Жанр: Драма
Сборник рассказов
...ться со мной по
причине полного моего неумения, она так стремительно подхватила какого-то калеку
на костылях, что оба они чуть не попали под проезжавшие сани.
Если, любезная читательница, ты хочешь познакомиться с одним из самых
пламенных поклонников женского пола, когда-либо существовавших на свете,
потрудись внимательней приглядываться ко всем нескладехам, разгуливающим в
пропыленных шубах. Когда заметишь, что у какого-либо из этих господ воротник с
корнем вырван из шубы, - радуйся и гордись, ибо господин этот - я!
Пока мы, подобно обыкновенным смертным, бродили с Вигилией по земле,
воротник мой оставался в целости; он был оторван тогда, когда эта уважаемая
дама, ухватив меня за шиворот самым бесцеремонным образом, как пустое ведро за
дужку, села на свой оловянный снаряд, напоминавший какой-то медицинский
инструмент, и взвилась в воздух.
Когда мы въехали прямо через трубу на чердак старого пятиэтажного
каменного дома, я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Как здесь холодно и пусто!
Полуистлевшие веревки, на них несколько тряпок сомнительного цвета, в углу ящик
с черепками и бутылочными осколками, за дымоходом кошка, которая зябко ежилась и
как будто дышала себе на лапки, а в одной стене небольшая, оклеенная бумагой
дверь, за которой кто-то ходил, садился или, может быть, даже ложился, не
переставая кашлять.
Перегнувшись через полусгнившие перила, я посмотрел вниз и где-то глубоко
в непроглядной тьме заметил слабый огонек; невольно вспомнился мне рассказ о
бернардинском подвале, снизу доверху наполненном сорокаведерными бочками, где
камень, кинутый на рождество Христово, достигает дна лишь на пасху. Огонек этот
мигал весьма двусмысленно, а его подмигиваниям сопутствовал такой шум, будто
кто-то с большим трудом шагал сразу через три ступеньки вверх, а потом с не
меньшей легкостью скатывался на две ступеньки вниз.
Тень, несшая этот огонь, прошла таким образом третий, четвертый и пятый
этажи, останавливаясь поминутно и громко зевая:
- А-а!
Когда тень поднялась на лестницу, которая вела с пятого этажа на наш
чердачок, огонек замигал еще сильнее, и тень неминуемо отправилась бы через
нижний этаж прямо к праотцам, если бы сильная рука Вигилии не схватила ее за
шиворот.
При помощи этого чудодейственного прикосновения зевавший человек твердо
стал на ноги рядом с нами, выпрямился и пробормотал:
- Эй, коляда, коляда!
Это был седоватый уже мужчина в старом тулупе. Шапку ему заменяли искусно
взлохмаченные волосы; с правой стороны его длинного носа красовалась свежая
царапина, и еще более свежие следы ногтей выступали на левой щеке. В правой руке
он нес грязный фонарик, в левой - судки и булку под мышкой.
Не сомневаюсь, что если бы спиртные испарения обладали свойством
превращаться в облака, нашего нового приятеля можно было бы принять сейчас за
одряхлевшего херувима, которому какой-то доброжелатель сильно намял бока.
Возглас: "Эй, коляда, коляда", - и отзвук неуверенных шагов заставили
оклеенную бумагой дверь приоткрыться, и я увидел исхудалое юношеское лицо, на
котором сверкали ввалившиеся, оживленные странным блеском глаза.
- Кто там?
- А это я... Антоний, сторож... Я это...
И мужчина в тулупе, стукнувшись головой о низкую притолоку, вошел в
комнату.
Старая, узкая, выкрашенная в желтый цвет кровать из Поцеева со страшно
измятой постелью, кувшин без ручки, на круглом столике величиной с котелок -
лампа под прожженным бумажным колпаком и, наконец, груда бумаг и книг - вот вся
меблировка комнаты, которую днем должно было освещать маленькое квадратное окно,
а сейчас обогревала железная печурка.
- Эге-ге! .. - сказал сторож. - Так вы, что ли, нынче весь вечер из дому
не выходили?
- Нет, - коротко ответил молодой хозяин.
