Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...нувшись клубком, остался лежать у ног Тимофеевны, а та от растерянности
всплеснула
руками.
- Что за ребенок! Да где ты его откопала? Да ты посмотри на себя, вся в
царапинах...
- Няня, дай ему молочка, - попросила Ксеня, присев рядом с ежиком. - Он
молочка
хочет...
- Молока? А ты откуда знаешь?..
- Мама книжку читала. - Ксеня не отрывала глаз от ежика.
- Ну, раз в книжке... - Тимофеевна вздохнула, принесла молока в блюдечке,
поставила
его рядом с ежом. - А теперь давай от него отойдем, - сказала она тихо, - он и
развернется,
может.
- Он же нас не видит, - запротестовала Ксеня.
- Зато слышит, - сказала Тимофеевна и тихонько отвела девочку в сторону;
обе долго
были заняты ежом, Тимофеевне едва удалось Ксеню уговорить отпустить его, сказав,
что ежик
тоже мама и ее ждут голодные маленькие ежата, а если их мама не придет, то они
помрут с
голоду. У Ксени сделались большие, неподвижные глаза, и она до самого обеда была
необычно
молчаливой, легла отдыхать послушно и, едва попрощавшись с Тимофеевной,
повернулась на
другой бок и закрыла глаза.
- Ну, поспи, поспи, Ксепюшка, - сказала Тимофеевна и, сделав необходимые
дела, тоже
решила немного полежать. Прибрала волосы, задернула от солнца занавески на
окнах, шлепая
мягкими войлочными туфлями, еще раз прошла в комнату к девочке, прислушалась и
вернулась
к себе, оставив, как всегда, дверь открытой. Брюханов, как обещал, к обеду не
приехал,
вспомнила она, уже засыпая, и тотчас испуганно подхватилась и села, ворочая
тяжелой
головой, Сердце неровно билось и ныло. Нащупав ногами туфли, Тимофеевна неслышно
прокралась в комнату Ксени и остановилась у кровати девочки. Натянув на голову
одеяло,
чтобы ее не было слышно, свернувшись под ним маленьким клубочком, Ксеня,
захлебываясь,
по-щенячьи тоненько плакала. Сердце у Тимофеевны подскочило к самому горлу и
глухо
оборвалось.
- Ксеня, Ксеня... - шепотом, превозмогая себя, позвала она, но девочка не
отозвалась,
хотя плач и прекратился.
- Ксеня, Ксеня, - опять тихо позвала Тимофеевна и осторожно приподняла край
одеяла.
Она увидела крепко зажмуренные глаза, дрожавшие от напряжения ресницы,
размазанные по
щекам слезы.
- Да ты же не спишь, Ксенюшка, милая моя ягодка? - растерянно сказала
Тимофеевна. - За что же ты со мной-то так? В чем я-то перед тобой виноватая? -
Тимофеевна
всхлипнула, готовая от жалости в свою очередь разреветься.
Ксеня в этот момент открыла глаза и по-взрослому пристально посмотрела на
Тимофеевну.
- Господи помилуй, - перекрестила ее с невольным страхом Тимофеевна. - Ты
чего
это так смотришь?
- Сейчас маму видела, - сказала Ксеня тихо и спокойно и замолчала.
- Как, детка, во сне, что ль, пригрезилось-то?
- Не знаю... Поглядела в окно, а она стоит. - Ксеня моргнула. - Я
испугалась - и в
постель... А потом...
- Ну а потом? - со страхом переспросила Тимофеевна, устав ждать.
- А потом? Потом я глянула... никого нет. Но она была и опять ушла... Я
плакать
стала... Няня, с тобой хочу... боюсь... ой, боюсь... страшно...
- Господи, детка, да я... милая ты моя... Ничего ты и не видела, так... во
сне
привиделось... - бессвязно бормотала Тимофеевна, подхватывая сильными еще руками
девочку из кроватки и прижимая ее к себе. - Да ты что, милая? Во сне так бывает,
ты не
бойся... и мама к тебе придет... ушла, потом возьмет и придет... всегда так
бывает, если ушел
кто, обязательно назад вернется... Придет, придет... ты только спи... спи,
родная моя, спи...
Тимофеевна прошлепала толстыми ногами к своей постели, осторожно опустила
девочку,
пристроилась рядом.
