Жанр: Драма
Сборник рассказов
...А завтра чуть свет улепетывай, чтобы тебя хозяин не увидел. Он у
нас глазастый!
Михалко поблагодарил, пошел во флигель и ощупью залез в знакомый подвал.
Растерев окоченевшие руки, он выжал намокшую сермягу и улегся на груде
кирпичной пыли и стружек, которые когда-то сам же сюда натаскал.
Жарко ему не было, напротив - даже скорее холодно и сыро. Но он с детства
привык к лишениям и на теперешние неудобства попросту не обращал внимания.
Больше его донимала мысль: "Что делать? Искать ли работу в Варшаве или вернуться
домой? Если искать работу, то где и какую? А если вернуться домой, то как и
зачем? "
Голода он не боялся - у него осталось еще два рубля; и потом - разве голод
был ему внове? ..
- Ну, воля господня! - прошептал Михалко.
Он перестал тревожиться о завтрашнем дне и наслаждался нынешним. На улице
дождь лил как из ведра. Ох, как плохо было бы нынче спать в канаве и как славно
тут, в подвале.
И он крепко уснул, как обычно засыпает утомленный крестьянин, которому
если что приснится, так он считает, что его посетили души усопших.
А завтра... завтра что бог даст!
С утра прояснилось, проглянуло солнце. Михалко еще раз поблагодарил
дворника за ночлег и ушел. Был он вполне бодр, хотя после вчерашнего дождя у
него слиплись волосы, а сермяга задубела, как кора.
С минуту Михалко постоял у ворот, соображая, куда б ему пойти: налево или
направо? Заметив на углу открытый кабак, он зашел туда позавтракать. Выпил
большую стопку водки и, повеселев, побрел в ту сторону, где были видны
строительные леса.
"Искать работу? Вернуться домой? .." - раздумывал он.
Вдруг где-то неподалеку раздался гул, похожий на короткий удар грома;
потом второй - посильнее.
Парень вгляделся.
Шагах в двухстах, направо от него, высились строительные леса, а над ними
поднимался словно красный дым...
Произошло что-то необыкновенное. Любопытство охватило парня. Он побежал
туда, спотыкаясь и шлепая по лужам.
По немощеной улице, где стояло лишь несколько домов, метались
встревоженные люди. Они кричали и показывали пальцами на недостроенный дом,
возле которого лежали доски, исковерканные столбы и только-только свалившиеся
обломки. Надо всем этим поднималась туча красной кирпичной пыли.
Михалко подбежал ближе. Отсюда он уже увидел, что случилось: новый, еще не
достроенный дом рухнул!
Одна стена рассыпалась сверху донизу, а другая - больше чем наполовину. В
проломах торчали оконные рамы, а длинные потолочные балки перекосились,
погнулись и треснули вдоль и поперек.
В окнах соседних домов показались лица перепуганных женщин. Но на улице,
кроме каменщиков, было всего несколько человек. Весть о происшествии еще не
долетела до центра города.
Первым опомнился старший мастер.
- Никто не погиб? - спросил он, весь дрожа.
- Как будто нет. Все завтракали.
Мастер начал считать рабочих, но поминутно ошибался.
- Мастеровые здесь? ..
- Здесь! ..
- А подсобные? ..
- Здесь мы! ..
- Енджея нету! .. - отозвался вдруг чей-то голос.
Все на миг онемели.
- Верно, он был внутри! ..
- Надо его искать... - хриплым голосом сказал мастер.
И направился к развалившемуся дому, а вслед за ним двинулось несколько
смельчаков.
Михалко машинально пошел тоже.
- Енджей! .. Енджей! - звал мастер.
- Отойдите в сторону, - предостерегали его, - стена тут еле держится.
- Енджей! .. Енджей! ..
Изнутри дома ответил ему стон.
В одном месте стена раскололась, и в ней зияла широкая, как дверь, щель.
Мастер забежал с другой стороны, заглянул - и схватился за голову. Потом, не
помня себя, со всех ног помчался в город.
За стеной в муках извивался человек. Балка придавила и раздробила ему обе
ноги. Над ним навис обломок стены, которая трещала и с минуты на минуту грозила
рухнуть.
