в доброй компании приятелей, но зато вечно будет смотреть на эту
мебель, кое-как расставленную и покрытую пылью, на почерневшие картины, на
продранный диванчик, на свой протертый до дыр, засаленный халат и... на это
ведерко с инструментами каменщика.
И о чем бы теперь ни думал пан Лукаш, на что бы ни глядел, все напоминало
ему о вечной каре, страшной тем, что она была постоянной, неизменной, как бы
окаменевшей. Ту жизнь, которую он ведет сейчас, можно исчерпать за один день, а
заскучать от нее - через неделю. Но влачить подобное существование во веки веков
- о, это нестерпимая мука!
Пану Лукашу казалось, что закладные жгут ему грудь. Он вытащил их из-под
фуфайки и бросил в ящик комода. Но и там они не давали ему покоя.
- Зачем они мне? - шептал старик. - Страшно подумать! Ведь я не избавлюсь
от них никогда! ..
В эту минуту кто-то постучал в дверь. Против обыкновения, пан Лукаш, не
открывая форточки, отпер - и увидел каменщика.
- Смилуйтесь, барин, - смиренно сняв шапку, молил каменщик, - отдайте мой
инструмент. Судиться я с вами не стану, человек я бедный. А без инструмента мне
не достать работы, и купить новый не на что.
- Да возьми ты свое добро, только убирай его скорей, - крикнул Лукаш,
довольный тем, что избавится хотя бы от этого хлама.
Каменщик поспешно вынес в сени свое ведро, однако не смог скрыть
изумления. Он мял в руках шапку и смотрел на Лукаша, а Лукаш смотрел на него.
- Ну, чего тебе еще надо? - спросил старик.
- Надо бы... за работу получить, - нерешительно ответил каменщик.
Лукаш подошел к письменному столу и выдвинул один из многочисленных
ящиков.
- Сколько тебе причитается?
- Пять рублей, ваша милость. А сколько у меня было убытку оттого, что я
все это время не мог работать... - говорил каменщик, желая только поскорее
получить деньги.
- А сколько же у тебя было убытку? .. - спросил Лукаш. - Только говори
правду.
- Должно быть, рублей шесть, - ответил каменщик, беспокоясь, отдаст ли
старик все, что ему причиталось.
К великому его удивлению, Лукаш тотчас же заплатил ему одиннадцать рублей,
как одну копеечку.
Не веря собственным глазам, каменщик рассматривал деньги и благословлял
Лукаша. Но старик уже захлопнул за ним дверь, ворча себе под нос:
- Слава богу, хоть от этого хлама избавился и от одиннадцати рублей.
Только бы не вернул их обратно...
Вскоре в дверь снова постучали. Пан Лукаш отпер. Я лицом к лицу столкнулся
с женой столяра.
- Ваша милость! - крикнула женщина, падая на колени. - В последний раз
прошу, не продавайте наши вещи с торгов. Мы вам потом заплатим. А сейчас, верите
ли, доктора и то не на что позвать к больному мужу, хлеба кусок не на что купить
для него и для детей...
При этих словах женщина заплакала так горько, что у пана Лукаша сжалось
сердце. Он подошел к столу, вынул из ящика два рубля и, сунув их в руку женщине,
сказал:
- Ну, ну! .. Не надо плакать. Вот возьмите пока на самое необходимое, а
потом я вам еще прибавлю. Торги я отменю, из квартиры вас не выгоню и буду
помогать... Лишь бы вы обращались ко мне действительно в случае нужды, а не для
того, чтобы обмануть старика.
Жена столяра онемела от изумления и, вытаращив глаза, смотрела на пана
Лукаша. Он легонько оттолкнул ее от своего порога, запер дверь и, точно споря с
кем-то, забормотал:
- Вот и не будет завтра торгов и никогда не будет! .. А между прочим, ушло
еще два рубля. Это уже тринадцать...
Вскоре, однако, им овладели печальные мысли. Каждая вещь, находившаяся в
комнате, а было их очень много, причиняла ему своим видом острую боль.