- Ты спи, спи, - говорила она шепотом, слегка, еле слышно поглаживая Ксеню
по
шелковистой головке. - Закрой глазки и спи себе... Поспишь немножко... А мама,
она уже
идет, спешит к тебе, ой, как спешит... Ты только спи... спи, родная моя,
горькая, спи...
- Идет? - уже в полусне спросила девочка.
- Идет, идет, - заверила ее Тимофеевна. - Еще как... Прямо как по ветру
летит...
распустила все перышки, все крылышки, чтоб легче было, и летит... знай себе
летит...
Она поспешно зажала рот себе ладонью, потому что не могла больше говорить.
Такой
ясный, такой беспощадный свет прихлынул ей в душу, что она задохнулась и
затихла; эту
теплившуюся возле нее жизнь можно было искалечить одним лишним дуновением, одним
неловким, неосторожным, обидным словом. И единственной твердью в этой неравной
борьбе
была она, неграмотная старуха, а все остальные были заняты своими, на их взгляд,
высокими и
необходимыми делами, хотя самое необходимое было вот здесь, с ней рядом, и это
она знала.
"Эх, чтоб вас..." - выругалась мысленно Тимофеевна, но тут же испуганно
вжалась
головой в подушку; густой майский полдень в ответ вновь громыхнул накатывающейся
издалека грозой, и Тимофеевна, томимая каким-то предчувствием, осторожно, чтобы
не
потревожить задремавшую, кажется, девочку, встала и вышла. Яркий солнечный свет
ударил ей
в глаза, в саду, омытом недавним дождем, еще не просохло, солнце, отражаясь в
повисших на
листьях каплях, дробилось, играло по всему саду; Тимофеевна присмотрелась,
ахнула; яркая,
многоцветная радуга перечеркивала небо широкой полосой, а с запада опять росла,
бухла
грозовая туча, и Тимофеевна слышала ее веселый отдаленный грохот. "Красота-то,
красота
какая дивная, - с радостным теснением в груди подумала Тимофеевна, забыв обо
всем на
свете. - Вот так бы взглянуть еще раз напоследок... и лучше ничего и не надо..."
Почувствовав какое-то движение воздуха, Тимофеевна быстро оглянулась и
увидела, что
дверь из комнаты на террасу распахнута и Ксеня в одних трусишках, с нетерпеливорадостным
выражением лица стоит на пороге, сжав кулачки и изо всех сил прижимая их к
груди.
Тимофеевна потом долго не могла забыть недетское, поразившее ее выражение лица
девочки; в
первую минуту Тимофеевна не нашлась что сказать и боязливо присела перед
девочкой.
- Ты, Ксенюшка, спать не хочешь? - спросила опа, чувствуя непривычную
сухость во
рту.
- Мама пришла, - повторила девочка по-взрослому твердо и тихо, словно
боялась, что
ее услышит кто-то посторонний, добавила: - Я ее видела...
- Горе ты мое, Ксенюшка... да я ж тебе говорила...
Ксеня прошла мимо Тимофеевны на крыльцо; Тимофеевна заторопилась следом.
- Ну, пойдем, пойдем, - бормотала опа. - Сама увидишь, никого тут нет, а
мама на
работе... а вот как кончит она лечить таких старух, как я... вот тогда и
приедет...
Они пошли вокруг дома, и едва Тимофеевна повернула за угол, ноги у нее
подломились и
она схватилась за степу, чтобы удержаться. "Батюшки, святые угодники", -
прошептала
Тимофеевна, пе отрываясь от Аленки, сидевшей на скамье под кустом белой сирени.
Но Аленка
ничего, кроме дочери, не видела, она даже не могла встать, и Ксеня с каким-то
недоумением и
неверием тоже смотрела на нее сумрачными брюхановскими глазами, и у самой Аленки
было
непривычно серое, погасшее лицо.
- Ксеня... Ксеня... - неслышно шевельнула она губами, и этого было
достаточно,
чтобы рухнул последний барьер.
С отчаянно-пронзительным криком: "Мамочка! Мамочка!" - Ксеня бросилась к
ней, и
Аленка схватила ее на руки и, вся дрожа, прижала, притиснула к себе, жадно целуя
в голову,
узнавая единственно родной, незабываемый запах волос дочери.
