Жанр: Драма
Сборник рассказов
...инаешь тянуть заупокойную, гость
задумывается и сидит над одной кружкой, точно аист над прудом... Болен ты, что
ли? А если нет, то какого черта...
И хозяин, пыхтя, уходит опять за стойку.
Раз после такого выговора на щеках оскорбленного музыканта выступил
кирпичный румянец. Он растер руки и начал с такой силой бить по клавишам, что
стекла дрожали, а посетители поднимали головы и говорили: "Вот как здорово! "
Однако после нескольких минут мучительного напряжения с музыкантом стало
твориться что-то неладное: пальцы его онемели и почти не двигались, лицо
посинело, на лбу каплями выступил пот. Стараясь преодолеть слабость, пан Адам
ударял по клавишам еще сильнее, но руки отказывались служить. Он вскочил с места
и побежал через двор в каморку за кухней. Здесь стоял туман от пара и чада и,
опершись локтями на грязный стол, худенькая девочка зубрила что-то вслух по
книжке. Чем больше галдели на кухне, тем крепче девочка затыкала уши, тем громче
твердила свой урок.
Вошел музыкант, хлебнул водки из стоявшей на столе бутылки и дернул за
платье поглощенную чтением девочку:
- Ванда, разотри-ка мне руки!
Девочка взяла в худые ручонки его онемелые и распухшие пальцы и растирала
их, пока хватило сил.
- Ох! - бормотал музыкант. - Как они болят! С каждым днем все хуже... Что,
не можешь больше?
- Не могу, папа! - сказала девочка, задыхаясь.
Музыкант сам начал растирать наболевшие руки, поднимал их кверху, -
вероятно, для того, чтобы отлила кровь, и даже пробовал опускать в воду. Когда и
это не помогло, он опять хлебнул из бутылки и, подкрепившись таким образом,
вернулся на свое место за фортепьяно.
Снова он заиграл так громко, что хозяин улыбнулся, а гости стали стучать в
такт кружками, но через несколько минут опухшие пальцы опять затекли, и он
ощутил в них страшную боль. У него даже лицо исказилось. Клавиши умолкли,
мелодия оборвалась. Не доиграв танца, пан Адам, совсем измученный, уронил на
колени бессильные руки.
В зал вбежал хозяин.
- Что ты такое делаешь, пан Адам! - крикнул он гневно. - Люди над тобой
смеются, говорят, чтобы ты лучше шел в клуб, а тут нечего валять дурака! Тут
надо играть!
- Не могу больше... - шепотом сказал музыкант.
- Так убирайся вон! - заорал хозяин. - Скатертью дорога! У меня есть
другой, почище тебя! Пожалуйте, пан Фитульский!
Больной музыкант машинально встал, и в ту же минуту стул его занял какойто
великан, под пальцами которого фортепьяно заходило ходуном.
- Вот этот играет! Все равно как целый оркестр! - воскликнул кто-то из
посетителей.
- А хозяин молодчина, живо с тем разделался! - подхватил другой.
- В больнице ему место, а не здесь!
Такими словами общество распростилось с музыкантом, а он едва доплелся до
каморки, где его дочь готовила уроки.
- Пойдем, Ванда, - сказал он. Взял со стола недопитую бутылку водки и
сунул ее в карман.
Девочка удивленно подняла глаза.
- Ты больше не играешь, папа?
- Нет.
- А кто же это там играет?
- Другой, - тихо пояснил отец.
- А... - Ванда хотела еще что-то спросить, но осеклась.
Молча собрала она свои тетрадки и книги и вышла с отцом на улицу.
В кухню влетела кельнерша.
- Знаете, - сказала она поварам, - старик-то прогнал музыканта и взял
нового!
- А за что он его прогнал? - спросил младший повар.
- За то, что играл плохо и гости пили все меньше.
- Дурак он! - буркнул старший повар своему помощнику. - Двадцать лет
ресторан держит, а до сих пор не знает, что не в музыке тут дело: гость пьет
много, когда пиво хорошее, а еще - когда повар понимающий. Если я в каждую
порцию жаркого брошу щепотку красного перцу, так приди сюда хоть святой, все
равно будет дуть пиво - конечно, если ему подадут хорошее, а не такую бурду, как
у нас. Музыка тут - тьфу, плевка не стоит! Главное дело - перец!