Один из плотников начал осматривать опасное место, а оцепеневшие от ужаса
каменщики заглядывали ему в глаза, готовые пойти на помощь, если она еще
возможна.
Раненый судорожно вывернулся и оперся на обе руки. Это был крестьянин.
Губы его почернели от боли, лицо посерело, глаза глубоко запали. Он смотрел на
людей, стоявших в нескольких шагах от него, стонал, но не смел звать на помощь и
только шептал:
- Боже мой! .. Боже милосердный! ..
- Никак не подойти туда, - глухо сказал плотник.
Толпа отхлынула назад.
Между толпой и домом стоял Михалко, перепуганный чуть ли не больше всех.
Непонятное творилось с ним. Он словно чувствовал всю боль раненого, его
страх и отчаяние, но одновременно ощущал в себе какую-то силу, толкавшую его
вперед...
Казалось ему, что из всей толпы именно он обязан спасти этого человека,
который пришел сюда из деревни на заработки. И, когда другие говорили себе:
"Сейчас пойду", - Михалко думал: "Не пойду! Не хочу! "
Он робко оглянулся. Он стоял один впереди толпы, ближе всех к стене.
- Не пойду! .. - прошептал он и поднял длинную жердь, лежавшую у его ног.
В толпе зашумели:
- Что это? .. Что он делает? ..
- Тише!
- Боже милосердный, смилуйся! - стонал раненый, рыдая от боли.
- Иду! Иду! - крикнул Михалко и подошел к развалинам.
- Оба пропадете! - ужаснулся плотник.
Михалко был уже возле несчастного. Он увидел раздробленные ноги, лужу
крови - и у него потемнело в глазах.
- Братец ты мой! Братец! - прошептал раненый и обнял его колени.
Парень поддел жердью балки и отчаянным усилием приподнял ее. Раздался
треск, и с высоты второго этажа упало несколько кирпичей.
- Валится! - вскрикнули каменщики, разбегаясь.
Но Михалко не слышал, не думал, не чувствовал ничего. Сильным плечом он
снова нажал на жердь - и сдвинул балку с раздавленных ног Енджея. Сверху
посыпались куски кирпичей. Красная пыль заклубилась, сгустилась и наполнила все
здание. Среди развалин слышалась какая-то возня. Раненый громче застонал и
внезапно затих.
Из пролома в стене показался Михалко: он шел согнувшись, с трудом неся
раненого. Потихоньку переступив опасную черту, он остановился перед толпой и с
наивной радостью закричал:
- Едет! .. Едет! .. Только один сапог у него там остался! ..
Каменщики подхватили потерявшего сознание раненого и осторожно понесли в
ближайшие ворота.
- Воды! .. - кричали они.
- Уксусу! ..
- Доктора! ..
Михалко поплелся за ними, думая: "Вот ведь какой хороший народ в Варшаве,
дай боже! "
Заметив, что руки у него испачканы кровью, он обмыл их в луже и
остановился у ворот, куда внесли раненого. Внутрь Михалко не пробовал
протолкаться. Доктор он, что ли? Разве может он ему помочь?
Тем временем на улице становилось все людней. Бежали любопытные, мчались
пролетки, а вдали уже звенели колокольчики пожарной команды, которую кто-то
успел вызвать.
Новая толпа, толпа зевак, жадных до впечатлений, собралась у ворот, и кто
погорячее - кулаками прокладывали себе дорогу, чтобы увидеть кровавое
происшествие.
Одному из них загораживал путь стоявший у ворот Михалко.
- Отойди ты, разиня! - крикнул господин, пытаясь оттолкнуть этою босого
мужика.
- А что? - спросил удивленный его яростью Михалко.
- А ты кто такой, нахал этакий! - заорал любопытный. - Да что же это, где
полиция? Даже разогнать некому этих бездельников! ..
"Полиция? Ох, не к добру это! " - решил Михалко, испугавшись, как бы его
за такой проступок не засадили в каталажку.
И, чтоб не накликать беды, Михалко протискался сквозь толпу...