- Я вот... с вашего разрешения... принес кой-чего... Грушек несколько, а
это капуста, а в капусте - плотица. Я ее, чертягу этакую, вверх хвостом, чтобы
ей света белого не видеть... Тут и лепешки есть...
Хозяин поколебался с минуту, потом взял принесенную еду и прошептал:
- Спасибо... Бог воздаст вам... а когда-нибудь, может, и...
- Да что там! А куда это я ложку девал? .. И тут нет, и тут нет... Ого-го!
Вон где она... За голенище забралась... вот где она...
Изможденный юноша взял ложку, сел на краю постели и с жадностью принялся
за еду.
- Так тут знобко, а вы без ничего...
- Жарко мне! - ответил хозяин и закашлялся.
- А потому все, что в грудях у вас... и лихоманка эта... А я одно только
лекарство признаю: сало и водку. Верное дело.
Юноша продолжал есть.
- Только водку надо чистую, светлую, как слеза! А в шинке сегодня мне
такого дали ерша, что в нем смотри и купоросу не было ли. Верное дело!
Больной ел, отнимая ото рта ложку только при кашле.
- И выпил-то я самую малость, а как стало меня пробирать, а как стало меня
кидать... Только вошел я в сени, а меня в другой раз как возьмет да как скрутит,
а тут баба моя выскочила да начала меня трепать. Эх, пан! С самой женитьбы так
меня не угощала, как сегодня! Верное дело...
Юноша съел все, поставил судки на пол, прислонился головой к стене и
прикрыл обнаженную впалую грудь одеялом, которое когда-то было, вероятно, более
определенного цвета.
- И всегда вы в сочельник вот так... один? - спросил Антоний.
- Уж третий год.
- А раньше-то... а тогда-то был у вас кто-нибудь?
Юноша оживился:
- Еще бы!
Пауза.
- Помню, когда мне было восемь лет, мы с матерью пошли к дяде. Это было
недалеко, но выпал густой снег, и служанка взяла меня на руки.
Он закашлялся.
- Ну и гостей там было, детей! .. Мне подарили саблю... под стол положили
целый воз сена... На елке зажгли много свечей... три дня украшали ее мама с
теткой и все прятались от нас, как бы мы не подсмотрели... Ха-ха-ха!
Пауза.
- Она получила фарфоровую куклу и муслин на платье. Я отлично помню: синие
глаза, черные как смоль волосы, а остальное из замши. Когда мы ее распороли, из
нее посыпались отруби...
Снова приступ кашля, еще более сильный, чем прежде. Лицо юноши покрылось
кирпичными пятнами. Глаза метали молнии.
- Пташечка моя родная! Ты сегодня, наверно, так же одинока, как и я! .. Ты
думаешь, что я тебя не вижу? Взгляни же на меня, взгляни... Нет... разве ты
можешь услышать меня из такого далека...
Пока он говорил, одеяло сползло с груди; он весь дрожал, вытягивал вперед
руки, а глаза смотрели так пристально, словно хотели проникнуть взором по ту
сторону жизни. В трубе между тем шумел ветер, а стены сочились сыростью.
- Я должен пойти к доктору, он вылечит меня. Потом в Щавницу... Надо
поправиться, и тогда... мы уж не будем одиноки...
"Кап! Кап! Кап! " - отвечали падающие капли.
- Излишеств у нас не будет, напротив, немало забот... но мы уже будем
вдвоем... Вместе! вместе!
"Кап! Кап! Кап! "
О, как страшен дом, который вздыхает и стены, которые плачут!
Больной снова закашлялся и очнулся.
- Антоний! .. Антоний! ..
- Счас... счас! .. - отозвался сторож. - А-а-а... Это вы, пан?
- Послушай, как будто пахнет горелым?
- Аа... о... чтоб его... только прислонился человек к печке, и смотри,
весь тулуп к черту опалило! Верное дело!
На этот раз мы очутились в необыкновенно оживленном доме. Со всех сторон
долетал до нас гул шагов по лестницам и коридорам, за окном звенели колокольчики
мчавшихся мимо санок, под нами бренчал рояль, заглушаемый время от времени
топотом ног и взрывами смеха.