Так опытный повар расценивал влияние музыки.
Тем временем пан Адам (ибо это был он) вернулся вместе с дочкой в
комнатушку за Вислой. Сегодня лишился он последнего заработка. Но он был так
утомлен, болен и одурманен водкой, что, не раздумывая об ожидавшей его участи,
свалился на жесткое свое ложе и проспал до следующего дня.
Под вечер он вышел в город искать работу хотя бы в третьеразрядной пивной,
но ничего не нашел.
Так проходил день за днем: музыкант спал до полудня, а по вечерам искал
работы. Они с Вандой проедали те десять рублей, которые были отложены для уплаты
в школу. Начальнице надоело так долго ждать денег, и она приказала девочке уйти
из школы. "Устроила ей каникулы", - с горьким смехом говорил пан Адам.
Наконец, через несколько недель, знакомый маклер сообщил музыканту, что
нашел ему службу, но в таком месте, где играть надо с одиннадцати часов вечера.
- Там вы сможете хорошо подрабатывать, - говорил маклер. - Там вас иной
раз и шампанским угостят! ..
Музыкант уныло покачал головой, но согласился.
Вынужденное безделье пошло ему на пользу: отдохнули натруженные руки.
Чтобы поупражняться, пан Адам сел за желтые разбитые клавикорды (фортепьяно,
оставшееся от лучших времен, давно было продано).
Он сыграл мазурку, польку, кадриль, и понемногу музыка всколыхнула его
воображение, хотя клавикорды бренчали, как расстроенная арфа. Незаметно от
плясовых мелодий он перешел к совсем иным. Вот зазвучал концерт Шопена, некогда
завоевавший ему славу... Потом та песня, которую он играл на благотворительном
концерте... Ноктюрн тех времен, когда он еще учился в консерватории... "Песня"
Шумана, которую так любила его жена...
Новый аккорд... "Что это такое? " - спросил он себя. В первую минуту не
мог припомнить, но пальцы сами пробежали по клавишам... и он услышал ту мелодию,
которую играл в детстве, ту самую, что решила его судьбу, вначале так много
обещавшую, но такую печальную. Горячая слеза упала на руку...
- Боже мой! - прошептал он. - Что жизнь со мной сделала! И за что? Какой
злой дух привел в наш дом человека, который хотел меня осчастливить - и
погубил...
Но скоро им завладели воспоминания, ему чудилось, что он опять маленький
мальчик Адась, сидит за этими самыми клавикордами и играет... Что? Да разве он
знал? Быть может, историю своей разбитой и затоптанной души. В эти минуты вся
его жизнь казалась ему страшным сном, от которого он, маленький Адась, проснулся
только что... Сейчас войдет его мать...
Он задрожал всем телом: дверь и в самом деле открылась. В вечернем сумраке
на пороге стояла женщина.
- Мать? - шепнул он, еще не совсем очнувшись.
Но женщина сказала резко:
- У хозяйки голова болит, она велела вам сказать, чтобы вы не шумели так.
Что тут - пустой дом или трактир?
- Хозяйка? - с недоумением переспросил пан Адам. - Какая хозяйка? .. Ах
да!
Теперь он совсем очнулся и встал из-за клавикордов. Волоча ноги, подошел к
шкафу, достал непочатую еще бутылку водки и выпил залпом четверть ее
содержимого.
Вечером он вышел из дому - на новую работу.
* III
Орфей
Жеребьевка кончилась, и фельдфебель повел новобранцев к временным
казармам. В этой партии были деревенские парни, остриженные в скобку, в новых
сапогах и праздничных сермягах, городские мещане в синих картузах и длинных
серых сюртуках, два еврея, один болезненно-бледный, с пейсами, в атласном
сюртуке, другой - фельдшер в летнем пиджачке и светлом шарфе на шее, и, наконец,
захудалый шляхтич в дождевом плаще. Одни несли в руках свертки, другие - большие
узлы на спине, а были и такие, которые не предвидели своей участи - эти ничего
не захватили из дому.
Фельдфебель построил их парами, рослых на правом фланге, а кто пониже - на
левом. Новобранцы бодрились, в рядах слышался смех и шутки.
