Жанр: Драма
Сборник рассказов
...й беседовали о
его студенческом житье-бытье, к ним присоединился один из салонных сплетников и
стал рассказывать о некой даме, убежавшей с любовником.
- Женщины на многое способны ради любви, - насмешливо заключил рассказчик.
Пани Вельт сурово посмотрела на него, а когда он удалился, сказала
Владиславу своим спокойным глубоким голосом:
- Да, женщины на многое способны ради любви, но мужчины не умеют это
ценить.
Сказав это, она встала и, не глядя на Вильского, перешла к соседней группе
гостей.
В другой раз, когда он развивал перед ней планы строительного
товарищества, она прервала его неожиданным вопросом:
- Вы всегда разговариваете с женщинами только об инженерных делах?
- Смотря с какими, - возразил Вильский. - С иными приходится и об
искусстве, но это очень скучно.
- Ах, вот как, - заметила она. - Ну что ж, говорите хоть что-нибудь.
Запрокинув голову на спинку кресла и полузакрыв глаза с выражением
спокойного восхищения на лице, она выслушивала рассуждения о необходимости
асфальтировать фундамент, о водопроводных трубах и газификации жилищ и снова и
снова о железных перекрытиях.
Вильский оказался в странном положении. У него была невеста, которую он
любил, а он поддерживал знакомство с другой женщиной, к которой его влекло
каким-то темным инстинктом. При беседах с пани Вельт он ощущал, как его жилы
наливаются чем-то вроде расплавленного олова, но ощущение это никогда не
овладевало им надолго.
Иногда, ободренный ее взглядами, он пытался пролепетать что-нибудь о
любви, но при первых же намеках взгляд его собеседницы холодел, а губы
складывались в брезгливую и презрительную гримасу. Он тотчас переводил разговор
на посторонние предметы, и снова все было хорошо.
Вначале эта загадка приводила Вильского в совершенное недоумение, со
временем он привык и говорил себе: "Какая жалость, что эта женщина так холодна и
способна рассуждать об одних только финансовых и технических материях. Если бы
не это, все окружающие были бы без ума от нее, и в первую голову ее собственный
муж".
И вот эта-то женщина, по словам Гродского, была без ума от Владислава!
- Не может быть! - пробормотал Вильский, просыпаясь от грез и поднимаясь с
качалки. - Пани Вельт создана из мрамора и... банкнотов...
"И все-таки она тебя любила", - шептал голос.
- Ерунда! - возразил Вильский с усмешкой. - "Любила", а ее муж совершенно
перестал давать мне работу.
"С каких пор? " - спросил голос.
- Да... со дня моей свадьбы, - отвечал Вильский.
"То есть с того самого дня, как пани Вельт, узнав о твоей свадьбе, тяжело
захворала", - заключил голос.
Холодный пот выступил у Вильского на лбу. Он подошел к окну и стал
вслушиваться в шум дождя.
Кто-то приблизился к нему на цыпочках, обвил его шею руками, прижался
влажными губами к его запекшимся губам и спросил робко и тихо:
- Но ты ее не любишь?
Вильский пришел в себя.
- Только тебя люблю я, Элюня, тебя... и мой труд!
- Но меня хоть на одну капельку больше? .. на такую малюсенькую?
- На такую большую! - смеясь, ответил муж.
Призраки рассеялись.
* IV
Улыбка счастья
Наступили первые дни апреля; снег стаял, и на улицах повеяло весенним
ветром. Вернувшись однажды из города домой, Владислав принес жене несколько
травинок и сказал ей, что в поля уже прилетели жаворонки, а он садится сегодня
за задания Гродского.
Раньше он не мог приступить к ним, так как один из местных инженеров
поручил ему срочную работу, над которой он сидел днями и ночами две недели
подряд.
Теперь наконец он пришпилил бумагу к чертежной доске и очинил карандаши.
- Знаешь, Владик, - сказала Эленка, - а мы скоро выставим вторые рамы! Ах,
прости... я мешаю тебе... Больше не буду, никогда-никогда. Может, растереть тебе
тушь?
В эту минуту кто-то вошел в прихожую.
