Жанр: Драма
Сборник рассказов
... дно, и таким образом отдыхал два дня подряд.
Уже полтора года Антек раздувал мехи в кузнице, не интересуясь, казалось,
больше ничем, - и полтора года мастер с солтысом регулярно полоскали рот "под
елкой". Но однажды приключилось неожиданное происшествие.
Сидели как-то солтыс с кузнецом в корчме, и не успели они выпить по
стопочке, как вдруг стало известно, что кто-то повесился, и солтыса насильно
вытащили из-за стола. Кузнец, покинутый своим верным собутыльником, вынужден был
прекратить "полоскание" и, купив неизменную бутылку, потихоньку отправился с ней
домой.
Тем временем в кузницу пришел крестьянин подковать лошадь.
Увидев его, ученики закричали:
- Мастера нет, он сегодня с солтысом "полощет рот".
- А из вас никто не сумеет мою клячу подковать? - спросил расстроенный
хозяин.
- Да откуда ж нам уметь! - ответил старший ученик.
- Я подкую вам, - неожиданно сказал Антек.
Утопающий, говорят, хватается за соломинку, - так и крестьянин согласился
на предложение Антека, хотя не слишком ему доверял, тем более что остальные
ученики стали высмеивать его и ругать.
- Видали, какой выискался! - издевался старший ученик. - Сам в жизни
молота в руках не держал, а только огонь раздувал да угли подбрасывал, а туда
же, берется лошадь подковать! ..
Но Антек, как видно, не раз держал молот в руках: он живо взялся за дело и
очень скоро выковал несколько гвоздей и подкову. Подкова, правда, была
великовата и не совсем ровная, но все же ученики разинули рты.
И в эту именно минуту вернулся мастер. Ему рассказали обо всем, что
произошло, и показали гвозди и подкову.
Кузнец глянул и от изумления стал протирать налитые кровью глаза.
- Да где же ты этому выучился, мошенник? - спросил он Антека.
- В кузнице, - ответил мальчик, радуясь похвале. - Когда вы уходили
"полоскать рот", а они разбегались, я ковал разные вещи из олова или железа.
Мастер был так ошеломлен, что забыл даже поколотить Антека за порчу
инструментов и материала. Он поспешил посоветоваться с женой, и в результате
мальчика изгнали из кузницы и определили по хозяйству.
- Уж чересчур ты, мой миленький, умен, - сказал Антеку кузнец. - Так ты,
пожалуй, выучишься за три года ремеслу и удерешь. А ведь мать отдала мне тебя в
услужение на шесть лет.
Антек пробыл у кузнеца еще полгода. Он копал землю в саду, полол, нянчил
детей, колол дрова, но больше уже не переступал порога кузницы. За этим все
усердно следили: и мастер, и жена его, и ученики. Даже родная мать Антека и кум
Анджей, узнав о решении кузнеца, не могли ничего возразить. По условию и
установившемуся обычаю, ученик только через шесть лет имел право кое-как
разбираться в кузнечном деле. А если он оказался на диво сметлив и за один год
сам обучился ремеслу, так тем хуже для него.
Но Антеку надоел этот образ жизни.
"Чем здесь копать землю и колоть дрова, лучше уж я буду это делать дома у
матери".
Так раздумывал он неделю, месяц, колебался, но в конце концов удрал от
кузнеца и вернулся домой.
Однако эти два года пошли ему на пользу. Мальчик вырос, возмужал, повидал
немало людей, не то что в своей долине, а главное - научился обращаться с
разными необходимыми ремесленнику инструментами.
Теперь, живя дома, он иногда помогал матери по хозяйству, а большей частью
делал свои машины и вырезывал фигурки. Кроме ножика, у него уже были долото,
напильник и буравчик, и он владел ими так искусно, что кое-что из его изделий
начал покупать Мордка-шинкарь. Зачем? .. Этого Антек не знал, хотя ею ветряные
мельницы, избушки, замысловатые шкатулки, фигурки святых и резные трубки
расходились по всей округе. Все удивлялись таланту неизвестного самоучки, даже
немало платили за его изделия шинкарю, но мальчиком никто не интересовался и уж,
во всяком случае, никто не подумал о том, чтобы протянуть ему руку помощи.