- Ноги выпрями, пан вояка, а то они у тебя колесом! - сказал один из
крестьянских парней молодому еврею в атласном сюртуке.
- Я всех офицеров брить буду, вот увидите! - твердил фельдшер с таким
видом, словно это была остроумнейшая шутка.
- Идем на турка! - крикнул один из горожан.
Фельдфебель окинул ряды одобрительным взглядом и буркнул в усы: "Молодцы!
" Потом, пересчитав обе колонны, скомандовал:
- Направо, кругом!
Все немедленно повернулись, но одни - вправо, другие - влево, а еврей с
пейсами даже выскочил из шеренги. Поднялась сумятица. Новобранцы хохотали,
толпясь в беспорядке, но фельдфебель быстро их унял и снова построил.
- Марш! - скомандовал он. Колонна двинулась, а фельдфебель мерным шагом
шел сбоку, рядом с первой парой, придерживая саблю в ножнах. Этот плечистый
мужчина огромного роста, бронзоволицый, суровый и важный, в своем сером плаще
напоминал статую из песчаника, какие поддерживают балконы и подъезды домов.
Стоял конец ноября. Со свинцового неба сеялся мелкий дождик, и
четырехугольная рыночная площадь местечка представляла собою сплошную лужу.
Фельдфебель пошел прямо по ней, и следом за ним - вся колонна.
Новобранцы шли бодро, галдя и пересмеиваясь, сами себе командуя: "Раз-два!
Раз-два! " - а позади бежало несколько уличных мальчишек: один трубил в горлышко
от разбитой бутылки, другой колотил палкой по доске, третий размахивал
трещоткой, производя страшный шум, и все громко орали.
Вдруг со стороны въезда в город показалась беспорядочная толпа женщин и
стариков. Спотыкаясь, они бежали по лужам навстречу новобранцам, громко плача,
протягивая к ним руки. Добежав, ворвались в ряды и преградили путь колонне.
- Эй, бабы, с дороги! Войско идет, не видите? - крикнул кто-то из солдат.
- Валюсь! - завопила одна из женщин, бросаясь к молодому крепкому парню. -
Валюсь! Попрощайся хоть ты со мной! Не дали мне и наглядеться на тебя в
последний раз... На, сынок, на тебе злотый... Иисусе Христе! И когда же мы с
тобой, сирота, опять свидимся?
Она повисла у сына на шее, целуя его и обливаясь слезами.
- Шагом марш! - скомандовал фельдфебель.
В эту минуту бледного юношу в атласном сюртуке схватил за руку старик
еврей с заплаканными, красными, как у кролика, глазами, и зашептал ему на ухо:
- Мошек, ты сразу ложись в госпиталь... Я все продам, а тебя вызволю...
- Вперед! Вперед! - твердил фельдфебель, равнодушно наблюдая горестные
сцены вокруг.
- Ну, будет вам, идите себе! - кричали и новобранцы, проталкиваясь сквозь
толпу баб.
Когда уже подходили к казармам, их догнала молодая горожанка с грудным
ребенком на руках.
- Юзек, ты здесь! - воскликнула она удивленно и жалобно. - А мне сказали,
что ты вытянул счастливый номер!
Тот, к кому она обращалась, только рукой махнул и, не глядя на нее,
украдкой отер слезу.
- Юзек... Зайди домой... Не можешь же ты так уйти, я тебе соберу чегонибудь
в дорогу... Матерь божья! А я-то всю обедню нынче пластом лежала у
алтаря... Думала, что не возьмут тебя, а ты вот где, Юзек! Ты вот где!
Колонна дошла уже до дверей казармы. Галдеж все усиливался. Новобранцы,
словно им не терпелось войти туда, подталкивали друг друга, храбрились, а
фельдшер, остановившись на дороге, подбросил вверх свою ветхую шелковую шапчонку
и посиневшими губами закричал: "Ура! "
Все вошли в коридор. На улице оставался еще только мещанин с женой,
которая его не отпускала, уцепившись за его руку.
- Ну, входи! - приказал ему фельдфебель, указывая на дверь.
- Он не пойдет, - ответила за него женщина. - У него еще ничего нет с
собой в дорогу.