- Что там? - спросила Эленка.
- Телеграмма господину Владиславу Вильскому, из Кракова. Прошу расписаться
в получении.
- Из Кракова? .. - слегка удивленно протянул Владислав, принимая
телеграмму. - Дай ему десять грошей, Элюня.
Он удивился еще больше, когда, распечатав телеграмму, прочел следующее:
"Верный слуга п.п. Эдварда шлет поздравления. Похороны вчера. Жду
распоряжений. - Клопотович".
- Что это значит? - спросила Эленка.
- Не понимаю! - отвечал Вильский. - Разве только, что мой дядя умер, а его
поверенный сошел с ума.
- Умер твой дядя? Тот самый богач? Может, он тебе что-нибудь оставил?
- Это на него не похоже. Один раз в жизни он дал мне тридцать рублей, и не
думаю, чтобы после смерти он сделался щедрее.
- Все-таки тут что-то есть, - сказала Эленка.
- Э, что может быть, - ответил Владислав, садясь за работу.
Четверть часа спустя Эленка снова сказала:
- Если бы он тебе оставил тысяч десять.
- Не беспокойся, не оставил.
- Ну, тогда поцелуй свою жену.
Владислав добросовестнейшим образом исполнил приказание и продолжал
работать.
Через час пришла вторая депеша:
"Граф П. дает за виллу на Рейне пятьдесят тысяч рейнских. Покойный
заплатил тридцать. Жду неделю.
Адвокат Икс"
- С ума они сошли, что ли! - буркнул Владислав, бросая телеграмму на пол.
- Нет, как хочешь, милый Владик, тут что-то есть, - говорила взволнованная
Эленка. - Наверно, дядя завещал тебе эту виллу...
- Детские мечты! Он всю жизнь избегал меня...
- Как бы то ни было, надо что-то делать.
- Я и делаю чертежи для Гродского.
В эту минуту принесли третью телеграмму:
"Краков, такого-то... Владиславу Вильскому, инженеру-механику, Варшава. -
Покойный Эдвард Вильский завещал вам сто тысяч рейнских наличными, пятикратная
сумма в недвижимости. Завещание у меня. Похороны вчера. Жду распоряжений. -
Адвокат Игрек".
- Может ли это быть, Владик! - воскликнула Эленка, хлопая в ладоши.
Почтальон все еще стоял в комнате.
- Поздравляю ваше сиятельство с хорошим известием! - сказал он.
Владислав дал ему злотый. Почтальон вышел, почесывая затылок и недовольно
ворча.
- Владик, - снова закричала Эленка, - ну иди же!
- Куда?
- Ну, я не знаю... на телеграф, наверно...
- Зачем?
- Ну, я не знаю... Боже, какое счастье!
Она убежала в свою комнату и упала на колени перед иконой. Тут же
вскочила, помчалась на кухню и бросилась обнимать ошеломленную и обрадованную
Матеушову. Потом снова встала на колени и сотворила молитву.
Вернувшись в мастерскую, она нашла мужа за чертежами.
- Да оставь ты их, Владик! - воскликнула она. - Что это ты, как будто
ничего не случилось! Ты меня просто пугаешь... Скажи, сколько же это будет на
наши деньги?
- Около полумиллиона рублей, - спокойно ответил Вильский.
- И тебя это совсем не радует? Ни-ни вот столечко?
Владислав отложил карандаш, взял жену за руку и, с подчеркнутой
серьезностью глядя ей в глаза, произнес:
- Скажи мне, Элюня, разве за эти минуты прибавилось у меня сил, здоровья,
ума, честности? Нет ведь, правда? А ведь это самое дорогое.
- Все-таки полмиллиона...
- Мы только кассиры при этих деньгах, они принадлежат не нам. Ну, скажи
сама, разве мы смогли бы проесть эти деньги, пропить или потратить на
развлечения? А если бы даже так - разве это было бы честно?
Эленка стремительно обняла его и расцеловала.
- Дорогой мой муж! - воскликнула она. - Я не могу тебя понять, но вижу,
что ты совсем не такой, как другие.
Немного погодя она, как обычно, сменила канарейке воду, подсыпала семени и
уселась шить рубашку для мужа.