Несколько минут спустя из ворот позвали того, кто вынес погибавшею из-под
развалин.
Никто не откликнулся.
- Какой он с виду? - спрашивали в толпе.
- Мужик. В белой сермяге, в круглой шапке и босой...
- Эй, нет там такого на улице?
Начали разыскивать.
- Был тут такой, - крикнул кто-то, - да уже ушел!
Бросилась на поиски полиция, рассыпались по улицам каменщики, но так и не
нашли Михалка.
ПРИМЕЧАНИЯ
МИХАЛКО
Рассказ впервые опубликован в 1880 году в газете "Курьер варшавски".
Высоко оценила этот рассказ Элиза Ожешко. В своем письме (1898) в редакцию
газеты "Русская мысль", говоря о демократических традициях польской литературы,
она ссылается на рассказы Пруса: "У Пруса есть чудесные рассказы о народе,
например, "Михалко".
* На каникулах
Вечером, по обыкновению, зашел ко мне мой старый университетский товарищ.
Мы оба жили в деревне, в нескольких верстах друг от друга, и встречались почти
ежедневно. Он был красивый блондин, и задумчиво-нежное выражение его глаз
кружило голову не одной женщине. Меня привлекали в нем невозмутимое спокойствие
и трезвый ум.
В тот день я заметил, что ему как-то не по себе: он не поднимал глаз и
нервно ударял себя хлыстом по ногам. Я не считал удобным спрашивать о причине
его очевидного волнения, но вскоре он сам заговорил:
- Ты знаешь, со мной сегодня произошел глупейший случай.
Я удивился; было почти невероятно, чтобы "глупейший случай" произошел с
таким всегда уравновешенным человеком.
- Сегодня утром, - продолжал он, - у нас в деревне вспыхнул пожар. Сгорела
хата...
- А ты, чего доброго, бросился в огонь? - прервал я его чуть насмешливым
тоном.
Он пожал плечами и, как мне показалось, слегка покраснел; впрочем, может
быть, это луч заходящего солнца осветил его лицо.
- Загорелась, - сказал он, помолчав, - пенька на чердаке, а несколько
минут спустя и крыша. Я в это время читал Сэя, очень интересную главу, но при
виде клубов черного дыма и языков пламени, выползавших из щелей возле трубы,
мною овладело обывательское любопытство, и я потащился туда. Все население было
в поле, потому я застал там лишь нескольких человек: двух горестно причитавших
баб, жену органиста, пытавшуюся предотвратить пожар с помощью образа святого
Флориана, и мужика, который раздумывал, держа обеими руками пустое ведро. От них
я узнал, что хата заперта, а хозяин с женой ушли в поле.
"Вот она, наша система строительства, - подумал я, - дом пылает, как будто
он заряжен порохом..."
Действительно, в несколько минут вся крыша была объята пламенем; дым ел
глаза, а огонь так обжигал, что я попятился, опасаясь, как бы не загорелся мой
китель.
Тем временем сбежались люди с баграми, топорами и водой; одни стали
выламывать плетень, хотя ему ничего не угрожало, другие принялись лить воду из
ведер, но так, что, не задев огня, облили всю толпу, а одну бабу даже повалили
на землю. Я не давал никаких советов, видя, что огонь не угрожает другим
постройкам; спасти же эту хату было уже невозможно.
Вдруг раздался крик:
- Там ребенок, маленький Стась!
- Где? - спросил кто-то.
- В хате... спит в лохани у окна. Да выбейте стекло, еще живым вытащите
его!
Никто, однако, не двинулся с места.
Солома на крыше догорела, а стропила пламенели, как раскаленная проволока.
Признаюсь, когда я это услышал, у меня необычно дрогнуло сердце.
"Если никто не пойдет, - подумал я, - тогда пойду я. На спасение ребенка
понадобится полминуты. Времени больше чем достаточно, но - какая адская жара!
.."
- Ну же, пошевеливайтесь! - кричали бабы. - Ах вы собачьи души, а еще
мужики! ..
- Лезь сама в огонь, раз ты такая умная! - огрызнулся кто-то в толпе. -
Тут верная смерть, а дитя слабое, как цыпленок, все равно уж задохлось...