- На военной службе ему все дадут, - возразил фельдфебель тоном глубокого
убеждения.
- На военной службе? А я не хочу, чтобы он пошел служить. Если заберете
его, я тоже с ним пойду.
- Нельзя.
- Кому нельзя, а мне можно. Жена я ему или нет?
Фельдфебель втолкнул солдата в коридор и вошел вслед за ним.
- Юзек, ты хоть сына-то поцелуй! - кричала женщина, порываясь к двери.
Но ее оттащили солтыс и полицейский. Дверь захлопнулась.
- Ура! - гаркнули в коридоре новобранцы.
С улицы доходили крики толпы и заунывный голос старого еврея, посылавшего
благословения сыну. Потом кто-то забарабанил кулаком в дверь и завопил
раздирающим голосом:
- Юзек! Юзек!
Пройдя темный коридор с щербатым полом, новобранцы очутились в просторном
помещении, где все три окна были забраны решетками. Здесь стояло несколько
скамей, а на полу у стен лежали охапки соломы, которые должны были служить
солдатам постелью. В печи пылал яркий огонь, освещая серые мокрые стены. Было
сыро и дымно.
Новобранцы вошли и вдруг остановились, словно пришибленные. Быть может, на
них так подействовала тишина. Сюда уже не доходил ни один звук с улицы. Долго
стояли они молча, напрягая слух. Поникли головы, улыбки сбежали с лиц. Люди
стали переглядываться с недоумением и тревогой.
Первый опомнился фельдшер. С нервной суетливостью потирая руки, он сказал
одному из горожан:
- Мне бояться нечего. Уж такая у меня профессия! .. Сперва назначат меня
младшим, а потом и старшим фельдшером... а может, потом и в доктора выйду... На
военной службе могут произвести...
Никто не откликнулся на его слова, и фельдшер подошел к огню: он трясся,
как в лихорадке.
- Холодно... - пробормотал он.
Шляхтич бросил свой плащ на солому, лег на него и закрыл глаза. Один из
горожан отошел к окну и тихо плакал, припав головой к решетке. Деревенские
парни, рассевшись на скамьях, шептались, оглядываясь по сторонам...
- Ну, чего головы повесили? На улице - хваты, а в казарме - бабы! Стыд и
срам!
- А я ничуть не беспокоюсь! - крикнул от печи еврей в летнем пиджачке. - Я
ведь фельдшер... Хотите, пан фельдфебель, мигом вас побрею? А ежели пану деньги
нужны, - добавил он шепотом, - так я могу ссудить.
- Не надо, - сухо отрезал фельдфебель. - Ну, развеселитесь, хлопцы! -
обратился он к остальным. - В армии хорошо служить. Это только сперва бывает
тошно, а через какой-нибудь год ни одного и силой домой не прогонишь.
- Я бы хоть сейчас ушел! - пробормотал один из тех, кто еще недавно
храбрился и шумел больше других.
- Много ты понимаешь! - сказал фельдфебель. - В деревне небось одну
картошку жрал да ходил босиком и в дырявой сермяге, а на военной службе выдадут
тебе чистый мундир, сапоги... и каждый божий день на обед мясо. А винтовку такую
дадут - из нее за полторы тысячи шагов всадишь пулю в неприятеля!
- Или он - в меня! - тихонько вставил один из горожан.
Фельдфебель покосился на него, плюнул и ушел к себе в каморку. За ним
пошел фельдшер.
- Они сразу развеселились бы, если бы вы, пан, позвали сюда с улицы их
баб, - сказал он.
- Нельзя.
- Ну, нет, так нет. А то пошлите кого-нибудь за водкой. Мы соберем деньги,
и вы, пан фельдфебель, тоже с нами выпьете.
- Не разрешается.
- И этого нельзя? Ну, тогда вы пошлите ко мне домой за картами. Начнут
играть - и веселее им будет.
- И карты не разрешаются.
Фельдшер сморщил лоб и тер руки: он сильно озяб, но ему непременно
хотелось сойтись с фельдфебелем поближе.
- Вы, пан фельдфебель, издалека? - спросил он, помолчав.
Тень пробежала по лицу фельдфебеля, но он ответил не повышая голоса:
- А тебе что? Твое дело отвечать, когда спрашивают, - и больше ничего.