"Ну, кто захочет взять эту рухлядь? - спрашивал он себя. - И смогу ли я
когда-нибудь вырваться отсюда, если надо мною тяготеет страшное проклятие и я
осужден навеки оставаться в этом доме? .."
Чувствуя странную усталость, Лукаш зажег свечу, разделся и лег в постель.
Спал он крепко и не видел снов. Но утром ему снова вспомнились адские
видения, однообразная вечность и бесцельная жизнь, и он загрустил.
Дворник принес ему булку и кружку горячей воды. Пан Лукаш приготовил себе
чай, выпил его и снова погрузился в горестные размышления.
В полдень дворник принес ему обед из дешевой кухмистерской и, не промолвив
ни слова, ушел. Пан Лукаш был уверен, что дома не увидит сегодня ни живой души,
а в город идти не решался, боясь, что он слишком напомнит ему ад.
В четвертом часу раздался сильный стук в дверь. Лукаш отворил и чуть не
упал наземь. Перед ним стоял адвокат Криспин.
Старик молчал, ничего не понимая. Адвокат был чем-то недоволен. Войдя в
комнату, он мрачно сказал:
- Ну, можешь радоваться! .. Дело ты выиграл, да только пред божьим судом!
Безумная радость охватила старика.
- Я выиграл дело пред божьим судом? - воскликнул он. - Но каким образом?
Значит, меня уже не выгонят из ада?
- Ты что, с ума сошел, Лукаш? - с удивлением спросил адвокат.
- Но ты же сейчас сам сказал...
- Если я сказал, что ты выиграл дело перед судом божьим, - значит, ты
проиграл его на суде человеческом, - сказал адвокат, - а отсюда вывод: или надо
найти зацепку, чтобы начать новую тяжбу, или отдать дом твоей дочери... Понятно?
Пан Лукаш начал кое-что соображать.
- Суд божий... суд божий! - бормотал он, а потом вдруг спросил Криспина: -
Извини, пожалуйста... Значит, ты не погиб при крушении поезда?
- Да я в нем и не ехал. Однако что ты говоришь, Лукаш?
- Постой! - перебил его старик. - Значит, ты не умер и не попал в ад?
В это время в комнату вбежал дворник с туфлей в руке.
- Вот, сударь, ваша туфля! - крикнул он. - Я нашел ее за бочкой...
Пан Лукаш внимательно осмотрел свою туфлю, но не обнаружил на ней никаких
следов адского пламени.
- Так и моя туфля тоже не была в аду? .. - прошептал старик.
- Ты рехнулся, Лукаш! - сердито крикнул адвокат. - Я говорю тебе, что мы
проиграли дело в суде, а ты несешь что-то несусветное. Ну, при чем тут ад? ..
- Понимаешь, я вчера видел очень странный и неприятный сон...
- Да брось ты! - прервал его Криспин. - Страшен сон, да милостив бог! ..
Сейчас не о снах речь, а о том, выедешь ты из дома или будешь продолжать тяжбу с
дочерью?
Пан Лукаш задумался. Он прикидывал и так и этак, наконец решительно
заявил:
- Буду судиться!
- Вот это я понимаю! - воскликнул адвокат. - Но постой! .. Была у меня
сегодня жена столяра и сказала, что ты отказался от торгов. Это правда?
Лукаш так и подскочил...
- Боже сохрани! Вчера мне было немного не по себе, ну, я и обещал ей
отменить торги и даже - стыдно сознаться! - дал бабе два рубля. Но сегодня я уже
в здравом уме и торжественно отрекаюсь от своих безрассудных обещаний.
- Отлично! - сказал с улыбкой адвокат, пожимая руку Лукашу. - Теперь я
узнаю тебя... Но когда я вошел сюда, ты показался мне словно другим человеком.
- Я все тот же, все тот же - до самой смерти! Всегда твой неизменный
Лукаш! - растроганно ответил старик. - Жаль только тринадцати рублей, которые у
меня вчера выудили...
После этих слов приятели крепко расцеловались.
ПРИМЕЧАНИЯ
ОБРАЩЕННЫЙ
Рассказ впервые опубликован в 1881 году в юмористическом иллюстрированном
календаре "Мухи". Первое книжное издание - в 1895 году, в сборнике "Вечерние
рассказы".