"Хорош! - подумал я. - Никто не идет, а я все еще колеблюсь! " - "Хотя, -
шепнул мне здравый смысл, - какой черт толкает тебя на эту бессмысленную
авантюру? Откуда ж тебе знать, где там лежит ребенок? Может, он вывалился из
лохани? "
Балки уже обуглились и, потрескивая, начали прогибаться.
"Нужно же в конце концов проникнуть туда, - думал я, - каждая секунда
дорога. Нельзя, чтобы ребенок сгорел, как червяк". - "А если он уже мертв? .. -
отозвался здравый смысл, - тогда даже китель жалко".
Издали донесся отчаянный женский вопль:
- Спасите ребенка!
- Держите ее! - закричали возле хаты. - Кинется баба в огонь и погибнет...
В толпе послышалась какая-то возня и тот же вопль:
- Пустите меня! .. Там мой ребенок! ..
Не вытерпев, я бросился вперед. Меня сразу обдало жаром и дымом, крыша
затрещала так, будто ее разламывали на части, труба развалилась, и посыпались
кирпичи. Я почувствовал, что у меня тлеют волосы, и, обозлившись, отпрянул.
"Что за глупая сентиментальность! - рассуждал я. - Ради горсточки
человеческого пепла превратиться в пугало... Еще скажут, что я хотел дешевой
ценой прослыть героем..."
Вдруг меня толкнула какая-то молодая девушка, бежавшая к хате. Послышался
звон выбитых стекол, а когда внезапный порыв ветра развеял завесу дыма, я увидел
ее: припав к подоконнику, она перегнулась всем телом в избу, так что видны были
ее немытые ноги.
- Что ты делаешь, сумасшедшая? - крикнул я. - Там уже труп, а не ребенок!
- Ягна! .. Вернись! - звали из толпы.
Провалился накат, искры взметнулись в небо. Девушка исчезла в дыму. А у
меня потемнело в глазах.
- Ягна! - повторил тот же плачущий голос.
- Сейчас! .. Сейчас! .. - ответила девушка, пробегая мимо меня обратно.
Она с трудом тащила на руках мальчика, который проснулся и орал благим
матом.
- Стало быть, ребенок жив? .. - спросил я.
- Здоровехонек! ..
- А девушка? .. Это его сестра? ..
- Какое! - отвечал мой друг. - Совсем чужая; даже работает у других
хозяев; да ей самой-то не больше пятнадцати лет!
- И ничего с нею не случилось? ..
- Платок прожгла да немножко волосы опалила. По пути сюда я видел ее: она
чистила картофель в сенях и, фальшивя, мурлыкала под нос какую-то песенку. Я
хотел выразить ей мое восхищение, но, когда подумал об ее безудержном порыве и
своей рассудительной сдержанности при виде чужого несчастья, меня охватил такой
стыд, что я не посмел сказать ей ни слова... Уж мы такие... - прибавил он и
умолк, срезая хлыстом стебли трав, растущих вдоль дороги.
На небе показались звезды, свежий ветерок принес с пруда кваканье лягушек
и попискивание водяных птиц, готовившихся ко сну. Обычно в эту пору мы вместе
мечтали о будущем и строили разнообразные планы, но на этот раз ни один из нас
не раскрыл рта. Зато мне показалось, что кусты вокруг нас шепчут:
"Уж вы такие! .."
ПРИМЕЧАНИЯ
НА КАНИКУЛАХ
Рассказ впервые опубликован в 1884 году.
Мысль о том, что люди из народа чаще проявляют готовность к подвигу,
способность к самопожертвованию, чем люди из высших слоев общества, была
высказана Прусом в одной из его статей 1881 года. Прус писал: "А может быть, вы
хотите теперь знать, кто во время пожара в Люблине в благородном порыве лез в
горящий ад? Это были самые обыкновенные казаки. А может быть, вы бы хотели
узнать имя героя, который во время пожара в Млаве бросился в огонь и спас
ребенка? Это некий Сметанников, солдат, оштрафованный недавно за
злоупотребление, наверняка не читавший ни одного учебника о мужестве и
самопожертвовании. А где же были вы, и что вы делали во время пожара? Стояли в
стороне, плача над своими пожитками, утешая огорченных или аплодируя тем,
которые спасают, - все это, разумеется, на приличном расстоянии от огня".