- Мама! мама! мамочка! - бессвязно твердила Ксеня, крепко обхватив ее шею
ручонками, - Не плачь! не плачь! мамочка, не плачь! - просила она. - У нас ежик
в саду
есть... я тебе покажу, я поймаю... мамочка...
Как всегда в таких случаях, Тимофеевна бестолково топталась рядом, что-то
невпопад
говорила, наконец успокоенпо утерла глаза концом платка.
- Вот и хорошо, вот и ладно, Тихон Иваныч обещался подъехать к обеду, я и
пельменей
наделала, все опять вместо будем...
Сказала и осеклась, даже испуганно прихватила рот ладонью, но слово уже
вылетело.
Аленка, еще раз поцеловав дочь, усадила ее рядом с собой, достала из сумки
рыжего
плюшевого зайца.
- Это тебе, Ксеня...
- Ой, а у меня уже есть один... большой зайка! А этого я с ним вместе
посажу, им скучно
не будет, - сказала Ксеня и с детской непосредственностью и порывистостью
умчалась.
- Прости Тимофеевна. - Аленка с какой-то невнятной неестественной улыбкой
подняла
голову. - Подвела я тебя... не могла я больше... Ты как-нибудь отвлеки девочку,
пожалуйста,
я уйду... Вот, удержаться не смогла, хоть увидеть ее на минуту... Ты что-нибудь
придумай...
- Куда же это ты пойдешь? - грубовато оборвала ее пришедшая в себя
Тимофеевна. -
От собственного ребенка, а?
- Тимофеевна, ты же знаешь, я не могу, чтобы меня застал здесь Тихон...
- Не могу! не могу! - все решительнее наступала на нее Тимофеевна. - Мать
ради
своего ребенка все может. Это все у вас от учености. Гордость друг перед другом
показываете,
а жизни нет.
- Тише, Тимофеевна! А вдруг он сейчас придет?
- Ну, так что ж? - неодобрительно нахмурилась Тимофеевна. - Пусть приедет!
Не он
же рожал, ты! Он мужик, ему что! А ты мать, пусть он боится. Видано ли дело,
ребенок при
живой матери с отцом сирота. Жить надо по правде, вот что я тебе скажу, хочешь -
сердись,
хочешь - нет... - начала было Тимофеевна, но в это время из-за угла стремительно
вырвалась
Ксеня, волоча в каждой руке по плюшевому зайцу.
- Мама! Мамочка! Я тебя познакомлю! - закричала она еще издали. - Это Белый
Хвостик, а этого мы назовем...
Поднявшись, Аленка быстро пошла навстречу дочери; Тимофеевна, переживая
прерванный разговор, неодобрительно поджала губы.
Ветер прошел по саду, гроза, совершив свой круг, откатывалась все дальше,
еще и еще раз
смывая на своем пути и след зверя, и след человека. Так было нужно, чтобы
каждому живому
творению достался незанятый простор.
И Аленка подхватила Ксеню на руки, радостную, визжащую от счастья, легко и
высоко
подняла и, глядя снизу вверх на нее, прошептала:
- Родная моя, как я хочу тебе счастья.
Звездный порог
1
Необъятна река времен, и у нее свои законы, законы вечности, их не понять
человеку, так
же как вечность несовместима с краткостью вспышки человеческой жизни, этой
слабой, живой
искрой, яростно, пусть мгновенно исчезающей; но из этих мгновенных, ничтожно
слабых
вспышек уже выстроилась неразнимаемая цепь, уходящая назад, во мрак времен, и,
бесстрашно
нацеленная дальнейшим своим восхождением в неизведанность будущего. Но где, где,
в какой
точке отсчета, возникла возможность говорить о смысле жизни вообще и о том, как
человек
подошел к богу? И эта непреоборимая страсть отдавать, отдавать больше, чем
имеешь,
отдавать, чтобы остаться, чтобы не унести с собой чего-то самого главного,
успеть выразить
себя?
Николай еще больше сузил глаза, влажный асфальт с бешеным шипением
втягивался под
колеса машины, и ему начинало казаться, что это непрерывное, сумасшедшее
движение уже не
остановить, и что сам он всего лишь невесомая, нематериальная частица этого
движения, и что
жизнь только и состоит из этого вот стремительно распадающегося полета в никуда,
просто
лететь - и все. Только в этом движении есть и цель, и смысл...