Фельдшер смутился. Однако он еще не терял надежды и через минуту начал
снова:
- У нас в городе есть такие девушки - чудо!
В голубых глазах фельдфебеля сверкнул гнев.
- Пошел вон! - крикнул он так громко, что фельдшер, позеленев от испуга,
выскочил в соседнюю комнату и прилег на солому рядом с шляхтичем.
Несколько минут он не мог выговорить ни слова. Потом, придвинувшись к
соседу, зашептал:
- Ох, беда! Военная служба хуже тюрьмы! .. Я в солдаты не гожусь, хоть бы
и хотел служить, - у меня порок сердца... Видите, как меня трясет? Когда придем
в губернский город, вы, пан, это удостоверьте... Ой, и зачем я не уехал за
границу!
Неудачные домогательства фельдшера и гневный окрик фельдфебеля еще больше
растревожили новобранцев; они уже чувствовали себя в железных тисках воинской
дисциплины и пали духом. Бледный молодой еврей сидел у стены, глядя в одну точку
и не замечая ничего вокруг. Женатый мещанин затыкал рот рукой, чтобы не слышно
было, что он плачет. И даже того, кто на площади громче всех орал: "С дороги,
бабы! " - сейчас одолела тоска и тревога. В казарме было так тихо, словно здесь
все уснули.
Шляхтич лежал неподвижно. Он не вмешивался в разговор, не вздыхал и только
прикусил молодой ус, а в сердце ножом ворочалась нестерпимая боль. До сих пор
ему везло. В прошлом году он мечтал устроиться на службу в крупном имении - и
это удалось. Купил лотерейный билет - и выиграл несколько сот рублей. Наконец,
он просил руки одной милой девушки, и девушка дала согласие, хотя другие
претенденты были богаче его. После всего этого он поверил в свою счастливую
звезду, и, хотя накануне ему приснилось, что его придавило мельничным жерновом,
он сегодня пошел на жеребьевку в воинское присутствие полный бодрости и надежд.
И вытащил один из первых номеров! ..
В первые минуты ему казалось это чем-то невероятным: как, его заберут в
солдаты, теперь, когда у него хорошее место, и деньги, и такая невеста, как
панна Ядвига! Но когда все кругом стали его поздравлять, уверяя, что он
наверняка попадет в гвардию, а в особенности, когда ему не позволили сходить в
город, он почувствовал, что в жизни его произошла большая перемена.
Не вернется он уже в деревню, в свою комнату, не будет подстерегать панну
Ядвигу, чтобы украдкой поцеловать у нее ручку. Что-то она сейчас делает? Знает
ли уже об его участи? А что делает старик управляющий, которого он так любил,
хотя они вечно спорили? А славный пес Заграй? Кто его приютит? С кем он теперь
будет ходить на диких уток?
На службе в имении постоянно бывали неприятности, приходилось со всеми
воевать. Но сейчас он с таким сожалением вспоминал этих людей! Окажись перед ним
самый дерзкий из батраков, он бросился бы к нему на шею - до того хотелось
увидеть знакомого человека, пожаловаться ему: "Смотри, что со мной сделали! " Он
боялся не войны, не смерти, а того неизвестного, что его ждало впереди. Он был
как вырванное с корнем дерево, он терял почву под ногами, терял все, к чему
успел привязаться.
Он посмотрел на товарищей. Куда девалась их шумная веселость, которую они
выставляли напоказ, проходя через рынок? Сидят мрачные, унылые, с тоской в
глазах. Один машинально теребит полу сермяги, другой каждую минуту ерошит волосы
с видом человека, который хочет и не может проснуться. Иной, вскочив, походит по
комнате - и снова садится, а кто поспокойнее, уже укладывается на солому, чтобы
сном скоротать время.
- Эх, если бы можно было заснуть на несколько лет! - пробормотал шляхтич и
снова закрыл глаза.
В каморке рядом фельдфебель просматривал списки и прикидывал в уме: "В
шесть придут подводы, в семь тронемся. После полудня будем уже в губернии, - там
отправлю Мошека Бизмута в госпиталь на освидетельствование, остальных - в
казармы..."