Разве кто-нибудь станет ухаживать за полевыми цветами, дикой грушей или
вишней, хотя известно, что при некотором уходе из них можно было бы извлечь
больше пользы...
Между тем мальчик подрастал, и деревенские девушки и женщины все ласковей
поглядывали на него и все чаще говорили о нем:
- Ну и красив же, бестия, ох и красив!
Антек на самом деле был красив. Он был хорошо сложен, ловок, держался
прямо, а не так, как крестьяне, у которых спины согнуты, и от усталости они еле
ноги таскают. Лицо у него было тоже не такое, как у других, - с правильными
чертами, свежее, румяное и вместе с тем умное. Волосы у него были светлые,
кудрявые, брови темные, а глаза темно-синие, мечтательные.
Мужчины удивлялись его силе и корили его за то, что он бездельничает.
Женщины любили смотреть ему в глаза.
- Как глянет, подлец, - говорила какая-то бабенка, - так и побегут мурашки
по спине. Такой молоденький, а смотрит, как большой, да не как наш брат, а
словно шляхтич какой!
- Вот уж неправда! - возразила другая. - Смотрит он обыкновенно, как все
подростки, но такая у него сладость в глазах, что просто за сердце хватает! А уж
я в этом разбираюсь! ..
- Ну, уж я-то получше тебя разбираюсь, - не сдавалась первая. - Я в имении
служила...
Женщины спорили, так или этак смотрит Антек, а он тем временем вовсе на
них не смотрел. Пока что хороший напильник интересовал его больше, чем самая
красивая женщина.
В эту пору войт, старый вдовец, у которого дочь от первого брака уже вышла
замуж, а дома была еще куча детей от второго брака, женился в третий раз. Но,
как известно, плешивым на роду счастье написано, вот он и нашел себе за Вислой
молодую, красивую и богатую жену.
Когда эта пара встала перед алтарем, люди начали подсмеиваться, и даже
ксендз покачал головой, до того они не подходили друг к другу.
Войт трясся, как нищий, вышедший из больницы, и только потому был не очень
седым, что голова у него была гладкая, как дыня. Зато жена его была - как огонь!
Настоящая цыганка, с алым, как вишня, чуть приоткрытым ртом и с черными глазами,
в которых пламенем горела юность.
После свадьбы дом войта, обычно такой тихий, сразу оживился: от гостей не
было отбоя. То являлся стражник, у которого почему-то стало больше дел в
волости; то писарь, видимо не насытившись лицезрением войта в канцелярии,
приходил к нему еще и домой; то навещали войта стрелки из охраны, до тех пор не
очень-то часто показывавшиеся в деревне. Даже сам учитель, получив месячное
жалованье, швырнул в угол старый тулуп и разоделся, как барин, так что в деревне
многие начали величать его "ваша милость".
И все эти стражники, стрелки, писаря и учителя тянулись к войтовой, как
крысы к мельнице. Не успевал один войти в горницу, как другой уже стоял у
забора, третий мчался с другого конца деревни, а четвертый вертелся вокруг
войта. Хозяюшка была рада всем, весело смеялась, кормила и поила гостей. Но
случалось, она выдерет кого-нибудь за волосы, а то и побьет, потому что
настроение у нее часто менялось.
Наконец после полугодового веселья все понемногу успокоились. Одним стало
скучно, других войтова прогнала, и только пожилой учитель, сам недоедая и моря
голодом жену, каждый месяц, получив жалованье, покупал какую-нибудь безделушку
для своего туалета и либо усаживался у войтовой на пороге (из комнаты он был
изгнан), либо клялся и вздыхал у забора.
Однажды в воскресенье Антек, как всегда, отправился с матерью и братом к
обедне. В костеле было уже полно народу, но для них нашлось еще местечко. Мать
опустилась на колени среди женщин - справа, а Антек с Войтеком среди мужчин -
слева; и все трое молились, как умели: сначала святому, стоявшему в главном
алтаре, потом святому, который стоял над ним, потом святым в боковых приделах.