* Обращенный
Пан Лукаш сидел в задумчивости.
Это был высокий, худой, сгорбленный старик. Ему было лет под семьдесят, но
в его черных, еще довольно густых волосах лишь кое-где белели седые пряди. Во
рту у него не осталось ни одного зуба, а острый подбородок почти сходился с
крючковатым носом, что придавало физиономии старика совсем непривлекательное
выражение. Круглые запавшие глаза под косматыми бровями, желтое морщинистое лицо
и трясущаяся голова тоже отнюдь его не красили.
Он сидел в большой, годами не прибиравшейся комнате, битком набитой
всевозможной мебелью. Были здесь и старинные шкафы, и комоды с бронзовыми
украшениями, и огромные кресла, обитые изъеденной молью кожей, и мягкие стулья
давно забытых фасонов, и широкие диваны с изогнутыми подлокотниками. На стенах,
затканных паутиной, висели почерневшие картины, а на письменных столах и комодах
стояли статуэтки и часы, покрытые густым слоем пыли, скрывавшей их очертания.
К большой комнате примыкали еще две поменьше, заставленные таким
множеством всякой рухляди, что даже ходить там было затруднительно. Вся эта
разнородная рухлядь, кое-как сдвинутая, нагроможденная как попало и
полуистлевшая, имела такой вид, будто ее свезли со всех концов света, чтобы
свалить в эту братскую могилу.
Кое-что из этого старья представляло большую антикварную ценность, иные
вещи поражали удивительной красотой, другие привлекали внимание размерами или
тщательностью отделки, а наряду с ними многие не стоили, как говорится, и
ломаного гроша. Не менее разнообразно было и происхождение этих вещей. Одни
достались пану Лукашу по наследству, другие он приобрел за бесценок на аукционе
или у антикваров, третьи получил в подарок как любитель редкостей, а кое-что
забрал за долги у несчастных, которым давал взаймы, или у несостоятельных
жильцов. И все это пан Лукаш тащил к себе в дом, забивал каждый свободный
уголок, мелкие предметы развешивал по стенам или складывал в шкафы и комоды, что
подешевле выносил на чердак - словом, собирал все, что попало, без разбора и без
смысла, за семьдесят лет так и не задавшись ни разу вопросом: с какой же целью
он все это делает и что ему это даст?
В природе существует водоросль, как говорят, американского происхождения;
водоросль эта отличается такой жадностью к жизни и таким буйным ростом, что,
если бы ее не уничтожали, она могла бы затянуть все реки, пруды, и озера на
свете, покрыть каждую пядь влажной почвы, поглотить всю углекислоту из воздуха и
заглушить все остальные водоросли. И все это не из злобы, зависти или неуважения
к чужим правам, а просто так, по врожденной склонности...
Среди существ, принадлежащих к роду людскому, такими же качествами обладал
пан Лукаш. Явившись на свет с инстинктом стяжательства, он не размышлял о цели
своих поступков, не сознавал их последствий, а просто хватал все, что мог. Он
был глух к воплям отчаяния и проклятьям, равнодушен к горю, которое причинял
людям, и непритязателен в быту: обирая всех, кого придется, сам он не изведал
никаких радостей и только старался побольше захватить и скопить. Это не
доставляло ему ни малейшего удовольствия, но удовлетворяло слепой инстинкт
стяжательства.
Ребенком Лукаш выманивал игрушки у своих сверстников и сгонял их с
удобного местечка на песке; дома он объедался до несварения желудка, а остатками
набивал себе карманы, лишь бы его порция не досталась маленькому братишке или
сестренке. В школе Лукаш дни и ночи просиживал над книжкой только ради награды и
огорчался чуть не до слез, когда награды все-таки доставались другим.