- А который же из них Бизмут? - вслух спросил себя фельдфебель.
Память и воображение у него были весьма слабо развиты, и, чтобы припомнить
лицо больного новобранца, он пошел в общую комнату.
Всмотревшись в болезненно-желтого, узкогрудого еврея, он сердито плюнул.
- Тьфу, подлец! - буркнул он, представив себе, как на смотру вот этакий
Бизмут в своем сюртуке, на согнутых дугой ногах выходит вперед.
- Пан фельдфебель, - обратился к нему мещанин, - дозвольте моей жене зайти
сюда. Она, наверное, дожидается у входа.
- А на что она тебе?
- Тошно мне...
Фельдфебель только плечами пожал и ничего не ответил. Взгляд его случайно
остановился на шляхтиче, и он, что-то вспомнив, заглянул в списки.
- Вы, пан, родом из Вульки?
- Да.
- Я тоже оттуда, - сообщил фельдфебель. Ему, видно, хотелось поговорить с
земляком о родных местах, но, заметив, что у фельдшера глаза зажглись
любопытством, он сердито отвернулся и ушел в свою каморку.
Молчание новобранцев его угнетало, а так как предаваться мечтам и
размышлениям было не в его характере, он достал из сумки "Руководство для унтерофицеров"
и - бог весть в который раз - стал медленно вполголоса читать:
- "Фельдфебель начальствует над всеми низшими чинами в роте, за
исключением подхорунжих, которые подчинены непосредственно ротному командиру.
Фельдфебель обязан: во-первых, следить за порядком в роте, за моральным
поведением солдат и младших командиров, а также за точным выполнением дежурными
всех обязанностей; во-вторых, передавать нижним чинам все распоряжения ротного
командира, а также читать им приказы; в-третьих, выполнять распоряжения дежурных
офицеров и докладывать о них командиру..."
Дочитав до этого места, фельдфебель задремал. И снилось ему, что он
получил приказ сопровождать в губернский город два десятка рекрутов, и один из
них во что бы то ни стало добивался свидания с женой. А он, фельдфебель, читая
"Руководство для унтер-офицеров", уснул, дойдя до конца третьего параграфа
инструкций.
Он очнулся. Книга лежала на том же месте, а в казарме была все та же
гробовая тишина.
Фельдфебель вскочил в испуге: не сбежал ли кто, пока он спал, не вошла ли
та женщина с ребенком? Но, пересчитав новобранцев и удостоверившись, что все
налицо, он успокоился. Женатый мещанин по-прежнему сидел один и тяжело вздыхал.
"Вот дурак, как убивается по жене! .. Ну, да и я был когда-то такой же
дурак, когда шел на военную службу..."
Он сидел, подперев голову рукой, и, напрягая память, силился вспомнить
прошлое...
"Сейчас я спал, а перед этим читал инструкцию... А еще раньше, в воинском
присутствии принял новобранцев и повел их сюда. А еще раньше? В прошлом году
служил фельдфебелем в Одессе, а два года назад - фельдфебелем в Калуге, а до
этого - фельдфебелем в Тамбове, а еще раньше..."
Так, шаг за шагом возвращаясь мысленно в прошлое, он видел себя только
фельдфебелем. Казалось, он никогда и не был никем другим, даже в Вульке, и
всегда у него на поясе справа висел револьвер в лакированной кобуре, а слева -
сабля в железных ножнах.
Тосковал ли он по дому, страдал ли оттого, что он на военной службе? Этого
он совсем не помнил.
К нему подошел шляхтич.
- Пан фельдфебель, позвольте тому бедняге поговорить с женой!
- У солдата нет жены, есть только его рота, - резко сказал фельдфебель.
- Натешится он еще вашей ротой, а теперь пусть хоть попрощается с бабой, -
не так будет скучать.
- Эх! Вот вы, пан, - шляхтич, а ума ни на грош! Да ведь не сегодня, так
завтра ему с женой расстаться надо? Надо. А раз того требует закон, значит лучше
сразу отрезать, чем то и дело встречаться да прощаться. Не солдаты вы, а
настоящие бабы! Идете в армию, все равно как еврей - в воду. Вам бы сперва палец
окунуть, потом ступню, потом войти по колено - только бы не сразу. Никуда это не
годится! Ныряй без оглядки и не думай ни про жену, ни про мать, пока не отбудешь
срок. Солдат должен быть солдатом. И бабам в казарме не место.