Антек молился за отца, которого придавило деревом, и за сестру, у которой в
печке слишком быстро вышла болезнь, и о том, чтобы милосердный бог и его святые
из всех алтарей послали ему счастье в жизни, если на то будет их воля.
Когда Антек уже в четвертый раз подряд повторял все свои молитвы, он вдруг
почувствовал, как кто-то наступил ему на ногу и тяжело оперся о его плечо. Он
поднял голову. Протискиваясь сквозь густую толпу, возле него остановилась
войтова, смуглолицая, раскрасневшаяся, запыхавшаяся от быстрой ходьбы. Она была
одета, как крестьянка, но из-под платка, соскользнувшего с плеч, видны были
сорочка из тонкого полотна и нитки янтарных и коралловых бус.
Они посмотрели друг другу в глаза. Она все еще не снимала руки с его
плеча, а он... стоял на коленях, смотрел на нее, как на какое-то чудесное
видение, и не смел пошевелиться, боясь, чтобы оно не исчезло.
В толпе послышался шепот:
- Потеснитесь, кумовья, войтова идет.
Кумовья потеснились, и войтова двинулась дальше, прямо к главному алтарю.
По дороге она как будто споткнулась и снова взглянула на Антека, а его жаром
обдало от этого взгляда. Потом она села на скамейку и принялась читать
молитвенник, время от времени поднимая голову и оглядываясь. А когда при
возношении святых даров наступила гробовая тишина и молящиеся упали ниц, она
закрыла молитвенник и снова повернулась к Антеку, пронизав его огненным
взглядом. На ее цыганское лицо и нитку бус упал из окна сноп света, и мальчику
показалось, что это святая, в присутствии которой люди умолкают и повергаются к
ее ногам.
После обедни народ толпой повалил домой. Войтову окружили писарь, и
учитель, да еще винокур из дальней деревни, и Антеку уже не удалось ее увидеть.
Дома мать подала мальчикам отличную похлебку, заправленную молоком, и
большие пироги с кашей. Но сегодня Антек едва прикоснулся к любимым кушаньям.
После обеда он убежал в горы, растянулся на самой высокой вершине и стал глядеть
на хату войта. Однако видел он оттуда только соломенную крышу и легкий голубой
дымок, медленно поднимавшийся из побеленной трубы. Ему почему-то стало так
тоскливо, что он уткнулся лицом в старую сермягу и заплакал.
Впервые в жизни он осознал свою бедность.
Хата у них была самая убогая во всей деревне, а поле самое плохое. У
матери его было, правда, свое хозяйство, но ей постоянно приходилось наниматься
к чужим, и ходила она чуть ли не в лохмотьях. Его в деревне считали пропащим,
который, неизвестно почему, ест чужой хлеб. А сколько раз его избивали, сколько
раз натравливали на него собак! ..
Ох, как далеко ему было до учителя, до винокура и даже до писаря! Они-то
могли, когда бы им ни вздумалось, приходить к войту и разговаривать с войтовой!
Но Антек о многом и не мечтал. Он жаждал только, чтобы еще хоть раз,
единственный и последний раз в жизни войтова оперлась рукой о его плечо и
посмотрела ему в глаза так, как тогда, в костеле. В этом взгляде ее он увидел
что-то чудесное, как молния, которая раскрывает на миг глубь неба, исполненную
тайн. Если бы кому-нибудь удалось разгадать их, он узнал бы все, что только есть
на этом свете, и стал бы богатым, как король.
Тогда, в костеле, Антек не успел как следует вглядеться в то, что
промелькнуло в глазах войтовой. Он был застигнут врасплох, ослеплен и упустил
счастливый случай. Но если бы она захотела еще раз так посмотреть на него! ..