Мы стояли в темной комнате, спиной к закрытой двери, за которой стонал
какой-то больной, и лицом к другой открытой двери, которая вела в слабо
освещенную комнату. Там, вглядевшись получше, я увидел множество разной домашней
утвари, фотографии на стенах и двух молодых женщин.
Одна из них, в зеленом платье, накинула платок, положила что-то в крышку
от сломанной картонки и выбежала из комнаты.
Мы пошли за ней.
Пройдя лестницу второго и третьего этажа, сени и небольшой двор, девушка в
зеленом платье остановилась у стеклянных дверей подвала, в глубине которого
мерцал огонек керосиновой лампочки.
В темной, с удручающе спертым воздухом комнате, кроме нескольких коек,
стола и скамейки, ничего не было. Из обитателей этого жилища мы застали только
троих детей, занятых игрой.
Звуки рояля с первого этажа долетали и сюда.
Услышав шум отворяемой двери и шелест платья, старшая девочка подняла
голову и спросила:
- Кто там?
- Это я, Анелька, не бойся. А где взрослые?
- Мама у соседей, - ответила девочка.
- Что она там делает?
- А с Гжегожовой схватилась, еще с самого утра.
Только сейчас я услышал где-то рядом приглушенный шум, который в равной
мере мог означать веселье, ссору и даже драку.
- Вы ели что-нибудь? - продолжала расспрашивать посетительница.
- Ели, паненка, в полдень, картошку с селедкой.
- А что вы получили на рождество?
- Мы - ничего, а Ясек получил в воскресенье сюртук от отца.
И в самом деле на мальчике было напялено какое-то одеяние длиной по
колена, которое при ближайшем рассмотрении обнаруживало большое сходство с
жилетом, распахнутым и спереди и сзади.
- Ну, а теперь становитесь в ряд, я принесла вам поесть.
- Мне, мне! - закричала младшая девочка, собравшись разреветься.
Она сидела на полу и колотила что было сил жестяной ложкой о сковородку.
- Замолчи! Ты тоже получишь. Вот вам пирог - вот тебе... и тебе... и тебе.
Дети стали в ряд по росту, опершись подбородками на край стола.
- Здесь винные ягоды... Ну, берите! А тут сама не знаю, как называется, но
ешьте, это сладкое.
- Ах, правда, паненка, сладкое.
- А вот щука...
- Щука... Посмотри, Ясек, щука, - обратилась старшая девочка к мальчику.
- Тюка! - лепетала малышка, засовывая палец в полуразинутую пасть рыбы,
которую мальчик, засмеявшись, тут же зажал.
- Ай-ай, кусает, кусает! .. - заплакала Магда. - У-у! ..
- Ты гадкий мальчишка! - рассердилась девушка в зеленом платье. - Тощий,
все ребра наружу, а злой, как собака. Ну, погоди, ты у меня ничего не получишь.
Теперь принялся реветь мальчик, но его быстро успокоили и поставили в ряд.
Молодая девушка делила остатки щуки, вынимала при слабом мерцающем свете острые
кости и, шелестя платьем, перебегала от ребенка к ребенку, суя в открытый рот
маленькие кусочки рыбы, словно птица, кормящая птенцов.
А рояль между тем бренчал, и по соседству не прекращалась перебранка.
- Ну, вот и все... Теперь можете играть... - сказала девушка.
Услышав это, мальчик и младшая девочка, как по команде, сели на пол и
снова принялись за свой концерт на сковородке.
- А где отец?
- Папа в участке, - ответила старшая девочка.
- В участке, - повторила младшая.
- Вот как! А за что его посадили?
- Он что-то украл.
- Уклал! .. - пролепетала сидевшая на полу малютка, ударяя ложкой о
сковородку.
- Это плохо.
- Конечно, плохо паненка, если кого поймают.
- А красть хорошо?
Ой, Галина! Ой, дивчина!
Ты одна виной.
Ты одна моя зазноба,
Я всем сердцем твой!
Так пел, нельзя сказать чтобы чересчур приятным тенором, кто-то шагавший
по комнате с торопливостью, которая говорила о сильном возбуждении.