"Это полотно, - подумала она, - ничуть не стало тоньше за сегодняшний
день. Правильно говорит Владик - деньги ничего не меняют".
Она уже совсем успокоилась.
Вильский тем временем продолжал чертить. Когда стемнело, он молча стал
ходить по мастерской; потом зажег лампу и снова склонился над доской.
Только сейчас он заметил, что допустил серьезную ошибку в вычислениях. Он
разорвал чертеж и на обрывке бумаги стал выписывать какие-то пропорции и
отдельные цифры, последняя из которых была: 25000.
- Двадцать пять тысяч? - шепнул он. - Это свыше шестидесяти рублей в день
без труда и забот! ..
"Куда бы их лучше всего поместить? - продолжал он раздумывать. - Акции
вещь неустойчивая, а тут еще пожары... воры... Банк? Но какой банк может дать
безусловную гарантию? .. Дома... А война, а артиллерийский обстрел? .."
"Истинное счастье, - вспомнился ему Эпиктет, - вечно и не поддается
уничтожению. Все, что не обладает этими двумя свойствами, не есть истинное
счастье".
Вильский слышал эхо этих слов в своей душе, но не понимал их. Суждения
подобного рода превратились для него сейчас в пустой звук, и их смысл испарился
вместе с нуждой. Вместо них из глубины подсознания выплывали совсем иные
суждения, озаренные каким-то странным, еще незнакомым блеском.
"Высшая проницательность, - утверждал Ларошфуко, - состоит в том, чтобы
точно знать истинную цену вещам".
- А я, - шепнул Вильский, - до сих пор не знаю цены годовому доходу в
двадцать пять тысяч.
Был уже поздний час. Утомленная Эленка осторожно приоткрыла дверь.
- Ты все еще работаешь, Владик?
- Да! - ответил он, не поднимая головы.
- Спокойной ночи... Какой у тебя лоб горячий...
- Как всегда.
- Сегодня ты мог бы лечь и пораньше, ведь у тебя уже есть деньги...
Спокойной ночи.
Она ошибалась. Большие деньги не дают спать.
Неожиданно Вильский подумал о Гродском. Воспоминание об инженере вогнало
его в краску.
- Славный малый, - произнес он, - но ужасно неотесан.
Одна за другой мелькали в его голове мысли: о фабрике полотна, о его
старой тетке, о бедном перчаточнике, который когда-то даром кормил его обедами;
о людях, не имеющих работы, о планах, посвященных общественному благу, - и
невыразимая горечь наполнила его сердце. Вспомнился ему и некий старичок в
песочном сюртуке, известный философ и пессимист, с которым он познакомился в
Париже. Перед ним Владислав тоже не раз распространялся о своих великолепных
планах. Старик выслушивал его обычно со снисходительной усмешкой и в заключение
говаривал:
- У великих идей, при многих плохих сторонах, есть и одна хорошая. Именно:
они служат своего рода горчичником при воспалении ума у способных, но бедных
молодых людей!
- Так оно и есть! - шепнул Вильский. - Мое состояние слишком велико, чтобы
его выбросить в окно, но оно слишком мало, чтобы осчастливить им весь мир. Если
разделить его среди одних только моих соотечественников, и то на каждого
пришлось бы по неполных тринадцать грошей!
Этим воодушевляющим выводом Вильский подвел итог своим размышлениям. Он
поднялся со стула и прошелся по комнате с видом человека, который знает, что ему
делать.
"Добродетели растворяются в своекорыстии, как реки в море", - сказал
Ларошфуко. Он был прав.
Голова у Владислава горела, в висках стучало. Он открыл форточку и глубоко
вздохнул. На улице была ночь и тишина, в комнате догорала лампа.
Когда он повернул голову, ему почудилось, будто противоположная стена,
расплываясь в полумраке, открывает перед его взором изысканный будуар,
наполненный богатой мебелью и благоуханиями. В кресле, обитом темно-зеленым
бархатом, сидела, вернее лежала, женщина, запрокинув голову на спинку кресла, с
полузакрытыми глазами и выражением восторга на смуглом лице.