Ему чудилось, что он увидел промелькнувшее счастье, и он затосковал. В нем
проснулось дремавшее сердце, и от муки оно словно расширилось. Весь мир предстал
теперь перед ним совершенно иным. Долина стала тесной, горы низкими, а небо как
будто опустилось и уже не влекло его к себе, а давило на него. Антек спустился с
горы, точно пьяный: он не помнил, как очутился на берегу Вислы, и, глядя на
бурлящие водовороты, чувствовал, как что-то манит его к ним.
Любовь - он даже не знал еще этого слова - налетела на него, как буря,
разбудила в душе его страх, тоску, изумление... да разве он знал, что еще? ..
С той поры он каждое воскресенье ходил в костел к обедне и с трепетом
ждал, не появится ли войтова, не положит ли опять, как тогда, руку ему на плечо
и не посмотрит ли ему в глаза. Но случайности не повторяются, к тому же внимание
войтовой всецело поглотил теперь винокур, молодой и здоровый мужчина,
приезжавший сюда из дальней деревни... на богослужение.
И вот у Антека явилась счастливая мысль. Он решил вырезать красивый
крестик и подарить его войтовой. Может быть, тогда она посмотрит на него и
излечит от тоски, которая так его грызет.
За их деревней на распутье стоял странный крест. У подножья его обвивала
повилика, немного повыше были изображены лесенка, копье и терновый венец, а
вверху слева к перекладине была пригвождена одна рука спасителя: всю остальную
часть фигуры кто-то украл - верно, для колдовства. Вот этот крест и должен был
послужить Антеку моделью.
Он стругал, переделывал и начинал сызнова вырезать свой крестик, стараясь
сделать его прекрасным и достойным войтовой.
Между тем на деревню обрушилось несчастье. Висла вышла из берегов,
прорвала плотину и уничтожила прибрежные посевы. Для всех это было тяжелым
бедствием, но больше всех пострадала мать Антека, в ее хату пришел голод. Надо
было идти на заработки: стала ходить и она, бедняга, и Войтуся отдала в пастухи.
Но этого все равно не хватало. Антек, не желавший браться за крестьянскую
работу, был для нее теперь поистине обузой.
Старый Анджей, видя их нужду, стал настаивать, чтобы Антек пошел в люди:
- Ты парень смышленый, сильный, насчет ремесла ловкий - ступай в город.
Там чему-нибудь научишься да еще матери будешь помогать, а здесь ты последний
кусок хлеба у нее отнимаешь.
Антек побледнел при мысли, что ему придется покинуть деревню, не
повидавшись хотя бы еще раз с войтовой. Но он понимал, что другого выхода нет, и
только попросил, чтобы ему разрешили пробыть дома еще несколько дней.
С удвоенным рвением принялся он за резьбу, и крестик получился очень
красивый: у подножья была вырезана повилика, повыше - символы муки, а на левой
перекладине - рука спасителя. Но когда он закончил работу, у него не хватило
мужества пойти к войтовой и преподнести ей свой дар.
Мать за это время починила его одежду, взяла в долг у шинкаря Мордки рубль
- сыну на дорогу, позаботилась, чтобы в котомке у него лежали хлеб и сыр, и
наплакалась вдоволь. А Антек все медлил и со дня на день откладывал свои уход.
Это вывело наконец из терпения кума Анджея, и однажды в субботу он вызвал
Антека из хаты и сурово молвил:
- А не пора ли тебе опомниться, парень? Ты что же хочешь, чтобы родная
мать из-за тебя с голоду и от тяжелой работы померла? Ты вон по целым дням
бездельничаешь, а ей ведь не заработать своими старыми руками на себя да на
такого, как ты, верзилу...
Антек поклонился ему в ноги:
- Я бы давно уже ушел, да жаль мне своих покидать.
Однако не сказал, кого ему больше всего было жаль.
- Ого! - воскликнул Анджей. - Грудной ты ребенок, что ли, без матери
прожить не можешь? Парень ты хороший, слов нет, но такой лентяй, - что рад бы до
седых волос у матери на шее сидеть. Вот что я тебе скажу: завтра воскресенье, мы
все будем свободны и проводим тебя. Стало быть, после обедни поешь - и в путьдорогу.