Как выглядел этот певец, я не знаю, ибо мы с Вигилией стояли в маленькой,
совершенно темной комнатушке, примыкавшей к более обширному помещению, в котором
запахи одеколона, камфары, пачулей, асафетиды состязались с другими, не менее
пронзительными.
В то время как я раздумывал над разрешением новой загадки, Вигилия
постучала три раза в дверь. Минуту спустя я увидел чью-то завитую голову, от
которой несло миндальным маслом, очень красные губы, распространявшие запах
розовой помады, и галстук бабочкой, благоухавший мильфлером.
Легкомысленный обладатель этих достойных внимания примечательностей даже
не взглянул на нас и одним прыжком, подобно кенгуру, перемахнул пространство,
отделявшее его от дверей в коридор.
- Ах, ах... божественная панна Мария! - воскликнул обладатель завитой
головы. - Куда это вы собрались в такую позднюю пору?
- Добрый вечер! Я иду далеко, в Нове Място.
- Как это? В одиночестве? Лишенная недремлющего дружеского ока...
- А если не с кем? Хи-хи-хи!
- О, не шутите так, разве меня уже нет на свете? - воскликнул приятный
молодой человек, стараясь увлечь девицу в свой благовонный уголок. - Самое
большое через пять... да что я говорю, - через одну минуту вернется Фердзя,
заменит меня в исполнении моих обязанностей, и тогда...
- Он в самом деле так скоро вернется? Хи-хи-хи!
- Клянусь прахом моей матери! А если бы он и опоздал немного...
- О, это было бы очень нехорошо!
- Нет, панна Мария, это было бы прекрасно, это было бы благородно, так как
дало бы мне возможность высказать вам все, что, как сизифов камень, лежит у меня
на сердце.
- И-и-и... и не пойму, что вы говорите.
- Не понимаете? .. О, горькая ирония! Утонченная жестокость свила гнездо в
нежнейшем женском сердце! Разве вы не понимаете, что я вас боготворю, что я
мечтал бы целую вечность услаждать свой слух эоловыми звуками твоего голоса, что
я жаждал бы каждое мгновение вкушать чашу...
Динь! .. Динь! .. Динь! .. - раздался звонок.
- Кто-то звонит, пойдите откройте!
- Проклятье! Демоны! .. О, каким безжалостным...
Динь! .. Динь! .. Динь! ..
Послышался топот ног, потом скрип отворяемой двери.
- Что вам надо, женщина? ..
- Этого... вот... керосину на десять копеек.
- Пошла прочь, здесь нет керосина!
- Ну, как же...
- Прочь! Прочь!
Скрежет засова, шаги, разговор продолжается.
- Я жаждал бы каждое мгновение вкушать чашу божественного нектара твоих
уст...
- Что вы мне голову морочите! .. Дайте лучше баночку тополевой помады...
- Дам, дам! .. Твоих уст, сквозь которые купидон бросает свои пламенные
стрелы...
- Но я хочу фарфоровую баночку...
- Я дам фарфоровую... Пламенные стрелы мучительной любви.
- Но такую вот, с деревянной крышечкой...
- С деревянной, с деревянной! .. Любви, которая сплетает в один венок...
Динь! .. Динь! ..
- О судьба, за что ты приковала меня к этому проклятому месту, как
Прометея! Кто там?
Двери отпираются.
- Уж вы извините, я не так сказала... Не керосину мне нужно, а касторового
масла...
- Ладно, ладно, хватит! Где деньги?
- Вот они! Хозяйка меня так ругала...
- Хватит! Замолчи!
Слышно, как открывают шкафы, переставляют какие-то мелкие предметы, затем
снова скрежещет засов, и юноша возвращается.
- А где моя помада? - требовательно напоминает молодая особа.
- Сию минуту! .. Пламенные стрелы мучительной любви, которая сплетает в
один венок тернии с цветами...
Динь! Динь! Динь!
- О, муки! О, пытка! - вопит молодой человек, снова бежит к двери и
отпирает ее.
- Римской ромашки, только побыстрей!
- Молчать! Еще приказывать мне будешь!
- Вы тут, пожалуйста, поменьше говорите, а давайте поскорее ромашку,
ребенок болен.
- Довольно! Не захочу - и не дам.
- Не дадите, так я полицейского позову. Тоже нашелся...