"Говори же хоть что-нибудь! - шептало видение. - Дай услышать твой
голос..."
- Ах, ах! - прозвучал стон из Эленкиной комнаты.
Вильский бросился туда.
- Что с тобой, Элюня? - крикнул он.
- Это ты, Владик? .. Нет, ничего... приснилось что-то, не знаю что...
- Может быть, наши миллионы? - спросил он с улыбкой.
Но она не ответила и опять заснула.
* V
Первые шаги
Дьявол и безумие властвуют над человеком ночью; день - отец здравого
смысла. С наступлением утра Вильский со стыдом вспоминал о вчерашнем наваждении
и, успокоенный, стал думать об обязанностях, к которым, правда, его никто не
понуждал, но которые успели пустить корни в его душе.
Голос разума и совести напомнил ему о людях, которые делали ему добро, и о
планах, которые он мог теперь осуществить. Он бодро встал с постели, быстро
оделся и пошел на телеграф, собираясь уведомить о своей удаче Гродского и
пригласить его участвовать в общем деле.
В каком? - он и сам еще не знал.
На полдороге его остановил чей-то оклик. Оглянувшись, он увидел карету, из
которой высаживался Вельт.
- Вы шли ко мне! - сказал банкир, безапелляционным тоном. - Поздравляю!
Подобные происшествия редко случаются.
- Вы о чем, собственно?
- Разумеется, о ваших миллионах! Я все знаю. Сказочная удача! Моя касса в
вашем распоряжении, хоть сегодня могу предложить вам сто тысяч по восьми
процентов. Дешевле вы нигде не получите.
Ошеломленный Вильский молчал.
- Согласны, согласны, нечего и говорить, - продолжал банкир. - Сядемте в
карету... Вам следует прилично экипироваться. Сейчас отсчитаю вам малую толику
денег, а на досуге мы потолкуем о вашем проекте строительного товарищества. Я в
восхищении от него! Заворачивай, кучер! Я как раз ехал к вам. Надо, надо в меру
сил служить обществу, пан Вильский, - таков мой принцип. Строительное
товарищество нам просто необходимо!
Когда лошади стали, банкир сказал:
- Сейчас я велю приготовить гарантийное обязательство, а вы пока что
пройдите, пожалуйста, к моей Амелии.
Вильский машинально поднялся по лестнице и через секунду был уже в
гостиной.
Прошла минута... две... На третьей в дверях показалась жена банкира.
Она была очень бледна; подавая Вильскому руку, она сказала изменившимся
голосом:
- Давно мы не виделись! ..
На мгновение ее щеки порозовели.
Наступило короткое молчание, снова прерванное пани Вельт.
- Сегодня я узнала о вашем... не знаю, как назвать... Люди называют это
счастьем. Если это и впрямь счастье, тогда я искренне... от всего сердца
поздравляю вас!
Вильский поцеловал ей руку. Рука была горяча как огонь, но неподвижна.
Затем заговорили о том о сем, сначала немного принужденно, потом все
живее. Вдруг с лестницы донесся голос Вельта.
Пани Амелия, оборвав беседу, быстро спросила:
- Вы, говорят, собираетесь в Краков?
- Приходится...
- Когда?
- Право, еще не знаю.
- Я тоже собираюсь ехать.
- Когда? - спросил теперь Вильский, почувствовав, как у него замерло
сердце.
Пани Амелия заколебалась.
- Это еще не совсем решено... - проговорила она.
Банкир поднимался по лестнице.
- В пятницу вечером... - быстро бросила она приглушенным голосом.
Вельт вошел в гостиную; с минуту поговорили втроем, затем банкир увел
Вильского в свой кабинет. Там они добрый час считали деньги, после чего
расстались совсем по-приятельски.
- Прошу иметь в виду, - сказал банкир на прощание, - я человек
сговорчивый, из меня хоть веревки вей. Я к вашим проектам всегда питал
сочувствие, и если бы не... Ну, да вы ведь знаете, что такое женская
осторожность! Вы, надеюсь, не рассердитесь на мою Амелию, если я скажу, что это
она больше всего мешала нашему взаимопониманию. Но вчера я ее окончательно
обезоружил. Вы человек удачливый, вам везет, а это много значит в деловых
отношениях.