Нечего тут тебе сидеть сложа руки. Ты лучше меня знаешь, что я верно
говорю.
Антеку пришлось смириться, и, вернувшись в хату, он сказал, что завтра
уйдет в люди - искать работу и учиться. Бедная мать, глотая слезы, стала
собирать его в дорогу. Она дала ему старую котомку, единственную в хате, и
холщовый мешок. В котомку она положила кое-что из еды, а в мешок - напильники,
молоток, долото и другие инструменты, которыми Антек в течение стольких лет
вырезывал игрушки.
Наступила ночь. Антек улегся на жесткой лавке, но не мог уснуть. Приподняв
голову, он глядел на догоравшие угли, прислушивался к отдаленному лаю собак и
наполнявшему хату пенью сверчка, который стрекотал над ним так, как стрекочут
кузнечики над заброшенной могилой его маленькой сестры Розалии.
Вдруг он услышал какой-то шорох в углу. Это мать его тоже не могла уснуть
и тихонько всхлипывала...
Антек укрылся с головой сермягой.
Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко. Мать, видно, давно поднялась
и дрожащими руками ставила горшки в печку.
Потом все вместе сели за стол завтракать и, перекусив, отправились в
костел.
У Антека на груди под сермягой был спрятан крестик. Он поминутно ощупывал
его, беспокойно оглядываясь, не идет ли войтова, и с тревогой обдумывая, как же
вручить ей подарок.
Войтовой в костеле не было. Антек, стоя на коленях, машинально произносил
слова молитвы, но, что он говорил, не понимал... Звуки органа, пение молящихся,
звон колокольчиков и собственные страдания слились в душе его в одну неистовую
бурю. Ему казалось, мир сотрясется до основания в ту минуту, когда он покинет
эту деревню, этот костел и всех, кого он любил.
Но в мире все было спокойно, только сердце его разрывалось от горя.
Вдруг орган затих, и люди склонили головы. Антек очнулся и поглядел
вокруг. Как тогда, так и сейчас, подняли святые дары, и, как тогда, на скамье
перед главным алтарем сидела войтова.
Антек рванулся; протискиваясь сквозь густую толпу, он пополз на коленях к
скамье войтовой и наконец очутился у ее ног. Сунув руку за пазуху, он достал
крестик. Но мужество оставило его, голос пресекся, и он не мог вымолвить ни
слова. Тогда, не решаясь отдать крестик той, для которой он вырезывал его целых
два месяца, он повесил свое изделье на гвоздик, вбитый в стену, рядом с скамьей.
В эту минуту вместе с деревянным крестиком он принес в жертву богу и свою тайную
любовь, и свое неверное будущее.
Войтова услышала шорох и, так же как тогда, с любопытством посмотрела на
Антека. Но он ничего не видел: слезы застилали ему глаза.
После обедни мать вернулась домой с обоими сыновьями. Не успели они поесть
картофельную похлебку и немного клецек, как явился кум Анджей и, поздоровавшись,
сказал:
- Ну, Антек, собирайся! Кому в путь, тому пора.
Антек подпоясался ремнем, закинул мешок с инструментами на одно плечо, а
котомку на другое. Когда все уже были готовы отправиться в путь, Антек опустился
на колени, перекрестился и поцеловал глиняный пол в своей хате, как целуют пол в
костеле. Потом мать взяла его за одну руку, брат Войтусь за другую, и, как
жениха к венцу, повели его эти два самых близких ему существа к порогу жизни.
Старый Анджей плелся за ними.
- Вот тебе рубль, Антек, - сказала мать, сунув в руку сыну тряпицу с
медяками. - Не покупай, родной, на эти деньги ножик или другое что для резьбы, а
спрячь их про черный день, когда нечего будет есть. А если заработаешь когда
какие деньги, отдай их на обедню ради благословения господня.
И так они медленно шли оврагом под гору, пока деревня не скрылась у них из
глаз, - только из корчмы еще долетали тихие звуки скрипки и звон бубна с
колокольчиками. Потом и это затихло; они дошли до холма.