Новобранцы внимательно слушали эти рассуждения, от которых у них стало еще
тяжелее на душе.
"Хорошее войско будет из этой голытьбы! Не приведи господи! - думал
фельдфебель. - Какой рекрут, такой и солдат! Тут он не может оторваться от бабы,
а там не хватит духу идти в огонь... Настоящий сброд! "
Развалившись на стуле, он закурил папиросу и скоро стал опять клевать
носом. И снилось ему, что он командует ротой, одетой в сермяги и пиджаки, и ни у
одного из солдат нет оружия, и ни один не умеет повернуться, как полагается в
строю, не знает, где правая сторона, где левая. А скоро парад, и на военном
плацу уже гарцует на конях весь штаб полка!
Пот выступил на лбу у фельдфебеля. "Боже, какой срам! Был бы у меня под
рукой ящик пороху, взорвал бы всю эту сволочь да и себя вместе с ними".
Он вдруг проснулся и, вспоминая свой сон, пробормотал:
- Я вам покажу, что значит служба! Или сделаю из вас настоящих солдат,
чтобы не позорили меня, или всех в порошок...
Он не успел договорить, так как в эту минуту новобранцы вскочили с мест и
толпой бросились к окнам.
"Бунт? " - подумал ошеломленный фельдфебель и невольно схватился за
револьвер.
А люди уже распахнули окна и радостно кричали:
- Ясек! Скрипач! Здорово!
Сейчас и фельдфебель услышал долетавшие из-за забора звуки скрипки. Кто-то
наигрывал знакомую песенку:
А хочешь весело пожить,
Ступай-ка в армию служить...
- Ясек! Иди сюда, к нам! Поиграй ты нам напоследок! ..
Скрипка умолкла, а на заборе, который тянулся в нескольких шагах от окон,
появился сам музыкант, пожилой, невзрачный оборванец. Ясек считался лучшим
скрипачом во всей округе, но сильно пил и мало зарабатывал, потому что был
человек со странностями: чаще всего играл людям бесплатно, а для иных ни за что
не соглашался играть и за самую щедрую плату. Жилья у него не было, ходил он в
обносках, подаренных добрыми людьми.
Музыкант примостился на заборе и, настраивая скрипку, отрывисто и хрипло
говорил:
- Хожу я по базару, смотрю - у магистрата собрались бабы и ревмя ревут.
Спрашиваю: чего воете? "Хлопцам нашим лбы забрили..." А где же они, говорю,
хлопцы ваши? "Да в старой казарме, а нас туда не пускает этот пес, фельдфебель".
Ну, говорю, меня-то пустит! Пришел я под забор, слушаю - у вас тихо. Неужто
спят? А солтыс мне говорит: "Они носы повесили, оттого что фельдфебель у них -
гроза". Ну, думаю себе, коли хлопцы в таком горе, так надо их потешить... Не
таких удавалось мне растормошить!
Говоря это, он улыбался запавшими губами и, прижав скрипку подбородком,
размахивал смычком.
- Смотрите, как расселся на заборе! Угостить бы его водочкой, то-то бы
заиграл! - говорили рекруты.
Фельдфебель был удивлен. Каким чудом этот жалкий и грязный урод сразу
развеселил всех? Оживился даже заплаканный мещанин, рвавшийся к жене, заулыбался
даже бледный Мошек Бизмут!
- Эге, тут что-то есть! - подозрительно буркнул фельдфебель, мысленно
спрашивая себя, не лучше ли прогнать скрипача.
Но в эту минуту тот коснулся струн. Только проиграл он несколько первых
тактов, как один из рекрутов, узнав мелодию, затянул:
Не затем поется, чтоб всем слышно было,
А затем, чтобы душа не ныла!
Ему стали вторить другие:
Не затем поется, чтобы нас слыхали,
А чтобы веселье по свету гуляло!
Фельдфебель с интересом прислушивался. И ему эта песня была знакома,
когда-то он знал и слова и мотив, но давно позабыл.
А музыкант уже заиграл другое, и х
...Закладка в соц.сетях