Владислав выходил уже, когда Вельт крикнул вдогонку:
- Одну минутку! .. Знаете что... Давайте будем с вами на "ты". Между
друзьями и компаньонами - никаких церемоний - таков мой принцип, Владик!
Дома Владислав нашел несколько визитных карточек от друзей, которые еще
вчера не помнили его, и несколько просьб о помощи от бедных людей, которые,
видно, чудом успели проведать о его богатстве.
- Вот она, натура человеческая! - сказал он иронически.
- Но ты все-таки помоги этим беднякам, Владик. Кто знает, может, и они уже
давно истратили свой последний рубль, - заметила Эленка.
Владислав обещал им помочь; смеясь, описал он ей сердечный прием у Вельта,
показал деньги и сообщил, что в пятницу вечером должен ехать в Краков.
- Это значит послезавтра! - шепнула Эленка, бледнея. - Мне будет так
грустно...
Он обнял ее, и больше они о поездке не говорили.
На следующий день он сказал, что снял новую квартиру.
- На Краковском, пять комнат с передней и кухней, за восемьсот рублей.
- Нам тут было так хорошо! - ответила Эленка. - О! .. Увидишь, не будет
нам счастья на новой квартире...
- Кроме того, - продолжал муж, - мы обзаведемся изящной мебелью, лакеем,
горничной и хорошей кухаркой.
- А как же с Матеушовой?
- Действительно... Ладно, мы еще о ней подумаем.
Наступил день отъезда, ветреный, хмурый, слякотный, Вильский был задумчив.
Эленка вздыхала. Оба не притронулись к обеду и тревожно ждали вечера.
Около восьми Эленка сказала:
- Я провожу тебя к поезду, хорошо?
- Зачем же, ангел мой, еще простудишься.
В девять к воротам подкатил экипаж.
Владислав медленно надел пальто, взял саквояж. В комнате царило мертвое
молчание.
- Недели через две я вернусь, - сказал он глухо.
- Вернешься? .. - шепнула Эленка, кладя голову ему на грудь.
Неожиданно что-то шершавое коснулось руки Вильского. Это старая Матеушова
поцеловала его.
Он поспешно вышел за дверь, но, едва спустившись на несколько ступенек,
остановился. Ему казалось, будто что-то сковало ему ноги. С минуту помедлив, он
вернулся наверх, охваченный сильным волнением. Эленка, еще стоявшая в передней,
упала ему на грудь и горько заплакала.
- О, не забывай меня! - еле выговорила она, рыдая.
Он снова ушел; на этот раз Эленка выбежала за ним.
- Владик!
- Да, что?
Она опять бросилась ему на шею, страстно обняла и прошептала:
- Не забудешь? Вернешься?
Сидя в коляске, он еще раз посмотрел вверх и увидел отдернутую штору в
окне второго этажа, а рядом какую-то тень.
- О, не забывай меня...
Улицы заволокло туманом. Фонари отсвечивали красным; кругом раздавались
шаги прохожих и стук колес.
"Не забудешь? .. вернешься? .." - шептало эхо.
Вильский приехал на вокзал взволнованный и раздраженный. Отдав багаж
носильщику, он без оглядки прошел прямо в зал первого класса.
Там было всего несколько человек, все чужие лица. Это его успокоило. Он
перевел дыхание, как человек, избежавший большой опасности, и мысленно еще раз
простился с Эленкой.
В эту минуту послышался голос Вельта:
- Чудесно! ты, значит, тоже здесь?
- Как видишь.
- Представь себе, моя Амелия тоже едет. Я посылаю ее в Краков по одному
делу, где требуется... ну, сам знаешь что... То, что только она может сделать.
Пани Вельт была не в духе и молчала.
Вильский пошел за билетом. Когда он вернулся, банкир сказал со смехом:
- Нет, что значит женщина! Третьего дня согласилась поехать, сегодня весь
день капризничала, а сейчас заявляет, что боится простуды и предпочла бы
отложить на завтра.