* Примирение
* I
Очень многих людей, которых мы встречаем на улицах Варшавы, иначе не
назовешь, как "прошедшими мимо", и немало квартир в нашем городе заслуживает
названия "переходных".
Человек, "прошедший мимо", - это один из сотен тех, кто ежедневно
попадается на нашем пути. Он бывает всюду и похож на всех прочих, но каков он
сам - определить невозможно. В городском саду ты сталкиваешься с ним в каждой
аллее и у каждых ворот; в ресторане он проходит мимо тебя между накрытыми
столиками или возле буфета; в театре ты уступаешь ему дорогу в фойе или он
пропускает тебя между рядами стульев.
По виду своему он всегда кажется человеком средних лет, независимо от того
мужчина это или женщина; цвет лица у него не слишком здоровый, но и не
болезненный; одет он прилично - не слишком изысканно, но и не бедно; ростом он
не слишком высок, но и не мал; физиономия у него не слишком интеллигентная, но и
не дурацкая, и если уж что-то выражает, так, пожалуй, рассеянность.
Жизнь его темна: ты ничего о ней не знаешь. Ты не знаешь, как его зовут,
не знаешь, что он делает, не знаешь на какие средства живет. И ты не только
ничего о нем не знаешь, но даже и не хочешь ничего о нем знать. Быть может, ты
удивился бы, если бы тебе сказали, что родился такой человек; но тебе и в голову
не пришло бы огорчаться, услышав, что кто-нибудь из них умер. Они существуют,
чтобы создавать движение в городе, как капли воды существуют, чтобы вызывать
движение реки; появляются, одному богу известно откуда, и неведомо где исчезают.
Подобно людям, "прошедшим мимо", бывают и "переходные" квартиры,
примечательные лишь тем, что их можно обозреть сразу - с площадки лестницы либо
со двора. Обычно такие квартиры находятся во флигеле и представляют собой
удлиненную клетку - в ней три или четыре окна, и с помощью оштукатуренных
перегородок она делится на две-три комнатки, кухоньку и переднюю.
Квартиры эти - сухие, светлые и тесные; кухонька - белая, одна комната
бледно-желтая, другая - бледно-голубая, третья, если таковая имеется, жемчужносерая.
Полы моют раз в три месяца, стены освежают раз в три года. В определенные
часы туда заглядывает солнце и появляется в трубах вода; на зиму вставляют
двойные рамы. Сквозь пол доносятся разговоры обитателей нижнего этажа, над
головой раздаются шаги жильца с верхнего этажа, а за стеной слышен бой часов в
соседнем доме.
В таких квартирах никто не рождается, никто не растет, никто не умирает,
потому что никто там не селится надолго. Сюда въезжают на короткий срок, платят
помесячно, не мешают размножаться тараканам; а когда стены темнеют от пыли и изо
всех углов на середину комнаты выползает мусор, жильцы без сожаления переезжают
на новую квартиру, где стены заново окрашены и пол вымыт. И там их ждут те же
самые условия существования: такие же светлые и тесные комнатки, в тех же местах
вбитые гвозди, - с той лишь, пожалуй, разницей, что на старой квартире солнце
показывалось в одиннадцать утра, а на новой - в час дня.
* II
Одну из таких квартир, близ Маршалковской улицы, на третьем этаже, в
течение некоторого времени занимали четыре студента старших курсов: пан
Квецинский - юрист, пан Леськевич - естественник, пан Громадзкий и пан
Лукашевский - медики.
Пан Квецинский был красивый юноша: высокий, смуглый, темноглазый, с
черными усиками и очень старательно ухоженными волосами. У него был чудесный
характер и необычайно отзывчивое сердце. Две недели назад он вернулся из
деревни, куда на время каникул нанялся в гувернеры и где едва не обручился с
восемнадцатилетней сестрой своего воспитанника. А в настоящее время он вступил в
очень тесные отношения с продавщицей из магазина, что успело отразиться на его
кармане, запечатлелось на физиономии и придало ей строгое и утомленное
выражение.