- Ну, пора возвращаться, - сказал Анджей. - А ты, паренек, все иди и иди
по этой дороге и спрашивай, где город. Тебе не в деревне надо жить, а в городе,
где люди привычней к молотку, чем к пахоте.
Но вдова попросила, рыдая:
- Кум Анджей, проводим его до распятья, там хоть можно благословить его. -
А потом стала причитать: - И где это слыхано, чтобы родная мать дитя свое на
погибель вела? Уходили, правда, от нас парни в солдаты, да то по принуждению. Но
чтобы по доброй воле кто уходил из деревни, где на свет народился и в святой
земле упокоиться должен, - никогда такого не бывало! Ох, доля ты моя, доля! Вот
уж третьего я из своей хаты провожаю, а сама все живу на свете! .. А деньги ты
спрятал, сынок?
- Спрятал, мамуся!
Дошли до распятья и начали прощаться.
- Кум Анджей, - сказала вдова сквозь слезы, - вы столько видели на своем
веку, в общине состоите: благословите сироту... да как следует, чтобы господь не
оставил его своей милостью.
Анджей поглядел в землю, припомнил слова молитвы за странствующих, снял
шапку и положил ее к подножью распятья, потом воздел руки к небу и, когда вдова
и оба ее сына опустились на колени, начал:
- О святый боже, отец наш, изведший народ свой из земли Египетской и из
дома неволи, дающий пропитание всякому творению и показывающий птицам небесным
путь к старым гнездам, будь милостив к этому убогому и сирому страннику! Сохрани
его в опасности, исцели в болезни, голодного накорми и спаси от бед. Боже, будь
милостив к нему, как ты был милостив к Товию и Иосифу. Будь ему отцом и матерью.
Дай ему в спутники ангелов своих, когда же он исполнит то, что задумал сделать,
возврати его благополучно в нашу деревню, в родной дом.
Так молился крестьянин в храме, где благоухали полевые травы, пели птицы,
где у ног их, извиваясь, сверкала Висла, а над ними широко раскрывал объятья
старый крест.
Антек поклонился до земли матери, потом Анджею, поцеловал брата и пустился
в путь.
Но не успел он пройти несколько шагов, как вдова крикнула ему вслед:
- Антек! ..
- Что, мамуся?
- Если тебе там будет плохо, у чужих, возвращайся к нам... Благослови тебя
бог! ..
- Оставайтесь с богом! - ответил Антек.
Он прошел еще немного, и снова его окликнула опечаленная мать:
- Антек! .. Антек! ..
- Что, мамуся! - спросил он. Голос его доносился уже слабее.
- Не забывай нас, сыночек! Благослови тебя бог!
- Оставайтесь с богом!
И он шел, шел, шел, как тот парень, что собрался в путь, чтобы отнять у
дьявола письменное обязательство отдать ему после смерти свою душу, и, наконец,
исчез за пригорком. По полю разносился плач горевавшей матери.
К вечеру небо заволокло тучами и пошел мелкий дождик. Но тучи были редкие,
и сквозь них пробивались лучи заходящего солнца. Казалось, над серым полем и
вязкой глинистой дорогой высится золотой свод, затянутый траурным крепом.
По этому серому безлюдному полю, где не было ни одного деревца, по вязкой
дороге медленно брел усталый мальчик в старой сермяге, с котомкой и мешком за
спиной.
Ему казалось, что в этом глубоком безмолвии дождевые капли напевают
знакомую заунывную песню:
Лесом бродит и долиной
Парень с песней соловьиной.
Песней гонит он тоску,
Ветер вторит пареньку...
Быть может, вы встретите когда-нибудь деревенского паренька, бредущего в
поисках работы и таких знаний, которых он не мог найти у себя в деревне. В
глазах его вы увидите как бы отблеск неба, отражающегося в тихой водной глади, в
мыслях его найдете простодушную ясность, а в сердце - тайную и почти
неосознанную любовь.
Подайте этому мальчику руку помощи. Это наш меньшой брат - Антек; в родной
деревне ему уже стало тесно, и он ушел в широкий мир, отдавшись на милость божью
и добрых людей.