Стараясь не думать ни о чем больше, Николай не разрешал себе
сосредоточиваться на
чем-либо ином. Почему-то именно сегодня, когда ему исполнилось тридцать шесть
лет и он
удрал от друзей, от Тани, ему просто хотелось сейчас быть и ничего больше,
осторожно и
глубоко вдыхать свежий ночной воздух, рвущийся сквозь неплотно прикрытые щитки,
просто
чтобы в глазах непрерывно неслась эта звездная полоса и не было бы никаких
больше
сложностей, никаких задач. Нестись, и не все ли равно, куда и зачем, лишь бы
ощущать этот
упругий, со свистом ложащийся под колеса машины асфальт и все, все, все забыть!
Мелькнула какая-то рощица, мимо, мимо; проскользнул назад мост через реку,
свет фар
встречной машины безжалостно ударил по глазам, ослепил, потому что Николай не
захотел
хоть как-либо защитить их... Мимо, мимо... остановка, кажется, автобусная
остановка,
примитивный навесик на каменных столбах и чья-то выхваченная светом фар отчаянно
молящая о помощи рука... Женская рука. Насильственный визг тормозов проник в
мозг,
заставил сжать зубы; девушка в легком платье, словно струящемся по телу от
ветра, стояла
почти у самого бампера машины, она еще не успела опустить руку. Николай резко
рванул
дверцу, выскочил.
- Вы с ума сошли, кто ж добровольно бросается под колеса?
- Помогите, - перебила она, не обращая внимания на его сердитый,
раздраженный
тон. - Он тут, всего с полкилометра... Помогите!
- Кто он? В чем помочь?
- Он, Вася... Понимаете, мы думали успеть на последний автобус, бежали...
какой-то
приступ... он не может идти, я пыталась его тянуть, но...
- Садитесь...
- Что?
- Садитесь в машину и показывайте дорогу, - сердито сказал Николай, шагнув
к ней и
насильно опустив ее руку; кожа была прохладная, и Николай почувствовал, что
девушка
мелко-мелко дрожит. Он достал с заднего сиденья пиджак, накинул его на плечи
девушке и
усадил ее в машину.
- Как я замерзла, - пожаловалась опа. - Двое перед вами проскочили мимо,
даже ходу
не замедлили...
- Вероятно, торопились, - сказал Николай, присматриваясь к ее тонкому
профилю: в
полумраке влажно и благодарно поблескивали глаза.
- А я готова была под колеса броситься, - сказала она. - Туда, туда, -
махнула она
рукой на еле различимый, узкий, срывающийся в сплошную темень отвод проселочной
дороги. - Скорей, пожалуйста, скорей...
Все остальное было для Николая одним стремительно мелькнувшим куда-то в
безвестность мгновением. И то, как он втащил в машину тяжелого белокурого парня
с мутными
от боли глазами, и то, как они по указаниям девушки куда-то мчались, и то, как
он потом стоял
во дворе районной больнички и жадно курил, чего-то ожидая. Девушка выбежала из
ярко
освещенного квадрата двери, кинулась к нему и мягко ткнулась прохладными губами
в щеку.
- Успели, успели, - сказала она задыхающимся от счастья голосом. - Спасибо
вам...
- Ну, я поеду, - сказал Николай, бросая окурок. - До свидания, привет
вашему парню.
Он взглянул на часы и поразился - шел всего лишь первый час, - и Николай,
рывком
открывая дверцу машины и затем захлопывая ее, точно знал, что случилось в этот
пролетевший
уже вечер и почему он с успокаивающей улыбкой, обещающей тотчас вернуться,
кивнул всем и
вышел, а затем, не помня себя, кинулся в машину и, вырвавшись из запутанных улиц
города на
открытое, стремительно широкое шоссе, подавшись вперед, выжимая из машины все,
на что
она была способна, и чувствуя, как тугие встречные потоки воздуха едва не
поднимают
машину, помчался. Этот Борька, эта блестящая пустельга, но ведь при всей своей
бесспорной
творческой импотенции ловок и умеет пустить пыль в глаза, с ползункового
возраста на
паркетах скользил, впитывал отголоски ученых битв. Наверняка у Тани еще не
разошлись
сейчас, завтра воскресенье, самого хозяина нет, а Борька Грачевский...