- Бери и убирайся прочь, бездельник!
Дверь снова на запоре.
- Ну и что, что ты скажешь мне, Мария? - спрашивает обладатель завитой
головы, возвращаясь поспешно обратно.
- Дайте мне тополевую помаду.
- Дам, дам! Но мое признание?
- Все это ни к чему, у вас ничего нет.
- Мария, согласись только, и я положу к твоим стопам все сокровища мира!
Как только я окончу практику, мы покинем этот исполненный корысти город и
упорхнем в какой-нибудь уединенный провинциальный уголок; там я открою
собственное дело...
Динь! Динь! Динь!
- О Фердзя! О проклятый Фердзя! Почему ты не приходишь, чтобы освободить
меня от этих дантовских оков? - жалуется юноша, снова устремляясь к двери.
В это мгновение кто-то стучится в нашу комнатку; девушка открывает дверь и
говорит вполголоса:
- Сейчас, Фердзя, сейчас... Я только на минутку задержусь, у меня вышла
вся помада...
- Черт его дери! Я тебе дам сколько захочешь, только не томи меня,
слышишь?
- Сию минутку!
- ...Открою дело, - продолжает меланхолический юноша, возвратившись, - и
тогда, на лоне божественной природы...
- Помаду дайте, помаду! - кричит, топая ножкой, ангельское создание.
- Разрешите, дражайшая! .. На лоне божественной природы, вдали от
недружелюбных...
- Помаду! Помаду!
- Вдали от недружелюбных взглядов, завидующих нашему счастью...
Динь! Динь! Динь!
- О, небо! - взывает несчастный влюбленный и рысью мчится к двери.
- Чего тебе, негодяй?
- По... по... жа... жа... луй-луйста...
- Что? .. говори, не то я тебя сейчас на мелкие куски изрублю!
- По-по-пожа...
Дверь в каморку приоткрывается.
- Маня, я ухожу! - доносится сердитый голос.
- Кто там? - кричит влюбленный... - Панна Мария! .. Где она? Боже! О, тень
матери моей! .. Этот мерзавец еще обворует мою аптеку! Чего тебе надо, посланец
ада?
- По... по... пожа... луйста...
- Чего тебе? Говори, не то убью!
- О-го... го... ппо... по...
- Чего, чего?
- О... по-го... делетидок!
- Оподельдок? .. Здесь кроется какая-то адская интрига... Где деньги? Кто
прислал тебя, чудовище?
- Ттот... пан, что... у... у... во... рот...
- А-а-а... Это он!
Юноша бежит к воротам, останавливается у лестницы и кричит вслед поспешно
садящейся в санки паре:
- Фердинанд! Мария! .. О Мария! Вы изменили мне!
- Нельзя так орать по ночам, весь город разбудите, - раздается в это
мгновение строгий голос с угла.
Юноша обернулся, взглянул, отскочил, подобно молодой антилопе при виде
тигра, и, задвигая засов с энергией, полной отчаяния, прошептал:
- Вот какой у меня сочельник... вот какой сочельник у сироты! Боже! ..
Боже! .. Разве я могу назвать тебя милосердным? ..
О люди! Что такое подлинные несчастья простого народа перед сознанием
несчастья, которым озарены возвышенные натуры?
Книга: Б.Прус. Сочинения в семи томах. Том 1
Перевод с польского Е.Живовой. Примечания E.Цыбенко
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1961
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 5 октября 2002 года
Рассказ публиковался в газете "Курьер варшавски" в конце 1874 года и
начале 1875 года.
* Тени
Когда на небе угасают солнечные лучи, с земли поднимаются сумерки. Сумерки
- это тысячи невидимых полчищ и миллиарды солдат великой армии ночи. Эта могучая
рать с незапамятных времен сражается со светом, каждое утро отступает, каждый
вечер побеждает, властвует от захода до восхода солнца, а днем, потерпев
поражение, скрывается в потайных местах и ждет.