Юношей Лукаш поступил на службу, но тут он хотел бы один занимать все
должности, исполнять все обязанности, получать все жалованья и пользоваться
всеми милостями начальства. Наконец, в жены себе Лукаш выбрал самую красивую и
богатую девушку, но женился он не по любви, а из опасения, что она достанется
кому-нибудь другому. При этом он же был недоволен своей судьбой и пытался
совращать жен своих сослуживцев и знакомых.
Однако в тот период он встретил серьезные препятствия. Сослуживцы охотно
уступали Лукашу составление докладов, но крепко защищали свои чины и жалованье.
Начальство широко пользовалось его услугами, но на милости скупилось. Наконец,
дамы, за которыми Лукаш волочился, издевались над его безобразной внешностью, а
мужья их нередко делали весьма чувствительные внушения назойливому вздыхателю.
Наученный горьким опытом, Лукаш уже не пытался захватить все земные блага,
решив ограничиться тем, что было близко и доступно. Он стал собирать мебель,
книги, одежду, редкие вещи и - прежде всего - деньги.
Однако в погоне за богатством Лукаш совсем не думал о его использовании.
Он не следил за домом, не держал прислугу, обедал в захудалых трактирах, очень
редко ездил на извозчике, годами не бывал в театре и никогда не лечился, чтобы
не тратить деньги на докторов.
Жена Лукаша вскоре умерла, оставив ему дочку и каменный дом. Кое-как
воспитав дочь, отец поспешил выдать ее замуж. Но свадьбу он не справил,
обещанного приданого не дал и даже присвоил дом, принадлежавший ее матери. В
конце концов он добился того, что зять затеял против него тяжбу, требуя
возвращения дома. Дело было ясное, и пан Лукаш неизбежно должен был проиграть,
но отступиться добровольно не хотел. Человек он был опытный, искусный в
крючкотворстве и всегда умел найти множество уловок, чтобы затянуть процесс, в
чем ему усердно помогал пан Криспин. Этот старый адвокат давно лишился практики,
но из любви к искусству выискивал самые грязные дела и вел их за ничтожное
вознаграждение, а то и совсем бесплатно - лишь бы окончательно не выйти из
строя.
Довольно долгое время у Лукаша было одно развлечение: трое старых судей,
прокурор, сам он и адвокат Криспин ежедневно собирались и на двух столиках
играли в преферанс на фишки. Длилось это лет двадцать, но в конце концов
прекратилось. Судьи и прокурор умерли, в живых остались только Лукаш и адвокат.
Поскольку же вдвоем играть было невозможно, а подобрать компанию, которая не
уступала бы прежней, не удалось, - преферанс пришлось забросить. Однако оба
утешали себя надеждой, что рано или поздно они встретятся с умершими партнерами
на том свете и там, за двумя столиками, будут играть целую вечность.
Итак, пан Лукаш сидел на продранном диване, из которого вылезал волос, и,
обхватив костлявыми руками острые колени, прикрытые старым ватным халатом,
беззвучно шевелил запавшими губами и тряс головой, о чем-то раздумывая.
Немало забот было у него. На завтра было назначено в суде разбирательство
его тяжбы с дочерью из-за дома, а тут, как на беду, уехал из Варшавы адвокат
Криспин. Если он не вернется вовремя, дело можно проиграть.
Для пана Лукаша это был бы во многих отношениях крайне чувствительный
удар. Во-первых, дом придется дочери отдать, а старик любил только брать. Вовторых,
кто знает, не захочет ли дочь, которую он обрек на бедность, отомстить
отцу и не заставит ли его платить за квартиру? ..
- Э, нет! Вряд ли она это сделает, - шептал пан Лукаш, - она всегда была
доброй девочкой. Хотя в конце концов, - старик тяжело вздохнул, - все может
быть. Теперь все стали такими жадными! ..
Еще утром пан Лукаш послал в контору Криспина письмо, в котором спрашивал,
когда адвокат вернется. Ответа все еще не было, хотя уже пробило два часа, а
старый писец Криспина всегда отличался пунктуальностью.
- Что же это значит?