Красивая фамилия еще в гимназии дала повод товарищам прозвать Квецинского
- "Квятек" - "Цветок". А когда он был на первом курсе, некая бонна устроила ему
скандал, крича на весь двор: "Я тебе никогда это не забуду! " - и с тех пор его
называли "Незабудкой". Прозвище поначалу огорчало Квецинского; но так как с
каждым годом у него становилось все больше огорчений, он в конце концов
успокоился, тем более что на девушек прозвище не производило дурного
впечатления.
Он страстно желал успешно окончить университет и стать знаменитым
адвокатом. И прежде всего - изменить легкомысленный образ жизни, прекратить
вечные любовные интрижки, быть верным одной женщине, своей избраннице. Возникал
только вопрос: которой? - ведь он давал клятвы нескольким женщинам и каждая из
них считала его своей собственностью.
Как бы дополнением к Квецинскому был Леськевич, естественник, тоже брюнет,
но низкого роста, сутулый, рябой; он отпустил бороду, закрывавшую половину лица
и придававшую ему мрачное выражение.
Душа пана Леськевича тоже не знала покоя, но отнюдь не из-за сердечных
дел. Он был стипендиатом, что обязывало его каждые полгода хорошо сдавать
экзамены - а посему три месяца в каждом полугодии он томился от сознания, что
"надо взяться за работу", а в течение месяца отчаянно терзался из-за того, что
"время уже упущено" - но экзамен все-таки сдавал.
Его жизнь полна была горечи и помимо тревог, связанных с экзаменами, ибо
он считал, что подвержен тяжелым заболеваниям желудка, сердца и печени; он
сомневался, излечится ли когда-нибудь, и до сих пор не встретил врача, который
бы... серьезно отнесся к его недомоганиям.
"Очевидно, болезнь моя пока еще в скрытой форме", - думал он и, вращаясь
среди медиков, требовал, чтобы они его постоянно осматривали.
Именно с этой целью он сблизился с Громадзким, который перешел на пятый
курс и слыл дельным парнем. В прошлом полугодии Леськевич поселился в одной
комнате с Громадзким и доверчиво рассказал ему о своих болезнях, о бурно
проведенной молодости, наконец, о наследственности, которая роковым образом
отразилась на легких и желудках всех Леськевичей.
Чего он требовал в обмен на свою безграничную искренность? .. Почти
ничего. Самую малость сердечной чуткости и доверия. Между тем Громадзкий,
выслушав его заветные тайны, ничегошеньки в ответ не рассказал о себе; при
описании болезней он только лицемерно улыбался, а потом публично заявил, что
Леськевич здоров, как бык, и, кроме того, назвал его ипохондриком на почве
раздражения селезенки; товарищи тотчас подхватили слово "селезенка" и переделали
в "селезня".
И вот уже несколько месяцев приятели так дружно подшучивали над гордым и
по меньшей мере достойным сочувствия Леськевичем, что он почти ни с кем не
заговаривал о своих болезнях. И вдобавок его прозвали "Селезнем", что тоже
доставляло мало удовольствия юноше, который всегда серьезно смотрел на жизнь.
Леськевич никогда не торопился проявлять свои чувства; и хотя в первую
минуту сильно обиделся на Громадзкого и охотно стер бы его с лица земли, не
порвал, однако, с ним отношений. Напротив, до каникул он по-прежнему жил в одной
комнате с Громадзким и даже разговаривал с ним на всякие нейтральные темы. Но
потерял к нему доверие, называл "Кротом", который подкапывается под чужие тайны,
чтобы их осмеять, и часто говорил товарищам:
- Это единственный человек, которому нечего на меня рассчитывать. Я
убедился, что он бесчувственный эгоист, и не удивлюсь, если он еще учинит какойлибо
низкий поступок, помимо того, что сделал со мною.
И хотя Леськевич после каникул вернулся на прежнюю квартиру (потому что
ему нравились два других товарища: Квецинский и Лукашевский), он не пожелал жить
в одной комнате с Громадзким; и если разговаривал с ним, то только мрачно и
язвительно.