Она ждет в горных ущельях и в городских подвалах, в чаще лесов и в
глубинах темных озер. Ждет, затаясь в вековых подземных пещерах, в копях, во
рвах, по углам в домах и в пробоинах стен Рассеявшись и как будто исчезнув, она
заполняет, однако, все тайники. Она живет в каждой трещине древесной коры и в
складках одежды, лежит под самой крошечной песчинкой, цепляется за тончайшую
паутинку - и ждет. Вспугнут ее с одного места, она мгновенно переносится в
другое, пользуясь каждой возможностью вернуться туда, откуда ее прогнали,
захватить незанятые позиции и наводнить всю землю.
Когда гаснет солнце, полчища сумерек тихо и осторожно сплоченными рядами
выходят из своих убежищ. Они заполняют в домах коридоры, сени и тускло
освещенные лестницы; выползают из-под шкафов и стульев на середину комнаты и
осаждают занавеси; через люки подвалов и окна они выходят на улицу, в глухом
безмолвии штурмуют стены и крыши и, притаившись на кровлях, терпеливо ждут, пока
не побледнеют на западе алые облака.
Еще минута - и вдруг произойдет огромный взрыв темноты, устремившейся с
земли до самого неба. Звери спрячутся в своих логовищах, люди разбегутся по
домам; жизнь, как растение без воды, съежится и замрет. Краски и очертания
расплывутся, обратясь в ничто; тревога, грех и преступление захватят власть над
миром.
В такую пору на улицах Варшавы появляется странная человеческая фигура с
маленьким огоньком над головой. Она быстро пробегает по тротуарам, будто
спасаясь от темноты, на мгновение останавливается у каждого фонаря, зажигает
веселый свет и исчезает, как тень.
И так изо дня в день, круглый год. Дышит ли весна на полях ароматом
цветов, бушует ли июльская гроза, вздымают ли на улицах тучи пыли рассвирепевшие
осенние ветры или кружатся в зимнем воздухе снежные хлопья, - едва лишь
наступает вечер, человек этот пробегает по городским тротуарам со своим
огоньком, зажигает свет и исчезает, как тень.
Откуда ты приходишь и где ты скрываешься так, что мы не видим твоего лица
и не слышим твоего голоса? Есть ли у тебя жена или мать, которые ждут твоего
возвращения? Встретят ли тебя дети и, поставив в угол твой фонарик, взберутся ли
к тебе на колени и обнимут ли за шею? Есть ли друзья, с которыми ты делишься
своими радостями и печалями, или хотя бы знакомые, чтобы поговорить о будничных
делах?
Есть ли вообще у тебя дом, где тебя можно найти? Имя, чтобы окликнуть
тебя? Потребности и чувства, делающие тебя таким же, как мы, человеком? Или ты
действительно существо бесплотное, безмолвное, неуловимое, и потому появляешься
только в сумерки, зажигаешь свет и затем исчезаешь, как тень?
Мне сказали, что этот человек действительно существует, и даже дали его
адрес. Я отправился в указанный дом и спросил у дворника:
- Живет ли у вас тот, кто зажигает фонари на улицах?
- Да, живет.
- А где?
- Вон в той каморке.
Каморка оказалась запертой. Я заглянул в окно, но увидел только койку у
стены, а возле нее на длинном шесте - фонарик. Самого фонарщика не было.
- Расскажите мне по крайней мере, каков он с виду?
- А кто его знает! - ответил дворник, пожимая плечами. - Я и сам его как
следует не разглядел, - добавил он, - днем он никогда не сидит дома.
Через полгода я пришел снова.
- Ну что, дома сегодня фонарщик?
- Э-э! - протянул дворник. - Нет его и не будет. Вчера его схоронили.
Помер.
Дворник задумался.
Расспросив его о некоторых подробностях, я отправился на кладбище.
- Могильщик, покажите мне, где тут вчера похоронили фонарщика?
- Фонарщика? - переспросил он. - Кто его знает! Вчера сюда прибыло
тридцать пассажиров.
- Но его похоронили на участке для самых бедных.
- Таких нагрянуло двадцать пять.
- Но он лежал в некрашеном гробу.
- Таких привезли шестнадцать.
Итак, я не увидел его лица, не узнал его имени и даже не нашел его могилы.
Он и после смерти остался тем, кем был при жизни: существом, зримым только в
сумерки, немым и неуловимым, как тень.