- Что ж, пожалуй, и стоило бы, - холодно ответил Вильский. - Жаль, что ты
меня не познакомил со своим делом, я бы его уладил.
- Куда тебе! У тебя голова забита твоими миллионами, а мое дело требует
внимания и хладнокровия. Нет, только она может его уладить.
Прозвенел звонок, пассажиры стали занимать места. Вдруг кровь горячей
волной ударила Вильскому в голову: между складок длинного, до земли, платья он
различил стройную маленькую ножку пани Вельт...
При виде этой ножки он позабыл о жене, о своем волнении и о неприятном
чувстве, которое только что испытал.
- Садись же, Владислав! - крикнул банкир.
Кругом раздавались возгласы провожающих, поезд тронулся, но Владислав
ничего не замечал. Он с трудом переводил дыхание.
- Оригинальное положение! - проговорила вдруг пани Вельт. - Сейчас я
видела Свеготницкого и уверена, что завтра же вся Варшава будет болтать, будто
мы с вами совершили побег в присутствии и с разрешения моего мужа.
- Ну, и какое нам до этого дело? - отозвался Вильский, пронизывая ее
пылающим взглядом.
- Вам нет дела, мне - есть! - многозначительно ответила она.
- Как бы там ни было, факт остается фактом, и раз уж так...
Взгляд Амелии заставил его замолчать. Только теперь он заметил, что они
одни в купе.
Наступило долгое молчание; пока оно длилось, пани Вельт с равнодушным
видом глядела в окно, а Вильский... утратил остатки самообладания.
Нечаянно он уронил перчатку, она упала к ногам пани Вельт. Нагнувшись за
ней, он рукавом слегка коснулся ботинка своей спутницы. Тогда он почувствовал,
что мускулы его тела превратились в раскаленные стальные пружины, что грудь его
вот-вот разорвется, что собственное дыхание сжигает его. Он поднял глаза на
Амелию и подумал: будь они сейчас разделены стеной штыков, он раскидал бы их,
как охапку тростника.
- Вы, надеюсь, познакомите меня со своей женой? .. Буду вам весьма
признательна! .. - произнесла жена банкира голосом, который, словно острый нож,
пронзил ему сердце.
Молча, в судорожном нетерпении ждал он утра. Когда поезд прибыл на
границу, Вильский послал телеграмму жене.
* VI
Лестница в ад
В Кракове Владислав простился с пани Вельт почти холодно, а затем,
занявшись делами, несколько дней подряд совсем не видел ее. За это время он
успел ближе ознакомиться со своим наследством, получить от Эленки два письма,
полных тоски и призывов вернуться, и припомнить нескольких старых знакомых,
людей большей частью неимущих, которым он решил помогать.
По истечении первой недели он получил письмо из Варшавы и записку из
Кракова. Оба почерка были ему знакомы, но сначала он прочел первое письмо.
Из Варшавы писал ему бедный студент, который обычно обедал у Вильских по
четвергам. В простых, но сердечных выражениях юноша поздравлял Вильского с
наследством и сожалел по поводу того, что не смог лично повидаться с ним перед
отъездом.
- Бедняга! - сказал Вильский. - Попробую-ка послать ему денег. Лучше бы
поговорить с ним с дружеской прямотой, но я думаю, он не обидится, если я
напишу.
Затем он развернул записку, содержавшую следующие слова:
"Никогда не предполагала, что вы решитесь обречь свою соотечественницу на
смерть от скуки. Жду сегодня к чаю. А.Вельт".
Вильский пожал плечами. Так как час был ранний, он пошел пока погулять по
городу.
Бездумно прохаживаясь по улицам, он на одной из них заметил витрину
магазина обуви, и там, в разнообразной и разноцветной коллекции сапожных
изделий, - маленький черный венгерский ботинок. Постояв там немного, он снова
пошел - так, куда ноги несут. На его щеках выступил темный румянец, воображение
металось, как в лихорадке.
И увидел он себя в Варшаве, в тесной каморке под самой крышей. В комнате
холодно, отчаяние и голод терзают его.
Вдруг приотворилась дверь, и на пороге показался человек - маленький,
пузатенький, улыбающийся, с шапкой в руках. Это был сосед по мансарде, бедный
перчаточник.