Такова была первая его забота, но отнюдь не самая главная. Завтра же
должна была состояться продажа с торгов движимого имущества одного столяра,
который жил в доме Лукаша и уже три месяца не платил за квартиру. Вот пан Лукаш
и беспокоился: не утаил ли чего недобросовестный жилец и удачны ли будут торги,
то есть покроет ли вырученная с них сумма все, что ему причитается за квартиру,
да еще судебные издержки...
Вообще с этими торгами вышла просто комедия.
Изо дня в день к пану Лукашу приходил кто-нибудь из семьи столяра и,
валяясь в ногах, молил если не простить ему долг, то хотя бы дать отсрочку.
Просители плакали и говорили, что столяр тяжело болен и что торги сведут его в
могилу.
Однако такие вещи пана Лукаша не трогали. Его больше волновало то, что
двое выгодных жильцов собирались выехать из его дома, а одна квартира уже две
недели пустовала. Какие-то бесчестные люди оклеветали пана Лукаша. Говорили, что
он скряга, плохой отец, и плохой хозяин, и, хотя носит за пазухой закладные на
добрых тридцать тысяч, квартир не ремонтирует, и надувает жильцов, как может.
Поэтому только крайняя необходимость может заставить человека поселиться в его
доме.
- Плохой хозяин! - ворчал пан Лукаш. - Да разве я не держу дворника? Или
не являюсь самолично каждое первое число за квартирной платой? Или, может быть,
городская управа не заставила меня уложить асфальтовый тротуар возле дома? ..
Вот и сейчас варят эту мерзкую смолу под самыми окнами, так что не продохнешь от
дыма. Черт бы побрал этих проклятых рабочих вместе с их подрядчиком!
Помолчав, пан Лукаш снова забормотал:
- Говорят, я квартиры не ремонтирую. А давно ли я приказал отстроить общую
уборную? .. А мало у меня из-за этого было неприятностей? .. Каменщик, мошенник,
работу выполнил плохо, так мне пришлось не только деньги удержать, но и
инструмент забрать.
Тут пан Лукаш посмотрел в угол, дабы убедиться, что забранные у каменщика
инструменты лежат на месте. И действительно, он увидел испачканное известью
ведерко, молоток и лопатку. Не хватало только кисти, отвеса и линейки, но это уж
не по вине пана Лукаша, а по злонамеренности каменщика, успевшего их где-то
спрятать.
- И этот мерзавец, - добавил пан Лукаш, - смеет еще врываться ко мне домой
и угрожать мне судом, если я не отдам ему инструмент и деньги за работу! ..
Сущий разбойник! .. Страшно подумать, до чего в наше время люди стали
бессовестные. А все из-за жадности!
Пан Лукаш с трудом поднялся с дивана и, шаркая ногами, подошел к окну,
чтобы взглянуть на испорченную каменщиком уборную. Однако при всем желании он не
мог бы сказать, чем была плоха отстроенная уборная.
Невдалеке от окна стоял большой мусорный ящик, всегда наполненный доверху
и издающий зловоние. На куче соломы, бумаги, яичной скорлупы и прочих отбросов
пан Лукаш увидел свою старую, совершенно рваную туфлю, которую вчера после
долгой внутренней борьбы собственноручно выбросил.
"Мда! А не слишком ли я поспешил ее выбросить? - подумал старик. - Издали
туфля имеет еще вполне приличный вид... А впрочем, бог с ней! Каждый день
приходилось ее чинить, а на заплаты, по точному подсчету, у меня уходило не
меньше двух рублей в год".
Вдруг кто-то постучался. Пан Лукаш отвернулся от окна и с немалым усилием,
торопливо шаркая ногами, засеменил к двери. Открыв прорезанную в ней форточку,
он через решетку спросил:
- Ну, кто там барабанит? Хочешь двери выломать, что ли?
- Письмо из конторы господина адвоката! - крикнул голос за дверью.
Пан Лукаш поспешно схватил конверт.
- На чаек бы с вашей милости, - нерешительно проговорил посыльный.
- Мелочи нет, - ответил пан Лукаш. - А вообще, хочешь получать на чай, не
барабань в двери.
Он захлопнул форточку и поплелся к окну, между тем как посыльный за дверью
ворчал:
- Вот старый скряга! Сам носит з
...Закладка в соц.сетях