В сумерках жизни, где ощупью блуждает несчастный род людской, где одни
разбиваются о преграды, другие падают в бездну и никто не знает верного пути,
где скованного предрассудками человека подстерегают злоключения, нужда и
ненависть, - по темному бездорожью жизни так же снуют фонарщики. Каждый из них
несет над головой маленький огонек, каждый на своем пути зажигает свет, живет
незаметно, трудится, никем не оцененный, а потом исчезает, как тень...
Книга: Б.Прус. Сочинения в семи томах. Том 2
Перевод с польского Н.Крымовой. Примечания E.Цыбенко
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1962
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 5 октября 2002 года
Рассказ впервые опубликован в 1885 году.
* Затруднения редактора
Что стерлось на скрижалях прошлого,
Пусть воскреснет в песне или шутке.
- Да натопи ты хоть раз как следует эту чертову печку, разрази тебя гром!
- крикнул довольно солидный мужчина в собачьей, под медвежью, шубе. - Ну, что ты
торчишь здесь, разиня?
- Жду корректуру.
- Осел, как же я буду тебе править корректуру, если у меня пальцы
окоченели? .. Натопи печку, тогда сделаю.
- Да печка же дымит.
- Чтоб вас всех тут продымило, растяпы! - продолжает ругаться мужчина, поизвозчичьи
хлопая себя озябшими руками по бокам. - Разогрей мне хотя бы чернила,
а то и они замерзли!
Парень отправляется с замерзшими чернилами в более теплые места, мужчина в
шубе, отогрев руки, принимается тереть уши ярко-клерикального цвета, а тем
временем в дверях этого храма остроумия появляется метранпаж.
- Пан редактор, - говорит он, - на заглавном рисунке стерся нос.
- А что я могу сделать? Не отдам же я свой нос. Идите к художнику.
- Художник тоже не отдает, у него у самого его нет; да и поздно уже.
- Я замечаю, что вы день ото дня становитесь все остроумнее, пан, как
вас...
- Все мы здесь острим понемногу, пан редактор. Вместо рисунка придется
дать текст.
- А где я возьму вам текст, если сотрудники не прислали рукописей?
- Но вы же собирались дать... этот... скелет... или как его там...
- Ага! .. "Скелет и дева", фантазия! Дам, но пусть кто-нибудь пишет под
мою диктовку; есть у вас подходящий человек?
- Найдется. Здесь наверху живет один, он писцом у адвоката, так я приведу
его к вам.
- Хорошо. Ну, а тебе что? - спрашивает редактор вошедшего в эту минуту
мальчика. - Принес рукопись?
- Какое там, пан редактор! Пан Охватович страшно болен и прислал вам
только записку.
- Давай ее сюда! .. - Читает: - "Весь мир мне опротивел... голова
тяжелая... умираю без надежд и сожаления... Пришлите мне несколько рублей.
Охватович.
Постскриптум. Велите вашему мальчишке купить мне по дороге несколько
лимонов".
- Ах, чтоб ты скис! - кричит редактор, снова принимаясь отогревать руки. -
Чтоб тебя! .. Видел ты пана Охватовича?
- Видел. У него голова обмотана платком.
- А что с ним?
- Не знаю, пан редактор. Прислуга сказала, что вчера его привезли в первом
часу ночи и из саней на руках внесли в комнату. Кажется, он был на именинах.
- Ах! - вздыхает редактор, падая в кресло и закрывая лицо руками.
В это время входит метранпаж в сопровождении лысого человека средних лет,
физиономия которого отличается спокойствием, граничащим с полнейшим равнодушием
ко всему окружающему миру.
- Вот, пан редактор, пан Дульский пришел писать.
- Хорошо, садитесь и пишите, - отвечает редактор, не отнимая рук от лица.
- Добрый день! - говорит Дульский все с тем же безразличным видом.
- Туда! - указывает метранпаж; затем усаживает равнодушного писца задом к
спине редактора, подвигает к нему перо и чернила и подкладывает какую-то газету
под бумагу.
- А сколько вам нужно полос "Скелета и девы"? - спрашивает редактор,
обращаясь к метранпажу.
- Две с половиной.
- Какой сегодня холод,
...Закладка в соц.сетях