Девушка у крыльца, махая рукой, что-то кричала, Николай высунулся из
кабины.
- Имя, как вас звать? - разобрал он ее взволнованный, радостный голос - В
газету хоть
напишу! Звать, звать как?
- Милая ты моя, - сказал Николай, смеясь, - в газету... Обязательно напиши!
Попрощавшись с ней взмахом руки, он рывком бросил машину вперед, и снова
неумолчно
зазвенела с непрерывным, долгим стоном, запела под колесами дорога, и свет фар с
ревом
рассекал сгустившуюся ночь. И Николай, раздирая пространство, мельком, как о
ком-то
постороннем, отчетливо и холодно подумал, что малейшая оплошность, малейший
просчет или
случайность - и от него ничего не останется, одна лишь сплющенная в железе
липкая масса,
но он также знал, что этого не будет, что этому еще не настал срок. И при всей
горячности, при
всем своем нетерпении вновь оказаться там, откуда он с таким чувством
освобождения
вырвался три часа назад, он был сейчас необычайно собран, расчетлив и точен; он
лишь
подумал, что вот после института промелькнуло много лет, с ним уже с довольно
уважительной
резвостью здороваются академики, а сам он все никак не может заставить себя
стать разумнее и
спокойнее, все ему кажется, что он чего-то не успеет, чего-то важного в спешке
не заметит и
проскочит мимо, и оттого он все время куда-то мчится, не дает себе передышки,
чтобы
оглянуться назад. И у матери с отцом уже лет десять не был, а оправдаться даже
при желании
трудно.
Машин на шоссе было мало, но с приближением Москвы Николаю пришлось
сбросить
скорость. Ночная утихомиренность огромного бессонного города отрезвила его, и,
уже
несколько успокоенный, чувствуя усталость, он остановился у массивного подъезда
и сразу,
взглянув наверх, увидел, что знакомые окна на пятом этаже ярко светятся. На
какое-то
мгновение предательская мысль поехать домой спать задержала его, но в следующее
мгповение
он уже бежал, перепрыгивая через две-три ступеньки, и, едва остановившись,
позвонил.
Сдерживая бешеное желание застучать в дверь кулаками, достал папиросы,
закурил; дверь
распахнулась, и он увидел смеющееся, оживленное лицо Тани, которое как-то
особенно
мужественно замыкали квадратные плечи Грачевского.
- Николай Захарович? - удивилась Таня. - Заходите, заходите, мы вас,
признаться, уже
не ожидали. Сорвался, никому ничего не сказал...
- Простите, - Николай несколько театрально развел руками. - Как-то не
пришло в
голову, что могу оказаться лишним...
Он улыбнулся, вздохнул и точас хотел бежать вниз по лестнице, но Таня,
караулившая
каждое его движение, мгновенно вцепилась ему в рукав, засмеялась, испуганно
оглянувшись па
темные высокие двери соседних квартир, задавила смех.
- Заходите же, заходите, - прошептала она. - Ох, будет мне завтра от
соседей...
Втянув Николая через порог, она осторожпо прикрыла дверь и повела гостей в
комнату,
но не выдержала, тут же оглянулась.
- Только вы уехали, Николай Захарович, папа из Лондона позвонил, - сказала
она. -
Вас спрашивал, удивился, когда я сказала, что вас нет...
- Правильно удивился, все верно, - согласился Николай. - Как его доклад?
Ничего не
сообщил?
- Вы же знаете папу, - улыбнулась Таня. - У него всегда все только
нормально.
- Да, я это знаю. - Николай но отрывая глаз от ее лица, словно пытался
понять, не
ошибся ли он в том главном, что заставило его так гнать машину, когда он решил
уже не
возвращаться, и это было настолько неожиданно для всех и прежде всего для него
самого, что
Грачевский присвистнул про себя: "Ого!", а Таня растерялась, но, поймав краем
глаза
понимающую усмешку Грачевского, вспыхнула.
- Николай Захарович, правда ли, - сказала она быстро, - вот Борис
Викторович только
что говорил... правда ли, что у вас мертвая хватка? Что в деле вы беспощадный,
жестокий
человек? Вы ведь друзья?