ПРИМЕЧАНИЯ
АНТЕК
Впервые опубликован в 1881 году. Рассказ перекликается с новеллой Генрика
Сенкевича "Янко-музыкант". Прус и в своих статьях неоднократно писал о
талантливости людей из народа. "Кто отгадает, сколько Ньютонов, Стефенсонов и
Микеланджедо кроется под сермягами и отрепьями? Кто сосчитает эти колоссальные
умы, которые, не имея научного фундамента, пропадают? "
Стр. 593. Идет "под елку" - то есть в кабак, так как в старину над входом
в кабак выставляли вместо вывески еловые или сосновые ветки.
* Доктор философии в провинции
Пан Диоген Файташко, которого в небольшом, но избранном кружке интимных
друзей называли просто Дынцек или Файтусь, провел все утро в меланхолическом
разглядывании своих длинных и тонких нижних конечностей. Сегодня он пребывал в
мрачном настроении в значительной мере под впечатлением сна. Ему приснилось, что
вследствие вчерашнего ужина у него завелись трихины, а вследствие заражения
этими трихинами ему пришлось по предписанию молодого врача по имени Коцек выпить
целую бутыль неочищенного керосина, и, наконец, что вследствие обеих
вышеприведенных причин он, пан Диоген Файташко, краса и гордость уезда, один из
столпов провинциальной отечественной литературы, вынужден был лечь, или, вернее,
его перенесли с продавленного, но еще довольно мягкого матраца, на жесткий и
грязный анатомический стол местного врачебного управления.
- Брр! .. Что за мысль! ..
Пан Диоген был слишком передовым человеком, чтобы верить снам; к
несчастью, он верил в свою собственную философскую систему, основой которой,
между прочим, была аксиома, что идея (субстанция, в миллион раз более невесомая,
чем водород) может под воздействием сильной воли выкристаллизоваться во внешний
или внутренний факт. Так, например, пан Диоген отроду не бывал в Берлине, но он
уже лет десять лелеял мысль о своем пребывании в Берлине, и в конце концов мысль
эта настолько выкристаллизовалась в нем, что об улицах, дворцах и площадях, а
главное - о Берлинском университете он говорил как о предметах, которые видел
собственными глазами и трогал собственными руками. Зная об этом, пан Диоген имел
основание опасаться, как бы его - впрочем, довольно неясные - мысли о трихинах
не выкристаллизовались в настоящие трихины или в какое-нибудь иное явление,
неблагоприятное и для него самого, и для остального человечества.
Долгие, мрачные размышления Диогена то о паразитах вообще и о паразитах
кишечных в частности, то о пагубном действии этих последних непосредственно на
некоторые индивидуумы и косвенным образом на ход мировых событий прервал
нетерпеливый, но почтительный стук в дверь, которая на возглас хозяина: "Entrez!
"*- открылась, пропустив маленькую, но с ног до головы элегантную фигуру пана
Каэтана Дрындульского.
*Войдите! (франц.)
- Привет, почтение и уважение! - затараторил гость. - Ой-ой-ой, соня
какой! (С самого восхода солнца я в поэтическом настроении.) Одиннадцатый час
идет, а он с постели не встает! .. (У меня всегда стихов полон рот.) Должно
быть, вчера вы долго занимались и потому сегодня так заспались. (Эта способность
легко рифмовать иногда меня самого беспокоит.) А я с утра, как встал, для вас
новости собирал и столько сообщить спешу, что, просто едва дышу... (И еще
"Еженедельник" говорит, что я не поэт! Ха! ..)
Говоря это, гость метался по всей комнате, точно пол был утыкан булавками,
и ежился в своем пиджаке так, как будто ему насыпали за ворот раскаленных углей.
Тем временем сохранявший серьезность Диоген схватился обеими руками за край
кровати и, упершись в потертый коврик пяткой левой ноги, бездумно рассматривал
свои высохшие пальцы.
Непоседливый Дрындул
...Закладка в соц.сетях