А Громадзкий был худощавый блондин с редкой растительностью на лице,
способный, фантастически трудолюбивый, замкнутый в себе и недоступный для
других, как несгораемый шкаф. О нем ничего не было известно: ни какая у него
семья, ни сколько он зарабатывает, ни где столуется. Экзамены он сдавал
блестяще, занимался по ночам, а по вечерам давал частные уроки; за учение и за
квартиру платил регулярно; иногда, украдкой, чинил свою обувь и одежду, что
проделывал с большим мастерством.
Его подозревали в скупости и чудачестве; в действительности же он был
бедняком, который отчаянно стыдился своей бедности и скрывал ее, как
преступление. Закончить медицинский факультет и достичь такого положения,
которое позволит ему каждый день обедать - дальше этого он не шел в своих
мечтах. А если бы к тому же ему не нужно было самому чинить мундир и замазывать
чернилами белые трещинки на башмаках - он почитал бы себя совершенно счастливым.
Лукашевский еще не вернулся с каникул.
* III
В середине сентября, в воскресное утро, часов в одиннадцать, в квартире
находились три молодых человека.
В бледно-голубой комнате, обстановку которой составляли две кровати - одна
железная, другая деревянная, - желтый шкафчик и несколько полок с книгами, у
открытого окна за столиком сидел Громадзкий. Он был тщательно одет, даже мундир
застегнул на все пуговки, что немного стесняло его в плечах - и писал. Вернее
переписывал мелким каллиграфическим почерком какую-то рукопись, неаккуратно
сшитую, неразборчивую и вдобавок сильно исчерканную.
Собственно говоря, он не только писал, но, кроме того, пил холодный чай, в
котором густо плавали чаинки, курил папиросу и время от времени откусывал кусок
хлеба, обладавший, видимо, всеми диэтическими достоинствами, кроме свежести.
Иногда Громадзкий бросал перо и потягивался, как человек, которому надоело
его занятие. Но он тотчас смотрел на порядковый номер страницы, переворачивал
несколько листков веленевой тетради, словно советуясь с ними, встряхивался,
должно быть для того, чтобы отогнать скуку, и продолжал писать. Вообще он
производил впечатление работника, который не увлечен своим делом, но хочет его
выполнить в срок.
По временам он поднимал голову и смотрел на стену противоположного
флигеля. Тогда ему казалось будто между окнами висит очень длинный список
дешевых и горячих блюд, он читает и обдумывает: какие из них самые дешевые,
самые сытные и горячие? Потом он улыбался при мысли, что именно сегодня,
закончив переписку двадцать пятого листа, в награду за свой труд пойдет к
Врубелю, выберет несколько дешевых, жирных и горячих блюд, выпьет кружку пива, а
кстати задаром поест много хлеба.
Он даже сочинил афоризм: "Если ты вчера не ел горячей пищи, а сегодня
заработал полтора рубля, то имеешь право истратить на себя полтинник". Афоризм
ему нравился, хотя при мысли о таком крупном расходе по спине пробегали мурашки.
- И все-таки я кутну... - пробормотал он.
Вдруг он очнулся и сквозь открытую дверь заглянул в первую комнату, словно
опасаясь, как бы товарищи не проникли в его разнузданные планы.
Но товарищи им не интересовались. Квецинский, вполне одетый, только без
манжет и мундира, лежал на кровати, подсунув руки под голову, и то левой, то
правой ногой старался дотянуться до шкафа, отстоявшего от кровати на расстоянии
полуметра. А Леськевич, надев галстук и старый пиджак (нижняя часть его тела еще
красовалась в полотняном неглиже), сидел в лилово-красном кресле, чье прошлое,
видимо, было весьма бурным. В правой руке Леськевич держал трубку, а левой
небрежно опирался на большой стол, где стыл самовар, валялись хлебные крошки и
две шкурки от сосисок.
- Что это ты выделываешь ногами? - заговорил Леськевич, с горестным
состраданием глядя на гимнастические упражнения Квецинского.
- Гадаю: идти или не идти к Теклюне? - ответил Квецинский.
- Если ты решил, что не пойдешь, не ходи.
- В таком случае она может прийти...
- Вот тебе раз, - отозвался из второй комнаты Громадзкий, на которого, при
всей его скромности, а может быть, именно б
...Закладка в соц.сетях