- Таня? - подал укоризненный голос Грачевский. - Но это же был разговор...
- Конфиденциальный? - иронически перебил его Николай. - Или доверительный?
Совершеннейшая правда, Таня! Скажи мне, кто ты, и я скажу, кто твой друг... Я -
за деловые
отношения, Таня, во всем, что касается работы. Лучшей гарантией дружбы, Таня, в
наши дни
является договор... скрепленный печатью... Что ты все усмехаешься, Грачевский?
Разве я
неправильно говорю?
- Валяй, валяй, Николя, раз уж на тебя сегодня накатило. Не обращайте
внимания, Таня,
с ним это бывает.
- Да, друзья мои, зло необходимо в мире, - задумчиво произнес Николай, попрежнему
не глядя на Грачевского. - Вот я сейчас как никогда ощущаю его необходимость,
потому что
мне хочется стереть в порошок какой-нибудь город и посмотреть, что из этого
будет.
- Ни черта тебе не хочется, ни черта ты не ощущаешь! - разозлился, не
выдержав,
Грачевский.
- А ты-то что за пророк? - мрачно уставился на Грачевского Николай.
- Ребята, ребята! - заволновалась Таня; Николай остановил ее, слегка
коснувшись
плеча.
- Ну-у, я пошел, - церемонно поклонился Грачевский, - тут уже переходят на
личности... Я пошел спать, Таня, не бойтесь, этот псих социально не опасен.
- Подожди, выйдем вместе...
Грачевский поцеловал руку Тане, смеясь, она в это время что-то ему
говорила, и вышел на
лестничную площадку.
- Валяй, Николя, жду, только не очень долго.
Николай, прощаясь, ничего не сказал Тане, только глаза его расширились,
засияв, вобрали
ее всю; у нее закружилась голова, и, когда она опомнилась, на площадке никого
уже не было.
Глухо, отчаянно билось сердце. Таня сунулась в один, другой угол огромной,
наполненной
звенящей тишиной квартиры, упала на диван и, глядя вверх блестящими, мокрыми от
слез
глазами, счастливо засмеялась. Нет, нет, нет, сказала она, пытаясь унять сердце
и успокоиться.
Это невозможно, он серьезный, большой человек, а я? Кто я? Нет, это от ночи, от
этой
страшной луны...
Таня испуганно вскочила, подошла к высокому итальянскому окну и уставилась
на
сияющую прямо ей в лицо луну; она крепко зажмурилась в ее бесстрастном холодном
сиянии.
Ей представилась длинная-длинная, утомительная лунная дорога, она увидела него,
уходящего
по этой дороге все дальше и дальше; уходя, он поднимался все выше и выше, и от
сладкой,
нежной муки у нее сжало сердце. Уходит, уходит!
Она задавила готовый прорваться крик, стиснула виски ладонями, чувствуя,
что кровь
отлила от лица.
В это время Николай и Грачевский действительно шли посередине совершенно
пустынной улицы, шли плечо в плечо, не говоря ни слова, и это молчание было
тягостно обоим.
Николай внезапно остановился и, круто повернув, зашагал обратно.
- Ну, опять, - недовольно пробормотал Грачевский.
- А-а, отстань, - через плечо бросил Николай. - У меня машина, я совсем
забыл.
Хочешь, подвезу? - предложил он.
- Ну тебя к черту, - махнул рукой Грачевский, холодно вспыхнула блестящая
запонка. - Ты ведь любишь под красный свет нырять. Псих! Разобьешь... и себя
ради такого
случая не пожалеешь! Поезжай!
- Правильно, Грачевский, молодец! - одобрительно кивнул Николай. - Разобью!
Иди
спать, великий человек! Иди... не рискуй!
Он ускорил шаги, по почти тотчас же услышал тяжелое дыхание за спиной:
Грачевский
догонял. В следующую минуту он схватил Николая за плечо, резко рванул к себе.
- Дальше так нельзя, - сказал он, сдерживая дыхание. - Давай поговорим. Как
говорят
французы...
- Ты отлично знаешь, Грачевский, что я кроме русского в случае крайней
необходимости
говорю только на английском, и притом отвратительно.