- Что прикажете? - спросил его Вильский.
- Я не приказывать, а с просьбой к вам пришел, - отвечал гость. - Господи
боже, - продолжал он, - чего там нам с вами в жмурки играть! Прошу вас, окажите
мне большую услугу.
- Какую именно?
- Позвольте мне затопить вашу печку и накормить вас обедом!
- Однако...
- А я наперед знаю, что вы скажете, - прервал его перчаточник, - да только
это ни к чему. Вы молодой, ученый, вы еще добьетесь хорошего положения, и если
не мне, так моим детям вернете эти обеды, да еще с процентами... Ну, прошу вас!
А то я не уйду отсюда.
И с этими словами добрый человек протянул Вильскому руку. Два бедняка
обменялись крепким рукопожатием, и настало согласие.
Вдруг между образом из далекого прошлого и нынешним богачом встал призрак
черного венгерского башмачка. Вильский вернулся к действительности и пошел к
жене банкира.
Он застал ее в гостиной с букетом роз. Она улыбнулась и, подавая руку,
сказала с мягким упреком:
- Мне бы не следовало и здороваться с вами!
- Меня оправдывает моя занятость, - ответил Вильский.
- Но окончательно вы будете оправданы лишь в том случае, если сегодняшний
вечер посвятите мне. Иногда меня охватывает странная усталость, и в такие минуты
мне нужно видеть симпатичное лицо, слышать голос... а не то я просто не знаю,
что с собой делать.
Вильский слушал ее, смущенный и разнеженный.
Весь вечер они проговорили о цветах, о весне, о горных видах - как студент
с институткой, вполголоса - как у постели больного.
Около одиннадцати Вильский, собираясь уже уходить, сказал:
- Не дадите ли вы мне один из этих цветков?
- Зачем?
- На память о сегодняшнем дне.
- Да, - ответила она, - в жизни немного бывает таких дней... - И, срывая
розу, добавила: - Возьмите ее в знак нашей дружбы.
Глаза ее были влажны.
Владислав возвращался домой, как в чаду, не зная, что думать, чему верить.
Дрожа, как в лихорадке, он лег в постель и забылся беспокойным сном, бормоча
сквозь стиснутые зубы:
- Что бы там ни было, она меня любит! .. Я буду безмозглой скотиной, если
оттолкну это счастье или разрушу его нетерпением...
На другой день пани Вельт пригласила его на обед. Собираясь к ней, он
вспомнил о бедном студенте и отправил ему деньги вместе с коротким письмом, по
его мнению очень дружеским, в действительности же безразличным и рассеянным.
С той поры его судьба была решена. Своей жене он писал все реже,
отговариваясь деловыми осложнениями, зато у жены банкира гостил все чаще, все
дольше. Верный, однако, обету терпения, он удовлетворялся беседой, пожатием
руки, взглядами, которые день ото дня становились все более нежными и
страстными.
Время от времени ему начинало казаться, что искус послушанием чересчур
затянулся. Тогда он становился смелее, но пани Вельт в ответ обдавала его
холодом. Владислав терял голову. Минутами он принимал решение вернуться в
Варшаву, но его решимость быстро ослабевала, и он говорил себе:
- Еще один день... последний! ..
Была уже половина мая. Банкир торопил жену домой, и пани Амелия все чаще
заговаривала о возвращении.
- Еще один день! .. - просил Вильский.
- Хорошо, - был ответ, и они оставались.
Все дела уже пришли к концу. Имущество после покойника было распродано,
наличные - у Владислава в кармане. Но ему было не до того; мир сосредоточился
для него в кабинете пани Амелии, вся жизнь сводилась к одной-единственной мысли:
"Еще один день..."
Богатое наследство оказалось золотой нитью, по которой в его душу
проскользнула грозная болезнь. Он знал о ней, понимал, что ему нужно лечиться,
даже предчувствовал, что излечится, но когда? ..
Проклятое счастье!
В один прекрасный день он получил из Варшавы два письма.
Одно из них было с деньгами - от бед
...Закладка в соц.сетях