- Ну, английский - это язык торгашей, - поморщился Грачевский; Николай едва
сдержался, чтобы не ударить его, зная, что тот этого только и ждет; и в сознании
мгновенно
встала уморительная картина: два взрослых гидальго дерутся, как в старом
испанском романе,
посредине пустынной улицы, под луной, а из окна пятого этажа за этим
романтическим
поединком наблюдает девушка и, может быть, ахает и восторгается.
- Что тебе нужно? - спросил Николай, резким движением освобождая плечо от
руки
Грачевского.
- Я ее люблю...
- И что дальше?
- А дальше, Дерюгин, дальше ты... блестящий ум... счастливчик... конечно,
вскружишь
девчонке голову... Я ее люблю. Почему ты не скажешь ей честно, что валяешь
дурака и
морочишь ей голову...
- Это не тема для дискуссии среди ночи, - резко оборвал Николай. - И потом,
меня не
интересуют твои чувства к ней.
- Дерюгин, почему ты все время стараешься меня унизить? - спросил
Грачевский. -
Какое ты имеешь право? Подожди, подожди, нечего разыгрывать изумление. Только и
слышишь: Дерюгин! Дерюгин! Криогеника... талантлив... подает надежды...
блестящий ум!
Только это и слышишь кругом...
- Грачевский, если не обидишься...
- Не обижусь, валяй!
- Заметь, Грачевский, в ритме текущего дня мирно топают одни обыватели,
завтра для
них - отвлеченное понятие, сплошной темный лес... Заметь, Грачевский, мы с тобой
едва-едва
укладываемся в график текущего дня. И больше ничего не успеваем из себя выжать.
Ни-че-го!
А день... текущий... вот он, уже наступил, нужно хоть немного поспать...
- Вот видишь, ты опять! - почти крикнул Грачевский. - Ты опять все свел к
трёпу...
Хватит паясничать! Давай поговорим серьезно!
- Грачевский, ну, пойми, ну, глупо вдруг посреди ночи встать и обсуждать
мироздание,
глупо - и все! - тоже повысил голос Николай, - Хочу спать, Грачевский, ты же
хотел спать!
- Я хочу, чтобы ты один раз принял меня всерьез! Понимаешь, я есть, я
существую. И
таких, как я, много. Нас больше, возьми себе это в свою проклятую башку! - голос
Грачевского неожиданно приобрел маслянистую бархатистость. - Как же! У него уже
сверхновое устройство готово, вот-вот и подпрыгнет к самой луне. Как же! Он и
сам туда готов
отправиться, проходит усиленную подготовку, экзамен на биологическую прочность!
Для него
уж институт упакован в цветной целлофанчик! Из грязи... сразу в главные
конструкторы! Я
только недавно в министерстве был, наслышался восторгов в твой адрес! Слушай,
Дерюгин, а
не схватишь ты от такого обилия несварение желудка? А? Нам тоже что-нибудь нужно
оставить... какой-нибудь кусочек сыру? Не кажется ли тебе, что право одного за
счет других -
чистой воды фашизм?
Николай, слушавший его со скучающей, безразличной улыбкой, расхохотался.
- А тебе не кажется, что ты уже не отличаешь мысли Карла Маркса от своих
собственных? Нет, не кажется? - весело допрашивал он Грачевского. - Что ты,
друг, - мне
жизни даже маловато! Мало, понимаешь? Я жадный, Грачевский, ты это твердо знай.
Я хочу в
одну свою несколько жизней вместить. Ты вон ко мне все примериваешься,
присматриваешься
- зря время теряешь... Ты лучше по кабинетам ходи, ходишь, и правильно, и
молодец! Это
прямое твое призвание! И самое что ни есть время. Сейчас ведь кто к начальству
за советом не
ходит, его сразу - бац! - в разряд безынициативных со всеми вытекающими! Ты
правильно
живешь, Грачевский, не знаю, что тебя сегодня разбирает. - Николай сердито
зевнул. -
Потом, знаешь, Грачевский, с тобой всмятку скучно, все какие-то обиды, обиды...
Зачем?
Не ожидая ответа, он сел в машину, захлопнул дверцу, опустил стекло.
- Подвезти, Грачевский?
- Езжай к черту, - от души пожелал тот и остался стоять посреди улицы.
Николай рванул машину на зеленый свет и стремительно исчез в темном провале
улицы,
но, проехав квартала два, сбросил скорость. Т
...Закладка в соц.сетях
